Назад Том 1 · Глава 121

На шестой день возчики взялись за колёса, потому что делать всё равно было нечего.

Заднее колесо третьей подводы ходило в ободе с самой Кривой. Обод у него разошёлся в двух местах, шина села неплотно и стучала на каждом повороте, и старший возчик третью неделю говорил, что дотянем, и третью неделю слушал этот стук. Нынче у него вышло шесть свободных дней и кузница в двухстах шагах.

Кузница стоит на выходе из деревни, у самой дороги.

Стоит она там по делу: всё, что едет, останавливается у кузнеца, а кузнецу нужен ветер и нужно место, где искра не достанет соломы. Крыша на ней тесовая, как и везде тут, а стены сложены из плах и снизу обмазаны глиной.

Кузнеца зовут Марцелл.

Лет ему под пятьдесят, и половину этих лет он простоял у горна, и по нему это видно: правое плечо выше левого, кисти толстые в запястье, на левой руке нет двух ногтей и не будет. Глаза он щурит постоянно, и солнце тут ни при чём.

Работает он с двумя сыновьями.

Старшего зовут Плавт, ему семнадцать, мех он держит ровно, без рывков, а мех у них старый, двойной, и ровно держать его трудно. Младшего зовут Русон, ему девять, и он подаёт, носит воду и выгребает окалину, и в кузнице он с четырёх лет.


Я пришёл смотреть и пробыл там до темноты, и назавтра пришёл опять.

Хожу я в такие места везде, где стою дольше двух дней. Повелось это с первого моего лета, когда я понял, что ремесло объясняет уезд лучше всякой ведомости. Марцелл на меня не оглянулся и не поклонился, и работу из-за меня не переменил.

Осадить шину на обод берутся вчетвером.

Шину греют кругом, на открытом огне, а не в горне, ибо в горн она не входит. Греют до тёмно-вишнёвого и не выше: перегретая садится слишком туго и рвёт обод на первой же кочке. Горячую надевают на колесо, бьют по всему кругу разом, и, покуда бьют, третий льёт воду, и шина, остывая, стягивается и садится намертво.

Колесо лежит в это время на железной плите, вкопанной в землю.

Плита эта у них единственная, и досталась она от старого моста, и Марцелл сказал про неё, что купил её за две подковы и четыре гвоздя у человека, который не знал, что везёт.

Четвёртым у них в тот день стоял я, и стоял на воде.

Работа тут не хитрая: держишь ведро с ковшом и льёшь на шину следом за молотом, по кругу, ровно, покуда идут по кругу. Хитрость в одном, и мне её назвали прежде, чем я взялся: лить надо всюду одинаково и не задерживаться нигде. Остывшая раньше своего места стягивает обод неровно, и колесо после этого уводит, только вёрст через пятьдесят.

Первый круг я прошёл скверно.

У спицы, куда лилось мимо, я задержался секунды на три, и Марцелл сказал одно слово, не поднимая головы.

«Ровнее».

Второй и третий круги я прошёл верно, и мне сделалось от этого приятно, и я это отметил.

За год в низовьях меня хвалили человек тридцать, и всякий хвалил меня за бумагу, и всякая похвала стоила ровно того, во что мне обходилось молчание в ответ. Тут мне не сказали ничего. Тут мне сказали одно слово в первый раз и не сказали ничего во второй, и второе молчание я принял за похвалу и обрадовался ему больше, чем тридцати прежним.

Колесо вышло хорошее.

Стука в нём не стало, и до самой Равенны оно шло молча, и я всякий раз, проходя мимо третьей подводы, про это вспоминал.


Говорит Марцелл мало, больше числами.

Я спросил, сколько работы у него за год, и он ответил, не задумываясь и не прикидывая.

«Десятка три или четыре за год».

«И это на кружной дороге?»

«На ней. В сухое время тут не едет никто, господин. А как развезёт да паром снесёт, так все разом и пойдут, и по весне, и по осени».

Я спросил, все ли останавливаются, и он посмотрел на меня как на человека, сказавшего глупость.

«Все. Дорога дурная, идут по ней гружёные, и, покуда сюда доползут, у них либо шина, либо чека, либо подкова». Он взял другой прут. «Мимо за двадцать шесть лет прошли двое. Оба весной, оба порожняком».

Дальше я спросил про железо, и тут он говорил уже охотно.

Железо ему возят снизу, крицами, и крицы идут разные: всякую надо пробовать, ибо в одной жила лежит ровно, а в другой сор, который в готовой вещи откроется через год. Пробует он на излом и по звуку. Сталь он варит сам, но редко, потому что дорого: на лемех сталь не кладут, кладут на топор, на нож и на тележную чеку, которая ходит всухую и стирается.

«Дорого выходит?»

«Клинок стоит лошади. Я клинков не делаю».

Тут он сказал первое, что я записал.

«Обод я вам осажу за день. Только колесо у вас худое не потому».

«А почему?»

«Ступица разбита. Обод сядет и продержится до Равенны, а после снимать и ставить новую».

Я спросил, сколько будет стоить новая ступица, и он назвал цену, какую я после проверил в Равенне и нашёл верною до монеты.


Бирки у него висят на стене над наковальней, связкой. Заметил я их на второй день. Палочки в ладонь, с зарубками по ребру, и всякая расщеплена вдоль, и одна половина у него, а другая, надо думать, у заказчика. Счёт такой держат по всей империи там, где не пишут: зарубкой метят работу или железо, и, сложив половинки, спорить уже не о чем.

Спросил я, сколько их у него.

«Не считал. Висят, покуда не рассчитаются».

«А если рассчитались?»

«Жгу».


Тем же вечером он жёг и при мне, безо всякой торжественности.

Пришёл мужик, отдал ему что-то в тряпице, Марцелл посмотрел, снял со связки палочку, сложил с той, что принёс мужик, провёл пальцем по зарубкам и бросил обе в горн. Заняло это меньше минуты, и никто из них не сказал ни слова, кроме того, что мужик, уходя, попрощался.

Стоял я и думал, что в деревне, где нет ни одной бумаги, счёт всё-таки есть. Иначе и быть не может. Ремесло без счёта не стоит: кузнец, который забыл, кому он должен железа и кто должен ему работы, разорится в одну зиму. Бумаги тут не нужно: бирка делает то же самое дешевле, и спор по ней кончается сложением половинок, а не чтением.

Записал я и это, причём с удовольствием.


Русон, которому девять, объяснил мне, как узнают готовое железо.

Спрашивать не пришлось: я стоял и смотрел, а он в кузнице шестой год и уже знает больше меня.

«Вот когда оно вишнёвое, тогда гнуть. А ковать когда как солома».

«Как солома?»

«Ну жёлтое. Светлое. Если белое пошло, то поздно, оно горит».

Он показал мне на поковке, и показал верно.

Проверить я это мог одним способом: смотреть, что делает отец, и слушать, поправит ли он. Марцелл не поправил ни разу, и на третьем объяснении сказал через плечо одно слово.

«Ещё не жёлтое».

Русон посмотрел, согласился и стал ждать, молча и не переминаясь. Ждать он умеет лучше, чем я в его годы.


Жену Марцелла зовут Веттина.

Приносила она обед в кузницу дважды, и оба раза вошла, поставила и вышла, и не сказала ни ему, ни мне ни слова.

Уходя, она всякий раз собирала вчерашнее и считала.

Считала она глазами и по счёту: миски, ложки, кринка, тряпица. На второй день тряпицы не хватило, и она постояла секунды три, нашла её на наковальне под поковкой, забрала и ушла, и никому ничего не сказала. Мелочь эту я отметил, потому что счёт узнаю всюду.

Женщина она сухая, лет сорока с чем-то, ходит быстро. Про неё я знаю два обстоятельства, и оба от мальчишки: что она держит при доме огород лучше всех в деревне и что второй её сын родился в дороге, когда они ехали сюда.

Ехали, стало быть, откуда-то.

Спросил я Марцелла, давно ли он тут, и он ответил, что двадцать шестой год, и что взяли его сюда из уездного города, потому что своего кузнеца у них не было, а ковать надо.


Одну вещь я сообразил только на шестой вечер.

За шесть ужинов в старостином дворе перебывала, надо думать, половина деревни. Приходили с работы, садились, ели и уходили. Я к тому времени запомнил десятка полтора лиц и с иными уже здоровался.

Никого из кузнецова дома за столом не было ни разу.

Ни Марцелла, ни Веттины, ни Плавта. Русон забегал, но забегал за Плавтом и ел на ходу у двери, и его не звали и не удерживали.


Спросил я об этом Марцелла на другой день, между делом, будто о пустяке.

«Вы за общий стол не ходите».

Он выправлял в тот час гвоздь и гвоздя не отложил.

«Мы у себя едим».

«Всегда?»

«Всегда».

Я не стал тянуть: человек, который отвечает двумя словами дважды подряд, третий раз не ответит вовсе.


Про них Аппий заговорил сам, вечером. Повода к тому не было никакого.

«Марцелл у нас особняком живёт. Вы не серчайте, если что».

«Я не серчаю».

«Ремесло. Он от земли не кормится, и сход ему не указ, и мы его не трогаем». Он подумал. «Он нам нужен. Без кузнеца тут никак».

Объяснение это я взял и уложил, и уложилось оно легко.

Ремесленник в деревне всегда стоит наособицу, и дело тут не в злобе. Земли он не пашет и в переделе не участвует, доля его в горне, и сход ему решает мало. Кормится он с проезжих и с заказа, и общее ему не кормилец, и оттого выгода у него своя, и совпадает она с деревенской не всегда. Такое я видел в низовьях у бондарей, у смолокуров и у лодочников, и везде оно выглядело одинаково: человек полезный, свой не до конца, и все это знают и никто на это не сетует.

Деревня, которая терпит у себя такого и не выживает его, поступает разумно.

Отметил я и это, и отметил в их пользу.


Аппия я увидел за работой на восьмой день, и работа у него была та, ради какой его и держат. Пришли к нему двое и привели с собою третьего, и спорили они про ивовый прут. Прут тут режут зимою по низинам, всей деревней, и очередь на резку идёт по дворам, как идёт у них очередь на всё. Очередь эта третий год сбивалась, и нынче дошло до того, что двое встали на один участок.

Аппий выслушал обоих и не сказал ни слова до конца.

Разбирал он так.

Сперва он спросил у первого, когда тот резал в последний раз, и первый ответил, что в позапрошлую зиму, после Опекунова двора. Потом спросил у второго, и второй сказал, что тоже после Опекунова, только в прошлую. Тут они и заспорили заново, потому что оба помнили одно и то же и помнили по-разному.

Аппий позвал четвёртого, того, кого звать никто не думал.

Позвал он старика от соседнего двора и спросил у него совсем другое: в какую зиму у него пала корова. Старик сказал. Аппий спросил, кто резал прут в ту зиму, и старик назвал имя не задумываясь, ибо в ту зиму ему было не до прута и он запомнил, кто приносил.

Спор кончился за минуту, и обиженных не осталось.

Я стоял и смотрел на способ.

Способ у него был один и единственно тут возможный. Бумаги нет, записей нет, и сослаться не на что, и потому спорят тут о том, что было, а было оно при всех. Память двоих разошлась, и Аппий не стал выбирать между ними и не стал решать властью, ибо власти у него нет никакой. Он нашёл третью память, которая держится на мёртвой корове и к пруту отношения не имеет, и приложил её к спору сбоку.

Так разбирают дела там, где у всех одно прошлое.

Работает это хорошо, быстрее всякой ведомости. Предел у него один, и я увидел его в ту же минуту: держится оно, покуда живы те, кто помнит. Деревня, разбирающая свои дела памятью, не умеет ничего передать наружу и не умеет ничего доказать чужому. Всё, что она знает, она знает про себя, и знание это умирает вместе с нею.


Дети ходили за мальчишкой, а не за мной, и ходили дня с третьего. Чужого взрослого господина тут не боятся, но и не липнут к нему, ибо со взрослым скучно. Мальчишка другое дело: ему пятнадцать, он ест с ними, он ходил в сарай мездрить и он умеет две вещи, которых они не умеют, то есть плавать по-низовому и свистеть в два пальца.

Ходило их за ним человек пять или шесть, и всех я не разобрал.

Разобрал одну, потому что она ходила и на четвёртый день, и на пятый, и на шестой. Зовут её Матия, лет ей семь, и она из двора через два от нашего.


Спросила она у меня один раз. Про лошадей.

«А у вас которая лошадь ваша?»

«Никакая. Они казённые».

Она подумала над этим долго, секунды четыре, и, надо думать, решила, что я беден.

«У нас тоже нету. У нас волы».


Больше она со мною не заговаривала и ходила за мальчишкой.

На шестой день она принесла ему в тряпице печёной репы, и он съел, и она сидела рядом и смотрела, как он ест, и не говорила ничего. Смотрел я на это из-за угла и стоял дольше, чем следовало.

Записывать про неё нечего.

Я всё-таки записал имя и двор, а зачем я это сделал, в тот вечер не понял.


На седьмой день старуха сама позвала меня от печи, рукой.

Сидит она там всякий вечер и всякое утро, и за шесть дней я собирался подойти трижды и трижды не подошёл. Нынче подходить не пришлось: я вошёл в горницу, она подняла руку и согнула палец, и я пошёл, как пошёл бы всякий.

Зовут её Криспина.

Лет ей под шестьдесят, и в деревне она не самая старая, а самая старая из тех, кто помнит. Сидит она на лавке у печи, с той стороны, где теплее, ноги держит на скамеечке, и руки у неё лежат на коленях и не шевелятся, и по рукам видно, что работала она ими лет пятьдесят и перестала недавно.

Начала она без всякого захода.

«Хлеб-то всё так же вывозят?»

Вопрос был не тот, какого я ждал, и я переспросил, чтобы понять, про что она.

«По разнарядке. Как тогда».

Ответил я ей полно и честно: врать тут было незачем.

Хлебная норма стоит в уездной росписи и берётся с двора по числу душ и по земле, и берут её всякий год, и в первый год после новой поверки берут обыкновенно больше, потому что число душ в новой росписи выходит крупнее прежнего, а норму считают по нему. Недобор с уезда взыскивают с уезда, и уезд разверстывает его по волостям, а волость по дворам, и на всяком колене число делается твёрже.

Она слушала не перебивая и смотрела в печь.

«Стало быть, так же».

«Так же».

Дальше она спросила второе, и второе было главным.

«А тогда с кого спросили?»

Я не понял. Она объяснила коротко и без выражения, будто называла даты.

«В ту зиму. Хлеб увезли осенью, дорогу занесло, помощи не пришло. С кого потом спросили?»

Отвечал я минуты три, и отвечать было неприятно.

Спросить было не с кого. Роспись была новая, брали по ней с запасом везде, и не по злобе, а потому, что первый год всякой новой бумаги идёт с запасом: тот, кто пишет норму, отвечает за недобор и не отвечает за перебор. Разнарядку писали в уезде люди, которые тут не бывали. Дорогу занесло без чьего-либо участия. Уездный стол стоял в четырёх днях, и прошения от них не поступило, а без прошения стол не движется вовсе.

Всякий из них сделал своё и сделал верно.

Из верных действий вышла зима, в которую никто не приехал, и виноватого в ней нет ни одного, и потому спросить было не с кого, и никого не спросили.

Она дослушала до конца и кивнула.

«Я знаю».

«Знаете?»

«Я это у всякого спрашиваю, кто тут ночует. Который год спрашиваю».

Тут я и задал ей свой вопрос, и задал его прежде, чем подумал.

«Зачем, если знаете?»

Она повернула голову и посмотрела на меня так же, как смотрела все шесть вечеров: не враждебно и не с любопытством.

«Смотрю, стоит ли с человеком говорить».

«И как?»

«Ещё не знаю».

На том разговор и кончился, потому что вошла Ларция с водой и старуха замолчала.

Молчала она после весь вечер и на другой день тоже. Я подходил ещё раз, и она вежливо ответила мне про погоду, и стало ясно, что подходить второй раз без её зова незачем.

Одно я из этого вынес наверное.

За восемь дней в Опоках у меня не попросили ничего и не спросили почти ничего. Спросили двое: девочка семи лет про лошадей и старуха про хлебную норму. Из всей деревни вопрос ко мне нашёлся у самой малой и у самой старой, а у тех, кто между ними, не нашлось ни одного.


Вечером я сел и записал день, и запись вышла не такая, как выходит обыкновенно.

Обыкновенно я пишу устройство: что почём, кто кому подчинён, откуда идут деньги и где лежит графа. Так я писал весь год, и так написал про Опоки в первый же вечер, и после дописывал четыре дня.

Нынче я написал список.

Аппий, староста. Ларция, вдова брата его, солит. Марцелл, кузнец, двадцать шестой год, взят из уездного города. Веттина, жена его, огород. Плавт, семнадцати лет, у меха. Русон, девяти лет, знает железо по цвету. Криспина, под шестьдесят, в ту зиму ей было тринадцать. Матия, семи лет, двор через два от нашего.

Восемь имён.

Дописав, я посидел над листом и разобрал, что сделал.

За год в низовьях я записал имён десятка полтора, и все они были при должности: старшина, содержатель, служитель, приказчик, весовщик. Имя ложится в мою бумагу тогда, когда человек мне зачем-нибудь нужен, и всякое из тех пятнадцати можно проверить по другому листу, ибо все они где-нибудь записаны и без меня.

Эти восемь не записаны нигде.

Ни в росписи, ни в приходской книге, ни в станционной, ни в разнарядке. Про Русона, которому девять лет, в империи не существует ни единой строки, и не будет существовать, покуда кто-нибудь не приедет и не проведёт межу.

Лист, который лежит у меня нынче в дорожных бумагах, стал первой бумагой об этих людях за сорок четыре года.

Написал я его не по делу и не для доклада, и никому его не покажу.

Я знаю, зачем пишут имена. Я год доказывал это сам, на садках, на приходских реестрах и на кулачном дворе, и доказал с удобной стороны: имя записывают затем, чтобы человека после нашли.

Тут я написал восемь имён и не знаю зачем.

Лист не выбросил.