Приёмная палата в Низовой пристани стоит на сваях, как и всё тут, и весы её вынесены под навес, чтобы народ видел стрелку.
Весовщика зовут Педон, он сидит на этом месте седьмой год, и за шесть лет через его руки прошло столько соли, сколько не проходит через иного откупщика за всю жизнь. В декабре работы у него мало. Промысел стал в конце октября, последнее ушло вниз до дождей, и под навесом теперь сидят и говорят, потому что зимою на пристани сидят и говорят все.
Гиря стоит рядом с весами, под навесом, на своей подставке.
Стоит она с мая, и первый месяц её ходили смотреть, а после привыкли. Рядом с нею, у стены сарая, стоят две корзины. Мастерская их не делала, их привезли с казённого двора, и всякий, кто тут работает, знает, кем они принесены.
Разговор в тот день начался с того, с чего начинался всю осень.
«На седьмую долю», сказал подрядчик Барб. Он подряжает артели на просмолку и на выемку ила и потому зимою свободен. «Не я это считал. В откупном листе так написано».
«Написано, что мера новая. Про долю там не написано».
«Про долю писать незачем. Долю всякий сам сосчитает, у кого руки в соли были».
Считалось это так, и считал это к декабрю уже не один Барб.
Обязательство двора пятый год стоит в корзинах. Корзину переменили, и новая берёт соли больше прежней, и оттого на то же число корзин приходится выбрать соли больше. Сколько именно, спорили, и цифры называли разные, и держалась из них та, какую легче повторить.
Держалась седьмая доля.
Выбирать её будут те же руки и в те же три месяца, ибо иных рук и иных месяцев тут нет, а если рук недостанет, пришлют по разнарядке, и разнарядку пишут не тут.
«Мера-то честная», сказал кто-то от воды.
Говорил это человек из общинных, приехавший с настилов за солью для себя, и говорил он без вызова, потому что и сам знал обе стороны.
«Прежде корзины были кто во что, и приёмщик брал по своему разумению, и мы никогда не знали, сколько отдали».
«Теперь знаете», сказал Барб. «И легче вам от этого?»
Тут в разговор вошёл Сатий. Входит он всегда коротко.
Стоял он с краю, вполоборота к воде, и прежде чем сказать, долго слушал. Служит он откупному дому двадцать второй год, ходит в суконном с торгов, и на пристани его знают все и говорят при нём свободно, ибо от него не было ещё никому ни худа, ни добра.
«Обязательство не он писал».
Все обернулись.
«Обязательство стоит в откупном листе с девятьсот первого года и не менялось ни разу. Мера была крива. Её выправили. Лист остался прежним, и в том вся ваша седьмая доля».
Барб подождал, не скажет ли Сатий чего-нибудь ещё, и Сатий не сказал.
«Хорошо», сказал Барб. «Кто выправил меру?»
Сатий не ответил.
«Вот и я про то».
Разговор после этого пошёл дальше и пошёл без Сатия.
Объяснение его было верное, и верным оно осталось, и повторять его никто не стал. Тут повторяют то, что объясняет обиду, а Сатиево объяснение обиды не объясняло: оно говорило, что обида лежит в бумаге девятьсот первого года, которую никто тут в глаза не видел и которой ни у кого нет. С такой обидой делать нечего. С приезжим, который весною стоял тут и считал, делать тоже нечего, но его хотя бы помнят в лицо.
Он и остался в разговоре.
Сказали про него в тот день три вещи, и все три были правдой: что он ходил по садкам и считал, что он принёс сюда две корзины и поставил их у стены, что после него мера переменилась.
Из трёх правд сложилось четвёртое, и четвёртое было уже не правдой.
На настилах второй протоки зима идёт иначе, чем на пристани.
Тут зимою плели. Плетение начиналось после уборки риса и шло до самой воды, и плели дворами, и брали за это деньгами, единственными, какие приходят к общинам зимой. Старики плели сидя, дети драли прут, женщины вязали обвод. За корзину платили немного, но корзин выходило много, и на двор за зиму набегало от восьми до двенадцати монет.
Нынешней зимой не плёл никто.
Плетёного не по образцу приёмная палата не берёт. Образец вязан из верхового тростника, который тут не растёт, и низовой прут на двойном обводе лопается. Готовые корзины привезли сверху в мае, разом и на два года, и стоят они в сарае при палате под замком.
Сход по этому поводу собирали дважды, и оба раза ничего не решили.
Мамилий, староста третьего двора, держал на втором сходе речь, которую после пересказывали по всем настилам, потому что вышла она короткая и злая.
«Прежде мерили худо», сказал он. «И в худой мере жилось просторнее».
Возразили ему сразу, и возразил свой же, староста с четвёртого.
«В худой мере тебя обвешивали, и ты об этом не знал».
«Обвешивали. А зимой мы плели».
Спорили они после ещё с час, и спор их стоит того, чтобы его записать, ибо спорят тут об этом и нынче.
Четвёртый держался того, что всякая верная мера лучше неверной, ибо неверную всегда поворачивают в свою сторону те, у кого весы. Мамилий держался того, что мера тут ни при чём: переменили её сверху, и всё, что переменяют сверху, устраивается так, чтобы верх не потерял, и потому счёт, сделавшись точным, не сделался справедливым, а сделался только исполнимым.
«Ты считаешь, что они нарочно», сказал четвёртый.
«Я считаю, что им и не надо нарочно».
Дальше Мамилий сказал то, за что речь его и запомнили.
«Приезжий этот не злой. Я его видел. Он у нас на настиле стоял в мае и спрашивал про сход, и спрашивал дельно, и записал верно». Он подождал. «А тэха он считал тою же рукой, какой считал корзину».
«Так он и нас считал тою же рукой».
«Нас и считал. Одним счётом».
Слова эти пошли по настилам к декабрю и дошли до пристани к середине месяца.
Пошли они потому, что были короткие, и потому, что всякий, кто их слышал, мог приложить их к себе. Считать одним счётом человека и корзину умеет всякая бумага, и все тут знали это давно, только слов для этого не имели. Нынче слова нашлись, и к словам нашлось лицо, и лицо было молодое, приезжее и хорошо одетое.
Что счёт его был верен, в пересказе держалось недолго.
Через две недели говорили уже, что он считал головы на садках и записывал, сколько от кого остаётся, и что после него на втором дворе прибавили норму, хотя нормы там не прибавляли и прибавлять не собирались.
На откупном дворе за второй протокой зимою не пусто.
Подать уходит домой после дождей, а имущество не уходит, и оттого люди тут живут круглый год: с ноября по март они на починке, на просмолке лотков и на выемке ила, и работа эта хуже летней тем, что от неё не видно конца, и лучше тем, что от неё не ломит плечо.
Барб приезжал сюда в декабре по своему подряду.
Ила за лето наносит на палец с лишним, и выбирают его артелью, и артель ставит подрядчик, а людей даёт двор. Дело это у Барба идёт шестую зиму, и столько же он знает старшого двора, Вописка.
Вописк служит дому четвёртый год и попал сюда с рыбных ловель, где прогорел на своей доле.
Живёт он при дворе, в отдельной клети, жену привёз из городка и держит при кухне, и в низовьях его не любят, потому что человек, который командует тэхами, стоит для здешних ниже тэха и знает это.
Про приезжего Барб спросил его между делом, за столом.
«Ваши-то что говорят?»
«Про кого?»
«Про приезжего. Который меру переменил».
Вописк помолчал, хотя слов не подбирал.
«Не говорят».
«Совсем?»
«Совсем. Я бы слышал».
Барб не поверил и спросил ещё раз, иначе, и получил то же самое.
За то лето на двор приезжало с бумагами человек пятнадцать, и приезжий был одним из них, и отличался он от прочих тем, что ходил по лоткам и считал, а прочие сидели в конторе. Отличие это заметили и после забыли, ибо считающих тут видали и раньше. Спросить у них он ничего не спросил. Спросил бы, отвечал бы ему старшина, ибо за них отвечает старшина.
«А про что говорят?»
«Про корзину».
Про корзину тут говорили всю зиму и говорили так, что Барб слушал с интересом, ибо его это касалось тоже.
Новая корзина порожняя тянет против прежней чуть не вдвое, ибо вязана она из верхового тростника и в двойной обвод. Соли она берёт больше, и лишнюю соль считает приёмная палата, а лишний вес пустой корзины не считает никто и нигде, и носят его от лотка до настила от ста двадцати до полутора сотен раз в день. Кто прежде брал корзину на плечо одной рукой, тот нынче берёт двумя, и вес уходит с плеча на спину.
«У меня трое за лето сели», сказал Вописк. «Не с работы. С корзины».
«В лист это как пишут?»
«Никак. Лист пишет соль».
Уехал Барб к вечеру и на обратном пути сложил то, чего не складывал прежде.
Про приезжего на настилах говорили, что он считал людей и корзины одним счётом. На откупном дворе о нём не говорили вовсе. Говорили о корзине, которую он и переменил, и никто из говоривших не связывал одно с другим.
Связать было некому. Тем, кого корзина касается ближе всех, имени не назвал никто. Имя ходило там, где корзину в руках не держали.
Приходский служитель низовий в декабре объезжал свои настилы, как объезжает всякую зиму.
Ездит он на лодке с одним гребцом, ночует где придётся и возит с собою ларец с бумагами и коробку с солью, потому что соль тут берут и в церковное. В третьей неделе к нему присоединился Ювентий, жрец из уездного прихода, объезжавший пять приходов подряд, чтобы сложить все пять и посмотреть.
Про приезжего его спросили на первом же дворе.
Спросили по делу: хотели знать, верно ли, что из-за него нынче доберут больше.
Ювентий ответил длинно и точно: точнее него в низовьях об этом не знал никто.
Разнарядка приходит из епархии числом и дважды в год, и число это епархия ставит по своей росписи и по своей нужде, и наместничий дом к нему не прикасается, а приезжий с докладом о соляной мере не прикасается и подавно. Нынешнее число пришло такое же, как в прошлом году. Добрали столько же. Признаки добора те же, какими они были при деде того, кто спрашивает.
«Стало быть, он ни при чём?»
«К разнарядке ни при чём».
Ответ этот выслушали и не взяли.
Взять его было некуда. Он не отвечал ни на один вопрос, какой тут задавали на самом деле, ибо вопрос тут был не про разнарядку, а про то, отчего сделалось хуже, и про то, кто в этом виноват, и на второй вопрос Ювентий ответа не имел, потому что ответа и нет.
На третьем дворе его уже не спрашивали.
Служитель заметил это и сказал Ювентию вечером, что верное слово в низовьях живёт три двора, и Ювентий ответил, что три двора есть хороший срок и что он видел меньше.
На кулачном дворе в трёх верстах от пристани говорили об этом иначе и говорили чаще.
Зимою двор дерётся раз в неделю, потому что ставящих мало, и оттого времени у всех много. Сидят у навеса, чинят щиты, вяжут полотно, точат, и разговор идёт с утра до темноты и заходит по кругу.
Приезжий тут был дважды, и оба раза его видел весь двор.
Первый раз он говорил с хозяином у ворот и спрашивал про кабальную бумагу. Второй раз сидел на платном месте, смотрел бои, взял у хозяина книгу и держал её девять минут, а после сошёл на круг и стоял со Штопаным четверть часа, и после ушёл, и ничего за этим не последовало.
Через два дня взяли писаря.
Складывали это на дворе всю зиму и сложили в первую же неделю.
«Он книгу смотрел», говорил Тос всякому, кто садился рядом. «Я сам подавал. Он её на колене раскрыл и сидел с нею, и листал назад. А через два дня приходская бумага пришла».
«Что ж он, в приход написал?»
«Не знаю. Я говорю, что было».
«А что было?»
«Смотрел книгу, а после писаря взяли».
К этому на дворе прибавляли и мать.
Долг писаря вернулся на неё первого декабря, и читали его вслух при тридцати человеках, и число слышали все. Что долг переходит на двор приписки сам собою и переходил бы так же, если бы приезжего тут отродясь не бывало, знал на дворе один хозяин, и хозяин про свои дела не говорит.
«И мать вписали».
«Вписали. Девятьсот сорок четыре».
«Ну вот».
Кадка складывал это шире и складывал с удовольствием.
Десятый год в кабале у дома, широкий, шумный, спит хорошо и ест много, и зимою у него довольно времени, чтобы додумать что угодно до конца. По его выходило, что приезжий приезжал покупать и покупал не бойца, а писаря, и что сторговались они с хозяином не сразу, и что, когда сторговались, хозяин решил взять и с приезжего, и с прихода разом, и оттого писаря отдали по разнарядке, а деньги остались.
«Хозяин не дурак».
«Хозяин не дурак», соглашались.
Ошибок в этом было четыре, и всякая держалась крепче правды.
Приезжий книгу смотрел, но взял её сам хозяин и подал сам. Приходская бумага писана третьего числа, а книгу он смотрел пятого, и сложить это мог всякий, кто стоял тогда у навеса, ибо число читал вслух сам писарь. Хозяину за отданного не заплатил никто, ибо по разнарядке взносов держателям не платят. Покупать приезжий отказался при хозяине и вслух: хозяин предлагал ему двоих и получил ответ, что покупать он не будет.
И пятое, которое проще всех четырёх.
Купленный уходит с покупателем. Писаря увезли за реку седьмого, а приезжий ушёл вверх по воде десятого, и разошлись они в разные стороны, и видел это весь двор.
Ничего из этого на дворе не всплыло.
Всплыть ему было неоткуда: тот, кто читал бумагу вслух, за рекой, хозяин про свои дела не говорит, а двое приезжих уехали в тот же день.
Штопаный слушал это с первого раза и слушал все семь недель.
Он знает дату. Сложил он её в тот же вечер, когда мальчишка ему всё выложил, пересчитал ещё раз, и опять вышло одно: имя стояло в приходской бумаге за двое суток до того, как чужой раскрыл книгу. Он знает и то, чего Кадке не сложить: чужой простоял с ним на круге четверть часа и предложил ему ход из книги, а человек, приехавший купить писаря, четверти часа на бойца не тратит.
Он не сказал ничего.
Сказать это значило объяснить, откуда он знает дату, а дату он знает оттого, что мальчишка сказал её ему одному и сказал мимоходом, не поняв, что говорит. Сказать значило показать, что он сложил, и сложил быстро, и сложил из двух чисел, названных вскользь. Кабального, умеющего читать и считать, на дворе держат иначе, и он это выучил в первый же год.
Второе, что он выучил, стоило дороже.
Двор не поверил бы ему всё равно.
Проверял он это на себе не раз и проверял дёшево.
За пять лет он дважды слышал, как двор складывает вслух вещь, которую сам он сложил иначе и вернее, и оба раза молчал, и оба раза двор остался при своём и жил с ним хорошо. Человека, который поправляет общий счёт, тут не благодарят. Его спрашивают, откуда он взял, и спрашивают не в тот же вечер, а через неделю, когда дело забудется и вопрос сойдёт за пустой.
Разобрал он это ночью, у стены, и разбор вышел короткий.
Правда, какую он мог бы сказать, состоит из двух дат и одного отрицания, и всё это скучно. Она никому тут не нужна и ничего тут не объясняет. Двору нужно понимать, отчего в ноябре увели мальчишку, который никому не мешал, и понимание это должно быть таким, чтобы с ним можно было жить дальше. Чужой, приехавший с деньгами и уехавший наутро, годится для этого лучше всего: он далеко, он богат, он больше не вернётся, и злиться на него безопасно.
Приход для этого не годится.
Приход тут, приход придёт весною и придёт осенью, и в приходе служит тот же человек, что и десять лет назад, и злиться на него означает злиться на воду.
К концу декабря о приезжем в низовьях говорили в трёх местах и говорили три разные вещи.
На пристани говорили, что он переменил меру и что за меру эту платить будут те, кто её не просил. На настилах говорили, что он считал людей и корзины одним счётом, и слова эти повторяли чаще прочих, ибо они были коротки и приложимы ко всякому. На кулачном дворе говорили, что он приезжал за писарем и что писаря из-за него взяли.
Первое было верно.
Второе было верно наполовину и верно в той половине, в какой обиднее.
Третье было ложно от первого слова до последнего, и держалось оно крепче двух первых, потому что в нём был человек, а в двух первых стояли бумаги.
В последних числах декабря на пристань пришёл караван сверху и привёз с собою северные разговоры, как привозит всякий.
Сидели под тем же навесом, у той же гири. Возчик, ходивший до Кривой и выше, рассказывал, что наверху говорят про молодого господина, который читает бумагу насквозь и видит в ней то, чего в ней не написано, и что в одном уезде перед ним будто бы отступила целая поверка, не начав работы.
Слушали внимательно, потому что зимою слушают всё.
«Тот, что у нас был?»
«Он самый, говорят».
Педон подумал.
«Наверху не видели, вот и говорят».
«А мы видели».
«Мы видели. Он считал».
Больше про северные разговоры в тот вечер не вспоминали, и после тоже не вспоминали, и северная молва на пристани не прижилась вовсе. Ей нечего было тут делать. В низовьях о нём знали своё. Тут он работал, и своё знание было подробнее.
Оттого и вышло, что самая точная память о нём в империи оказалась и самой недоброй.