Назад Том 1 · Глава 124

На двенадцатый день я перечитал записи про Опоки подряд, чтобы свести в одно.

Набралось за одиннадцать дней больше, чем я ждал: устройство очереди, неделимый двор, ледник, засол, кровли, кузница, бирки, игра, разбор спора памятью, цены на обувь и прут, а сверх того имена. Вышло страниц одиннадцать мелко, и я начал их сводить, и на третьей странице остановился.

В своде обнаружилась дыра, и проделал её я сам.

Про деревню я трижды, в разных местах, написал, что её нет ни в одной книге.

Написанное верно. Кружная дорога в станционной книге не значится, гребень не лежит ни в одном уезде, и между трактом нижнего и трактом верхнего в книге пусто. Деревни в сорок дворов там нет, хотя дворов не менее десяти, то есть по правилу книги ей там быть положено.

Всё это я проверил сам, на второй вечер, по книге писаря.

И всё-таки свод не сходился.

Не сходился он вот в чём.

Обозы стоят тут по четыре дня и по шесть, а нынче стоят двенадцатый. Обоз записан весь, от выхода до прихода: он вышел по листу, он придёт по листу, и между выходом и приходом он где-то ночевал, и ночёвки эти содержатель станции пишет, потому что за перегон отвечает он. Выходит, что в станционных тетрадях верхнего и нижнего трактов деревня Опоки поминается всякий год по многу раз, и поминают её там задержкою: обоз такой-то стоял шесть суток за распутицей.

Место, которого нет в книге мест, поминается в тетрадях перегонов постоянно.

Державе деревня эта известна, и давно, а графы для неё просто не завели.

Всё это я разобрал за четверть часа и остался недоволен.

Разобрал я устройство бумаги и не разобрал устройства людей. Деревня, про которую в тетрадях пишут двадцать раз за год, живёт под чужим пером и об этом не знает, либо знает и что-то с этим делает. Первое было бы простодушием, а простодушия за одиннадцать дней я тут не встретил ни в чём, вплоть до того, как тут кроют кровли и как объявляют неправду за доскою.

Я оделся и пошёл к Аппию.


Сидел он в сенях, на низкой скамье, и вязал корзину.

Прут у него лежал в кадке с водой, отмокал, и он брал оттуда по одному, стряхивал и гнал вкруговую, и пальцы у него работали сами, а глаза смотрели на меня. Корзина шла ходко и шла ровно, и я видел, что он мог бы вязать её в темноте.

«Я спросить пришёл».

«Спрашивайте, господин».

Начал я издалека и начал с того, что мне и вправду было любопытно.

«Обозы у вас стоят подолгу. Про это на станциях пишут».

«Пишут».

«Вы знаете?»

«Знаем». Он перехватил прут. «Оттого и сами говорим».

Тут я сел на скамью против него и оставил все свои заходы.

«Что говорите?»

«Кто прошёл. С обозом передаём, на станцию. Вниз на Кривую, а вверх на первую, которая за выходом».

«Про всякого?»

«Про всякого, кто у нас ночевал».

Спросил я, как это выглядит, и он рассказал, не отрываясь от прута.

Слов немного. Прошёл такой-то, зовут так-то, шёл туда-то, ночевал у нас, ушёл тогда-то. Возчик везёт это в голове, потому что писать некому, и отдаёт содержателю при расчёте, когда меняет лошадей или платит за овёс. Содержатель слушает и пишет в свою тетрадь. Бывает, что не пишет, и тогда деревня про это не знает и узнать не может.

«И он берёт?»

«Берёт. Ему же легче».

«Отчего легче?»

«С него спрашивают за перегон. А тут ему говорят даром».

Тогда я задал главный вопрос.

«Зачем вам это?»

Аппий положил прут на колено и в первый раз за разговор поднял голову.

«Чтоб не искали».

Объяснял он долго и хозяйственно, от первого слова до последнего.

«Дорога дурная, господин. По ней пешие ходят».

«Ходят».

«Пеший зимою сядет и не встанет. По весне его найдут в низине, под гребнем». Он потянул из кадки новый прут. «Которого найдут».

«И часто?»

«Не часто. За мою память четверо».

Про четверых я спросил, и он назвал всех, не задумываясь и не считая по пальцам.

Возчик, отбившийся от своего обоза в метель на втором году его старостования, и его нашли в апреле в трёхстах шагах от дороги, и хоронили сами, и хоронили в деревне, потому что везти было некуда. Старик с точильным колесом, заходивший сюда лет десять кряду, и того нашли осенью. Двое из одного года, оба весной, и про тех он сказал коротко, что один был пьяный, а второго занесло на низине вместе с лошадью.

«Всех четверых мы и хоронили».

«Где?»

«За выгоном. Там у нас чужие лежат отдельно».

Следующее он сказал спокойно.

«Пропадёт человек, и станут искать. Искать станут там, где его живым видели в последний раз».

«А видели тут».

«Тут». Он повёл прутом вкруговую. «И если из деревни за сорок лет никто ничего никогда не говорил, так приедут и станут смотреть. И смотреть будут долго. И найдут не его».

«А что найдут?»

«Нас, господин. И запишут».

Потом он добавил: «А как говорим, так не приезжают».

«Совсем не приезжают?»

«Приезжали. Давно».

Я это отметил, хотя сомнения у меня не было.

Отметил я оборот. Старик закрывает словом «давно» второй раз при мне: в первый раз он закрыл им вопрос про человека, который не уходил и не работал, в ту же секунду переведя разговор на тёс. У всякого, кто много говорит с чужими, есть две или три такие затычки, и ставит он их не думая, и по ним его можно читать, как по руке за доскою. У этого затычка одна и короткая.

Записал я это в тот же вечер отдельной строкой, как записывают речевую привычку.

И объяснил её возрастом.


Про тот приезд я всё-таки спросил. Рассказывал он охотно и длинно.

Было это ещё при его отце. Пропал на дороге человек при службе, и его хватились скоро, и приехали трое от уезда, верхами, и с ними писарь. Стояли они в деревне четыре дня. Ходили по дворам, смотрели в клети, спрашивали всех по одному и спрашивали по два раза и по три, и сличали ответы между собою.

«И что?»

«Ничего. Он до нас не дошёл, его после нашли ниже, у брода».

«А четыре дня зачем ходили?»

«Так им сказать-то было нечего». Он пожал плечами. «Мы тогда молчали. Не заведено было».

С той поры и завели, ещё при отце его, сорок с лишним лет назад.

Число это я отметил, ибо оно тут третье по счёту. Дороге сорок лет. Деревня живёт тихо сорок лет. Порядок с передачей слова заведён сорок с лишним. Совпадение объяснилось легко, само собою: всему причиной кружная дорога, и деревня завелась на ней заново в тот год, когда по гребню пошли обозы, и всё, чем она нынче живёт, начало считаться с того же года.

Объяснение хорошее, и я его записал.

Несведённым в нём осталось одно, и я отложил это на после. Деревня стоит на гребне много дольше сорока лет, ибо дворы тут старые и выгон вытоптан не в одно поколение. До кружной дороги она чем-то жила, и чем именно, я за двенадцать дней не спросил ни разу.

Дальше я расспрашивал про самый порядок.

С той поры он не менялся ни разу. Говорят всегда одно и то же и теми же словами. Говорят про всякого без разбора, и про тех, кто шёл вверх, и про тех, кто шёл вниз, и про тех, кто ночевал одну ночь, и про обозных, хотя за обозных отвечает лист. Не говорят ни о чём, кроме прохода: ни кто чем торговал, ни кто с кем поругался, ни кто сколько выпил.

«А если некому передать?»

«Ждём. Придёт обоз, тогда и передадим».

«Хоть до весны?»

«Хоть до весны. Скажем, что осенью прошёл, они и запишут осенью».

Вот на этом месте я и остановился, потому что услышал то, за чем шёл.

Станционная тетрадь в этой части пишется с их слов и ниоткуда больше. Проверить в ней нечего: содержатель не видел проходившего, возчик не видел, как тот уходил, а деревня говорит про него всё, что о нём будет известно державе вообще. Число ставится то, какое сказано. Имя ставится то, какое сказано. Направление ставится то, какое сказано.

Устройство это я знаю хорошо, притом со стороны тех, кто его строит.

Держава видит в человеке только записанное.

Живого человека стол не видит никогда и не может видеть: он видит строку в росписи, строку в приходской книге, строку в разнарядке и строку в тетради перегона, и строки эти лежат в четырёх разных местах, и никто никогда не сводит их в одно, потому что сводить их не велено и не нужно.

Для стола человек есть то, что о нём написано, и ничего сверх того.

Отсюда следует правило, которым я живу второй год и которое обошлось мне дороже всех прочих: сила тут в том, чтобы писать. Написавший строку сделал человека, какого стол увидит, и другого стол не увидит вовсе, хоть он стой у него под окном.

Деревня дошла до этого сама, лет за пятьдесят.

Дошла и держится.


За выгон я сходил в тот же день, до темноты, и сходил один.

Поле у них за околицей, на взгорке, и лежит оно как положено везде: общее, ровное, без насыпей и без всякого знака. Отдельная могила почитается притязанием на то, чтобы удержать долю при себе, и оттого по всей империи поле выглядит одинаково, то есть травой, под которой не разобрать ничего. Жреца тут нет сорок лет, и взноса за рассеяние тут не платят, а поле у них всё равно общее и скошено.

Я прошёл его из конца в конец и смотрел под ноги.

Читается такое поле просто, и читал я его не впервые.

Место, куда клали недавно, выдаёт себя года два подряд: земля садится неровно, трава над нею идёт гуще и темнее, и полосу эту видит всякий, кто знает, куда смотреть. Я обошёл поле дважды и нашёл три таких места. Одно свежее, осеннее. Два прошлогодних.

Три за два года.


Число это я держал в голове весь обратный путь, потому что знаю, каким оно бывает.

Вписанная деревня в сорок дворов кладёт в поле семь или восемь человек за год, и пятеро из восьми не доживают до двух лет, и числа эти из года в год стоят в уездных росписях всякого уезда, какой я читал, и уездный стол на них не смотрит вовсе, ибо смотреть там не на что. Тут за два года легло трое.

Объяснение у меня было готово прежде, чем я дошёл до ворот.

Едят они досыта, и едят мясо трижды в день, и я это вижу двенадцатый день своими глазами. Сытая мать доносит. Сытый ребёнок переживает вторую зиму. Деревня вне всякой росписи хоронит впятеро меньше вписанной деревни того же размера, и вот оно, самое сильное, что я про них записал за двенадцать дней.


Чужие лежат отдельно от поля, шагах в сорока, ниже по склону.

Насыпи тут стоят, потому что чужого в общее поле не кладут: доля его не здешняя, и мешать её со своею деревня не станет. Насыпей четыре, старых и просевших, и лежат они в ряд, и на двух положено по плоскому камню. Ряд кончается там, где начинается нескошенная трава, и места за ним оставлено ещё.

Трава на всех четырёх скошена так же, как на общем поле.

Сосчитанное сошлось без остатка.

Аппий назвал четверых, и четверо лежат: возчик, точильщик и двое из одного года. Про деревню, которая хоронит чужих за свой счёт, кладёт их подле своего поля и косит над ними траву сорок лет подряд, в докладе пишут одно слово, и слово это «примерная».

Записал я и это.

Строка легла в ту же тетрадь, где у меня стоит ледник и очередь на кровли, последней за день.


Нумерия я нашёл во второй горнице, за его книгой, и спросил его про тетрадь перегона.

Он дописывал строку и поднял голову, только когда довёл её до конца. Привычка эта у него восьмой год, и я её знаю, и никогда его не тороплю.

«Как её ведут?»

«По дням, господин. Кто ночевал, сколько лошадей, сколько овса, что уплачено. И проходящие отдельно, внизу листа».

«Проходящих пишут все?»

«Кто как. Иной ленится. Строгий пишет».

Спросил я, читает ли эту часть кто-нибудь.

«Читают, когда спросят».

«А спрашивают?»

Нумерий подумал над этим дольше, чем думает обыкновенно: честно вспоминал.

«Я за восемь лет видел раз».

«Расскажите».

«В Остии, господин, на третий мой год. Из уезда писали, искали человека, купеческого приказчика. Содержатель поднял тетрадь за позапрошлый месяц, нашёл строку и отписал, что такой-то ночевал и ушёл поутру».

«И всё?»

«И всё. Больше не спрашивали».

Спросил я, сколько это заняло.

«Полдня, господин. Тетрадь под рукою».

«А если бы строки не нашлось?»

Нумерий подумал и ответил так, как отвечает всегда, без всякой оценки того, о чём говорит.

«Тогда бы поехали. Из уезда поехали бы, а после и надзорные, ибо приказчик при деньгах, и деньги чужие». Он поправил лист. «Строка нашлась, стало быть, человек прошёл. Куда он делся после, спрашивать уже не у кого: перегон кончился, и отвечает следующий».

Тут я и спросил его про наш собственный лист.

«Стоянку нашу вы как запишете?»

«Сколько простоим, столько и запишу, господин. С числами».

«А место?»

Он посмотрел в лист, потом на меня, и в первый раз за разговор ему понадобилось решать.

«Места такого в книге нет. Писать надо, где стояли, а такой деревни в книге нету». Он подумал. «Напишу на кружной дороге, по гребню. Так вернее, к ней не придерутся».

Я мог бы сказать ему одно слово, и он написал бы название.

Слово стоило бы мне полсекунды. Деревня Опоки, сорок дворов, на гребне между двумя уездами, и всякий, кто после прочтёт наш лист в Равенне, узнает, что такое место есть, и через год кто-нибудь доедет и посмотрит, и через два года там станет межа, а при меже роспись, а при росписи норма, и не станет ни тёса на кровлях, ни сапог на детях.

Решил я это ещё в первый вечер и проверил решение на третий, и доводы его не переменились.

«Пишите на кружной».


Потом я долго сидел один, и то, что у меня сложилось, стоит записать целиком.

Графа, которую заполнили, второй раз не читается никем. Читают пустую. Пустая графа есть работа, которую кто-то не сделал, и за неё спросят с того, кто отвечает за перегон, и оттого содержатель пишет охотно и пишет всё, что ему приносят даром. Заполненная графа есть работа сделанная, и закрывает она вопрос навсегда, потому что вопрос в державе закрывается тем, что на него отвечено, каков бы ни был ответ.

Деревня, которой нет ни в одной книге, кормит собою книги двух трактов сорок лет подряд.

И оттого в эти книги никто не смотрит.

Тогда я с удовольствием подумал про свою собственную работу.

Сеть моя в Равенне построена вокруг людей образцовых.

Есть у меня один такой, из младших при ведомстве мер, и он ходит на всякий разбор третий год подряд, и трижды выступал против собственного шурина, и говорил горячо и дельно. Бумаги у него в таком порядке, что их показывают новичкам. За три года на него не посмотрел никто ни разу, и не посмотрят и через двадцать лет, а через его руки у меня идёт половина того, что мне нужно знать про откупные дворы западного берега.

Держится это на одном: надзор превосходно замечает необычное и вовсе не умеет проверять содержание.

Я это знал, я это употреблял, и я полагал, что понял это лучше всех, кого встречал на этом берегу.

Тут сидел старик с корзиной, который додумался до того же за пятьдесят лет и никому об этом не рассказал.

Одно между нами и разошлось: я про свою сеть пишу, а он писать не умеет вовсе.


Гальба в тот день спросил меня, когда мы тронемся.

Спросил он утром, и я ответил, что по третьему морозу и не раньше, и что старший возчик обещает дня через три или четыре, если продержится. Гальба выслушал, кивнул и отошёл.

Вечером он спросил ещё раз.

«Когда тронемся, господин?»

«Я вам утром сказал».

«Сказали». Он постоял. «Три дня, стало быть».

«Три или четыре. Как мороз».

Он кивнул и пошёл проверять лошадей, хотя лошадей проверял час назад.

Вопрос был тот же, слово в слово, и ответ мой был тот же.

За два года он не переспросил меня ни разу ни о чём. Спрошенное он держит в голове и второй раз не тратит, и привычка эта у него от службы: кто переспрашивает начальство, тот показывает, что слушал невнимательно.

Гальба не позволяет себе такого и теперь, когда мы двенадцать дней сидим в чужой деревне и никакого начальства тут нет.

Я посмотрел на него внимательно и не нашёл в лице ничего.

Списал я это на возраст.

Человеку семьдесят, и он двенадцатую ночь спит на полу в чужой горнице, и всякому старику в такой жизни хочется знать срок.


К вечеру Аппий пришёл ко мне сам, с просьбой.

Просьба была первая за двенадцать дней, и уже поэтому я её запомнил.

«Господин. Вы как поедете, вниз или вверх?»

«Вверх. Нам на тракт».

«Тогда до первой станции. Передадите содержателю?»

Я спросил, что передать.

«Что пеший прошёл. Талл, молотильщик. Ночевал у нас, ушёл восьмого, шёл в уездный город наниматься».

«И всё?»

«И всё. Он и запишет».

Повторил я это вслух, чтобы запомнить, и повторил дважды.

Аппий послушал, как я повторяю, и поправил меня один раз: не «шёл в город», а «шёл в уездный город наниматься», ибо в городе он мог бы и жить, а тут сказано, зачем он туда шёл. Поправка была верная. Со словом «наниматься» строка объясняет сама себя, и содержатель, дописав её, не станет думать о ней ни минуты.

Старик, который не умеет писать, выправил мне формулировку.

Я согласился и записал на обрезке, чтобы не забыть.

Обрезок этот я положил в дорожные бумаги, туда же, где лежит лист с именами.

Лист лежит там с девятого дня, и в нём девять имён, и девятое стоит последним: Талл, молотильщик, сорока с небольшим, ходит без двора. Записал я его вчера вечером и не знал зачем.

Нынче я написал то же имя во второй раз.

Во второй раз я знал зачем, и знал точно.