Заморозок не пришёл и на четвёртую ночь.
Небо к утру затянуло ровно, без просвета, и старший возчик посмотрел на него, ничего не сказал и пошёл чинить упряжь, а чинят упряжь тогда, когда впереди стоянка. К полудню стало ясно, что мы тут ещё дня три.
Аппию я сказал об этом сам.
Он выслушал, кивнул и спросил, не надо ли нам второй горницы, и я сказал, что не надо, и он не настаивал.
Мальчишка ходил в кладовую носить и на четвёртый день принёс оттуда отчёт.
Отчётов его я не прошу. Он их даёт сам всякий раз, когда его куда-нибудь пускают, и за год я выучил, что ходит он туда, куда меня не позовут.
«Там мясо в трёх местах. В клети солёное, в бочках. В сенях сушёное, висит. И копчёное отдельно, там дым идёт».
«Много?»
«Бочек пять. В сенях два ряда, ряд в шесть шагов».
Он подумал и прибавил сам, уже в дверях.
«А ещё у них яма за деревней. Со льдом. Туда по лестнице лезут».
«Ты лазил?»
«Дважды. Соль носил и кадку пустую выносил».
Хозяйку нашего двора зовут Ларция.
Лет ей под сорок, она вдова старшего брата нашего хозяина и живёт при нём с тремя детьми, и хозяйство женское во дворе ведёт она, а не хозяйская жена, потому что руки у неё лучше и потому что так положил сход. Сказал мне это мальчишка, которому она третий день даёт работу и за работу кормит отдельно.
Я попросил показать мне ледник.
Она вытерла руки и сказала, что покажет после полудня, когда управится, и попросила взять фонарь, ибо своего у неё нет и они ходят с лучиной, а с лучиной там неудобно.
Меня туда пустили.
Я записываю это отдельной строкой, потому что во всём, что было после, ничего не значит столько, сколько эта.
Меня туда пустили, и пустили без единого вопроса, и пустила меня женщина, которая знала, кто я, с первого вечера.
Лежит яма за деревней, на северном скате, там, где зимою дольше держится тень.
Сверху накат из плах, и присыпан он землёй и дёрном, и с дороги его не отличить от бугра. В нём лаз с крышкой на кованых петлях, и крышка тяжёлая, в две доски, с песком между досками, и поднимают её за железное кольцо вдвоём. Ларция подняла её одна.
Лестница в семь ступеней, и ступени вытоптаны посередине до полукруга.
Вытоптать дубовую ступень до такого нельзя ни за десять лет, ни за двадцать, и, спускаясь, я отметил это с уважением, ибо люблю вещи, по которым виден срок.
Внизу стоять можно не сгибаясь, и я проверил это первым делом, потому что вырос в комнатах и меряю всякое место ростом.
Холод там другой, чем наверху. Наверху стоял слабый мороз с оттепелью, сырой и липкий, какой лезет под ворот и держится в платье весь день, а внизу лежал холод сухой, тяжёлый и ровный, как в каменном погребе к февралю. Он садился на плечи и держал, и через пять минут я перестал чувствовать тыльную сторону рук, и через десять начал переступать с ноги на ногу, не замечая, что переступаю. Пар изо рта шёл и стоял на месте, потому что ходу воздуху тут не было никакого. Фонарь давал круг шагов в пять, и дальше круга стены видно не было, а была темнота, и в темноте что-то занимало место, и место это было занято до самого наката.
Пахло там холодом, соломой и солью.
Мяса в таком холоде не слышно вовсе, и всякий, кто заходил в хороший ледник к концу зимы, знает это: солёное лежит без духа, и хозяйка ходит туда с открытой посудой и не морщится, и, если в леднике чем-нибудь пахнет, значит, он худ и хозяйка его упустила. Тут не пахло ничем. Я стоял в яме, полной мяса, и слышал солому.
Стены выложены камнем насухо, и камень подобран плоский, и кладка идёт ровно на высоту человека.
Между камнем и льдом набита солома, и лёд стоит по трём стенам от полу до наката глыбами в локоть, и глыбы обколоты по краям и пересыпаны соломой слоями. Лёд берут зимою с низинного пруда и возят по санному пути, и возит его вся деревня по очереди, как по очереди тут делают всё. Работа эта тяжёлая, идёт она в самый мороз, и всякий год её надо делать заново, потому что к августу от прошлогоднего остаётся треть. Сорок дворов держат этот лёд сорок лет и не поссорились из-за него ни разу, и на всём западном берегу я такого не видел ни в одной деревне, а видел в двух богатых усадьбах и на трёх станциях.
Пол настлан плахами, и плахи идут с уклоном к середине.
Посередине, вдоль всей ямы, лежит жёлоб, выдолбленный в бревне, и уходит он в угол, в каменную дыру, а за дырой слышно, как капает. Стёсан он изнутри гладко и сведён на нет к выходу, чтобы не застаивалось. Я присел и посветил в него, и жёлоб был вымыт до светлого дерева, и стенки у него были светлее краёв, и светлее они оттого, что их трут, и трут часто, и трут щёткой, а не тряпкой. В нём не стояло ничего.
«Кровь сходит сама», сказала Ларция сверху. «Я потому и просила с жёлобом сделать. Прежде в таз брали, а таз не всегда успеешь».
«Кто делал?»
«Марцеллов отец делал, а Марцелл чинил. Тут всё он чинит».
«Давно?»
«Жёлоб-то? Жёлоб при мне уже был».
У дальней стены стоял стол: плаха в две ладони толщиной на четырёх стояках, вкопанных в пол.
Вытерт он был добела.
Дерево, по которому долго работают ножом и которое после всякий раз моют, садится и делается волнистым: твёрдые прожилки стоят, мягкое между ними выбирается, и поверхность идёт мелкими грядками, и грядки эти чувствуешь ладонью, а глазом не видишь. Я провёл по нему рукой и провёл вдоль и поперёк. Грядки были глубокие, в полноготка, и шли они по всей плахе ровно, без вытертого пятна посередине, а вытертое пятно посередине бывает у всякого стола, за которым работают изредка. За этим работали по всей длине. По краю плахи шёл второй жёлоб, и выбран он был вдоль и сведён на угол, а под углом в полу сидела воронка, и от воронки под пол уходила глиняная труба.
Столу этому было больше лет, чем мне в обеих жизнях, и работали за ним каждый год.
На полке над столом лежали топор и три ножа.
Топор был колун малый, с коротким топорищем, каким разбивают суставы, и обух у него был сбит и расклёпан. Ножи лежали в ряд по росту.
Первый широкий, шкурный, и такой я видел у всякого мясника.
Второй узкий, и вот он меня и остановил.
Нож, которым работают у кости, точат с одной стороны, и всякая точка снимает с полотна волос.
Через десять лет полотно уходит на четверть, через двадцать нож делается похож на серп, и мясник его выбрасывает и берёт новый, потому что узкий нож ломается у пятки. Этот был сточен так, что от прежнего полотна осталась половина. Линия у него шла ровным полукругом, без зазубрин и без выкрошенных мест, и заточен он был свежо, и свежая заточка на таком огрызке означает, что им работали на этой неделе. Рукоять была замотана в кожу, и кожа была не первая, ибо под нею проступала старая обмотка, а под старой ещё одна, и от этого рукоять раздалась и сидела в ладони толще, чем сидела бы новая.
Взял я его в руку и подержал.
Тот, кто точил этот нож, точил его тридцать лет, и ни разу его не бросил, и всякий раз заматывал рукоять заново.
«Хорош», сказал я.
«Хорош. Я другим и не режу».
«Свой?»
«Свекровин. Она мне отдала, как руки у неё стали».
Мясо висело на крюках вдоль двух стен, и крюки были кованые, разной работы, и сидели они в брусе, врубленном в кладку.
Висело кусками.
Целого на крюках не было ничего. Всё шло по суставу, и разобрано было чисто: мясо с кости сняли без задиров и без лоскутов, а кость лежала отдельно, в углу, в плетёном коробе, и коробов таких стояло два, и оба были полны доверху. Куски висели разреженно и не касались один другого, потому что касающееся преет, и обвязаны были бечевой под самым крюком, петлёй в два оборота, и петля у всех была одна и та же. Всякую вязали одной рукой и одним движением. На всяком куске висела деревянная бирка.
Бирок я насчитал двадцать шесть на ближней стене.
«Что на бирках?»
«Год. Когда положено».
Она сняла одну с ближнего крюка и подала мне, и на бирке было три зарубки и косая черта.
«Вот это с прошлой зимы. Прошлогоднее к весне выбираем, оно лежать больше не станет».
Считать я начал сам собою и не по делу.
Двадцать шесть на ближней стене, на дальней я разглядел меньше половины, и в бочках было не видно ничего. Для одного двора двадцать шесть кусков много, для сорока немного, и я сообразил тут же, что яма общая и что держат в ней все, и, стало быть, счёт этот ни о чём не говорит, покуда я не знаю, сколько дворов сюда носит.
«Тут все держат?»
«Все. Своя яма у одного Аппия, да и в его кладём, когда не влезает».
Ноги у меня к тому времени стали мёрзнуть, и я стал ходить вдоль стены, чтобы не стоять.
Прошёл я так шагов десять и остановился у крайнего крюка, потому что кусок на нём висел со шкурой.
Все прочие висели без.
Я посветил и посмотрел вблизи, и смотрел я, я думаю, секунд двадцать.
Шкура на нём была тонкая, светлая и чистая, и щетинных гнёзд на ней не было ни одного.
Свинью перед разделкой палят соломой и после скоблят, и палёная кожа остаётся в мелких гнёздах, и гнёзда эти видны всегда и остаются на солонине до самого конца. Тут не было ничего. Кожа шла гладкая, как бывает у скоблёной телячьей, и по краю куска она была подрезана и подвёрнута внутрь, чтобы не заворачивалась при сушке.
Вывод я сделал в ту же секунду и произнёс вслух.
«Вы не палите. Вы сымаете».
Ларция стояла у лестницы и держала холстину, и ответила она мне оттуда, не подходя.
«Палим, когда своё. А это низинное, они сымают».
«Отчего они сымают?»
«Так им шкура нужна, господин. Они с неё и живут. Палёная в дело не идёт».
Ответ был полный, и он закрывал вопрос целиком.
Деревня, которая бьёт скот на продажу шкур, палить не станет ни при каких обстоятельствах, ибо палёная шкура не годится ни в подошву, ни в упряжь, ни в рукавицу. Низинные бьют на шкуру. Стало быть, они сымают, и мясо оттуда приходит без гнёзд.
Складывается без единого шва, и сложил я это сам, и сложил за полсекунды.
Второе я отметил тогда же и не сложил ни с чем.
Голов в леднике не было.
Ни одной, ни на крюках, ни в коробах, ни в бочках, и я обошёл всё и посмотрел. Ног не было тоже, ни передних, ни задних, и это я отметил вторым.
«А ножек у вас нету?»
«Ножки не держим».
«Отчего?»
«Их сразу варят, господин. И голову сразу. Они не лежат, их первым делом и в котёл, а холодец на другой день едят». Она подумала и прибавила, как прибавляют очевидное. «Их и везти не станут. Кто ж голову за четыре дня повезёт».
Верно и это.
Голову и ноги не солят нигде: в них мало мяса и много хряща, и портятся они первыми, и по всей империи их варят в тот же день. Человек, который повёз бы голову четыре дня по распутице, вёз бы падаль.
Два вопроса, и оба закрылись хозяйством.
Я пошёл к бочкам, и тут я оскользнулся.
Плахи на полу к середине идут с уклоном, и на уклоне у жёлоба намерзает от стока тонкая наледь, и наледи этой в круге фонаря не видно вовсе. Нога у меня ушла вперёд, я качнулся и взял рукой вбок, как берут, когда падают, и взял не глядя.
Рука пришлась в кусок, висевший на крюке.
Кусок качнулся и пошёл от меня, и я удержался.
Он был холодный и твёрдый сверху и подавался под ладонью в глубине, как подаётся всякое мороженое мясо в тепле руки, и ладонь моя легла в него всей шириной, и полсекунды я держался за него и весил на нём.
Потом я выпрямился и отнял руку.
Ладонь была мокрая и пахла ничем.
Я вытер её о полу кафтана и сказал, что пол скользкий, и Ларция сказала, что скользкий и что она о нём всякий год говорит.
Бочек стояло семь, и стояли они на подкладках от сырости.
В двух был рассол, и в рассоле лежало под липовым кружком и речным камнем. В третьей лежало пересыпанное солью сухим способом. Три стояли пустые и опрокинутые кверху дном, как ставят до осени. Седьмая была початая, и от неё пахло мясом, и запах был обыкновенный солонинный, кислый и сильный.
Про рассол я спросил, и она отвечала мне с удовольствием и говорила четверть часа.
Крепость меряют яйцом: кладут сырое, и, если всплывает боком и показывает с ноготь, соли довольно.
Камень она держит один и тот же годами и узнаёт его среди прочих. Держать надо в холодном и не в мёрзлом, ибо мёрзлое после оттаивания течёт и берёт дурной дух.
Слушал я внимательно и переспрашивал, ибо сведения такого рода стоят денег.
Четверть часа я держал за разговором женщину, которая солит в этом дворе всё.
Потратил я эту четверть часа на крепость рассола.
Мальчишка спустился к нам в середине и спустился с пустой кадкой, потому что ему велели.
Он поставил кадку под стол, обошёл яму кругом, как обходит всякое место, и остановился у коробов с костью. Постоял. Присел и поворошил рукой.
Я посветил ему туда.
Кость лежала чистая, обобранная и белая, и обобрана она была так, как обирают, когда считают всякий кусок: на суставах не осталось ничего, и хрящ был срезан заподлицо. Длинные лежали внизу, короткие сверху. Все длинные были расколоты вдоль, и расколоты они были не топором, а положены на что-то твёрдое и разбиты обухом посередине, отчего скол шёл косой и рваный.
Мозг тут выбирают.
Выбирают его в голодных местах и в прижимистых домах, и я видел это в низовьях у щетинников и на кулачном дворе, и всякий раз это означало одно: в доме не выбрасывают ничего. Тут это означало то же самое, и я отметил это в пользу хозяйки.
Потом он поднял голову и сказал одно.
«Мелкие какие».
«Что мелкие?»
«Кости. У нас в поселении свинью били, так мосол вот такой». Он показал руками, и показал широко. «А тут вот такие».
Ларция засмеялась хорошо, без всякой натуги.
«Так у них скотина мелкая, дурень. Низина. Там корм худой, у них корова с нашу тёлку».
«А», сказал мальчишка.
Он встал, отряхнул руки и полез наверх, и до ночи про это не сказал ни слова.
Довод её верен до последней буквы.
Низинная скотина мельче гребневой, и я сам видел эту разницу дважды за год в уездных росписях, где низинный двор даёт за голову на треть меньше.
Подтвердил бы и я, если бы меня спросили.
Уходя, я из любопытства к порядку спросил ещё одно.
«А кто тут режет? Мужики?»
«Кто когда. Бьют мужики, а разбираем мы».
«Бабы?»
«Бабы, господин. Мужик тушу свалит, а разобрать по суставу не всякий умеет. Тут рука нужна, а не сила».
«И вы сами?»
«И я сама. Меня свекровь учила, а я Веттину учила и двух невесток».
«Долго учить?»
«Года три. Первый год она только держит и смотрит».
Про детей я не спрашивал, и она сказала сама, уже на лестнице.
«Ребята у нас на забой ходят все. Им же лакомство».
«Какое?»
«Так свежину дают. Кишки промоют и жарят тут же, на угольях. Они этого ждут с осени». Она опустила крышку и придавила её ногой. «Мои младшие за неделю считать начинают».
Уже наверху она сказала про мальчишку.
«Худой он у вас, господин».
«Растёт».
«Растёт, а мяса на нём нет. Я ему вечером отдельно ставлю, вы не думайте». Она обмахнула рукавицы одна о другую. «Откормить бы его за зиму, да вы уедете».
«Уедем».
«Ну и с богом».
Наверху было светло и сыро, и после ямы сырость показалась мне теплом.
Стоял я минуту и дышал, и дышал глубоко, потому что в леднике дышал мелко и сам того не заметил.
Ларция пошла к себе, неся холстину, и на ходу сказала через плечо, что к ужину будет с салом.
Гальбу я позвал вечером и спросил напрямую, потому что сам таких вещей не знаю.
«Сколько семье хватает свиньи?»
«Какой семье, господин?»
«Обыкновенной. Пятеро».
«На зиму. Если беречь. А не беречь, то до середины».
Спросил я под конец, как оно было у них дома.
Вопрос вышел у меня четвёртым за год. Первые три он закрыл двумя словами, и я после этого спрашивать перестал. Нынче он не закрыл.
«Нас было семеро. Свинья одна. До середины, дальше капуста».
Он помолчал и прибавил ещё, и прибавленное было уже не про счёт.
«Мать резала сама. Отец не мог». Он посмотрел на свои руки. «Он и курицу не мог. Хороший был человек, а не мог».
Столбец я свёл поздно, и свёлся он скверно.
Дворов сорок, людей за двести. Скот я считал сам, по двенадцати дворам, и выгон не выбит, и седой клин узкий, и, стало быть, стада сверх положенного тут не стояло сорок лет. По Гальбину счёту сорок дворов дают в осень десятков шесть или семь голов всякого разбора, и голов этих хватает на то, чтобы двести человек ели мясо по делу, то есть в воскресенье, в праздник и на страде.
Едят они его в семь раз чаще.
Забоя тут не было ни одного за четыре дня, и этого не скроешь: свинью слышно за полверсты, и слышно долго, и после палят соломой, и палёным тянет по улице полдня, и вокруг стоят дети.
Мясо, которое мы ели, шло из бочек и с крюков.
Оставалось одно объяснение, и я получил его нынче своими ушами.
Берут у низинных в неделю осеннего забоя, когда те бьют на шкуру и солить им некогда. Оттого мясо и приходит сымаемым, а не палёным. Оттого нет голов и ног: за четыре дня их не довезёшь. Оттого и кости мелкие. Шкур в сарае четыреста с лишним, и они доказывают, что в низину эти люди ездят в самую неделю забоя, с обозом и с деньгами.
Мяса шкура не доказывает.
Способ проверить был у меня один: спросить не у Аппия и не у Ларции. Во всяком дворе солит хозяйка и знает, сколько пришло и откуда, и спросить у любой заняло бы четверть часа.
Спрашивать у хозяйки за спиной у хозяина я не стал.
Не стал оттого, что ем за их столом пятый день, и человеку, который ест за столом и заодно обходит двор с расспросами, в этих местах названия не подберут.
За ужином в тот вечер я в первый раз смотрел, а не ел.
Миску принесли ту же и в тот же час. Мясо было варёное, кусками, куски шли неровные, как идут у всякой хозяйки, которая режет на глаз. Брали из миски все по очереди и брали помногу. Ларция подкладывала мальчишке сама.
Первый кусок я взял и съел, и второй взял тоже.
Ладонь у меня за день не отошла и держала холод внутри, и я один раз переложил ложку и взял её левой, и взял оттого, что правая на секунду не встала как надо.
На третьем у меня встало горло.
Встало оно само и встало на секунду, безо всякой мысли впереди: я жевал, и глотать стало нечем, и я сидел с полным ртом и держал, покуда не прошло. Прошло оно скоро. Я проглотил, положил ложку и сказал Ларции, что сыт, и она сказала, что в дороге так и бывает, и убрала миску.
Больше я в тот вечер не ел.
Списал я это на ледник.
В леднике я простоял час без рукавиц, и всякая рука после часа в таком холоде работает хуже, и объяснение это верное, и другого у меня не было, и я его взял.
Вечером я сделал честную запись.
Деревня ест мяса больше, чем даёт её скот, и объяснение тому одно: покупка у низинных, подтверждённая старостой, хозяйкой, четырьмястами шкур и тем, что я видел в яме своими глазами.
Последнюю строку я написал и посидел над нею.
Написал я: должно быть, так оно и есть.
Слов этих я не пишу.
За год в низовьях я не написал их ни разу, и не написал потому, что всякий раз находилось, чем их заменить: сходить, пересчитать, спросить у второго человека, поднять прошлогоднюю ведомость. Строка, закрытая словами «должно быть», есть строка незакрытая, и всякий, кто её так закроет, через месяц забудет, что закрывал её догадкой, и станет считать её знанием.
Знаю я это лучше многих. Я сам это про других писал.
Писать я всё-таки написал и зачёркивать не стал.
Довод у меня был хороший: в деревне Опоки у меня нет дела, нет поручения, нет бумаги и нет ни одного человека, который был бы мне что-нибудь должен. Я тут проезжий, который пережидает грязь.
Довод этот верен от первого слова до последнего.
И он же первый за весь год, каким я закрыл не сошедшийся у меня столбец.
Ночью я проснулся и лежал.
Спали восемнадцать человек, храпели четверо, в печи прогорело. Ничего мне не снилось, и проснулся я не от сна.
Правая ладонь у меня помнила вес.
Она помнила его так, как рука помнит всякую вещь, за которую подержался всем телом. Вещь эта была тяжёлая. Она была твёрдая сверху и мягкая под твёрдым, и мягкое подалось под ладонью как раз настолько, насколько подаётся всякое мороженое мясо в тепле руки, и не больше. Висела она свободно, на одном крюке, и качнулась от меня и вернулась, и вернулась она медленно, как возвращается всё тяжёлое на длинной подвеске. Ладонь легла в неё всей шириной. Между большим пальцем и прочими у меня осталось ощущение края, и край был подвёрнут внутрь.
Лежал я и думал про то, из чего бывает такой вес.
Думал я про телятину.