Назад Том 1 · Глава 115

На шестой день хода я уже знал, как устроен караван, и знал не со слов.

На воде сидеть нечего. Баржа вверх идёт со скоростью пешехода и даже медленнее, ибо пешеход не тянет за собою груза, и всякий, кому не лень, сходит на берег у мелкого места и идёт рядом. Я сошёл на второй день, чтобы размять ноги, и с тех пор ходил всякий день по половине перехода.

С воды бечевника не видно.

Видно лямку, видно спины и видно, что люди идут. Всё прочее лежит в двух шагах от воды и не показывается никому, кто на него не сошёл, и я девять месяцев назад проехал мимо встречного каравана и написал себе, что понял его весь.

Барж в нашем караване двадцать две.

На баржу идёт двадцать с лишним человек в лямках, и я считал трижды на разных и получал от двадцати до двадцати четырёх. Круглым счётом пятьсот. Пятьсот человек тянут вверх по воде то, что вниз река принесла бы сама и даром, и разница эта стоит в откупных выписках одной строкой, и строка называется провозом.

Идут они по натоптанной полосе вдоль воды.

Полоса эта в ноябре стоит грязью до щиколотки, местами до колена, и в грязи через равные промежутки стоят верстовые столбики бечевника. Я их считал от нечего делать в первый день и после понял, что считают их все и считают серьёзно, ибо по ним берут плату.

Работа устроена так, и устройство я собрал за два дня из ответов на короткие вопросы.

Лямка идёт широким ремнём через грудь и плечо, и в конце её петля, и петлю надевают на бечеву узлом, который развязывается рывком за свободный конец. Узел этот тут первое, чему учат.

Баржа на перекате может сесть или пойти боком, и бечева тогда дёргает разом, и человек, не сбросивший лямки, уходит в воду вместе с нею, и всякий год на караван приходится сколько-нибудь таких.

Идут они не в ногу, и не в ногу нарочно: в ногу шаг ложится разом и рвёт бечеву. Шаг короткий, наклон сильный, и на подъёме тянут в полкорпуса к земле, и со стороны кажется, что человек падает и не падает.

Смены нет.

Тянут от стана до стана, то есть от рассвета до полудня и от полудня до темноты, и отдыхают на перекатах, покуда баржу проводят шестами, ибо на перекате бечева бесполезна.

Платят по вёрстам и платят на стане.

Верста бечевника стоит четверть монеты на человека, и в день их выходит от десяти до четырнадцати, и дневной заработок здешнего бурлака выходит в три монеты с небольшим. Прокорм свой. Хлеб покупают на стану у тех, кто там сидит именно для этого, и цена на стану вдвое против городка. Из трёх монет остаётся полторы.

Полторы монеты в день для низовий деньги хорошие.

Я проверил это дважды, потому что сперва не поверил. Прачка при кулачном дворе берёт пять монет в месяц. Нанятый на садок берёт по шести. Бурлак за двенадцать дней хода выносит около восемнадцати, то есть три месяца прачкиной платы, и выносит он их разом и наличными.

Оттого на бечевник идут, и идут охотно, и берут не всякого.


Старшого моей ближней лямки зовут Ворен.

Ему под сорок, он тянет двенадцатый год и ходит вверх и вниз по восемь караванов в год, считая весенние и осенние оба и малые между ними. Дома у него нет, а есть жена в свайном городке под Остией и трое, из которых старший уже ходит с ним подсобным на стану. Говорит он охотно, потому что идти молча двенадцать дней скучно, и говорит на ходу, не оборачиваясь, и сбивается с дыхания на подъёмах.

Я спросил его, откуда берут людей.

«Кто придёт, господин. На стану стоят, я выбираю».

«По чему выбираете?»

«По плечу гляжу и по рукам. И чтоб на ногах стоял».

Тут я задал вопрос, ради которого и шёл рядом.

«Бумагу спрашиваете?»

Он засмеялся коротко, потому что на ходу долго не смеются.

«Какую бумагу, господин».

«Всякую. Разряд, приписку».

«Отродясь никто не спрашивал».

Дальше он сам объяснил мне это как очевидное, и очевидным оно и было.

Бечевник не место службы и не двор. Человека берут утром и рассчитывают вечером, и между утром и вечером он отдаёт двенадцать вёрст, и больше от него ничего не требуется. Спрашивать у такого бумагу незачем: он не живёт тут, не ест хозяйского, не занимает места и завтра, может статься, пойдёт с другим караваном или не пойдёт вовсе. Хозяину каравана нужны плечи на двенадцать дней, и он платит за плечи, и плечи бумаги не имеют.

«А если помрёт?»

«Так на стану скажем, в городке возьмём другого. Городков тут вдоль воды сколько хочешь».

«А запишут его?»

«Кого?»

«Который помер».

Он подумал на ходу.

«Не знаю, господин. Не моё дело».

Я шёл рядом с ним ещё версты полторы и складывал.

Вышло у меня следующее. Другого места в этой державе, куда человека берут, не спросив о нём ничего, я за год не встретил. Причина в том, что работа тут кончается в тот же день, когда начинается, и ни одно учреждение не заводит графы на то, что кончается в тот же день. Нет графы, нет и вопроса. Отсюда на бечевнике и держатся те, кому бумагу показать нечем, и я, идя по нему вторую неделю, иду среди людей, половине которых нельзя войти в уездный стол.

Среди них идут те, кого назвали по разнарядке и кто не отозвался.

Про таких мне говорили ещё летом: названного, который не пришёл, приход не ищет, ибо число сдаётся полностью и замена бесплатна, а сообщать наверх о пропаже людей значит навлечь замечание на себя. Такой человек уходит в протоки либо становится в лямку. Тут его не спросят. Тут его и не запишут, когда он свалится.

Перед выходом я написал бумагу на мальчишку, чтобы он перестал быть пустым местом.

Нынче я шёл по грязи среди пятисот пустых мест, и всякое из них было живо, ело хлеб по двойной цене и несло домой три месячные платы, и всякое из них никто не найдёт, если оно назавтра не встанет.

Оба довода верны, и оба я держу в руках разом.

Верно, что возражают в этой державе бумагой и ничем иным, и что на человека без бумаги пишут что угодно. Верно и то, что пятьсот человек нынче кормят семьи именно потому, что бумаги у них не спросили. Складываются эти две вещи только в одно, и складывать это мне не хочется: державе безразлично и то и другое, и оба положения она устроила не нарочно, и оба держит не для людей.


Тростник кончился на седьмой день, к вечеру.

Кончился он не сразу и не чертою: сперва поредел, после пошёл кустами, после остались отдельные куртины у самой воды, и на другой день их не стало вовсе. Берег поднялся и сделался глиняным. Свайных городков больше не было, и стояли деревни на твёрдом, и от воды до них шли тропы, а не настилы.

Одиннадцатый вышел на нос и стоял там долго.

Он стоит у воды всегда, и я девять месяцев думал, что он отдыхает, покуда не узнал, что он в это время считает. Нынче он не считал. Он стоял и смотрел назад, и стоял, покуда берег не закрыл поворот, и после этого отошёл и взялся за работу, и до темноты сделал обыкновенное своё и ничего сверх.

Спрашивать я его не стал.

Он тут родился, его взяли отсюда мальчишкой, и нынешняя зима была первым его возвращением за двадцать с лишним лет, и второго не будет, ибо караван ходит вверх и вниз, а я вниз больше не поеду. Всё это я сосчитал ещё в октябре и записал, и от того, что я сосчитал это верно, ему не сделалось ни теплее, ни легче.


Вторая гарнизонная стоянка стоит на девятый день, и стоят там сутки, потому что там перегружают хлеб.

Гальба сошёл на берег утром и к полудню вернулся с обычной своей горстью мелких известий, какие собирает на всякой стоянке и приносит мне без всякого отбора. Мост через старицу разобран, и объезд идёт низом, и это мы знали с октября. В Кривой новый содержатель стола. Овёс наверху дороже здешнего на треть. Соль в этом году пошла вверх раньше обычного.

И дальше, тем же голосом.

«Кулачный двор с пристани бойцов на этом же караване везёт. Четверых. На седьмой барже, под навесом».

Я стоял у борта и смотрел на берег.

«А писаря ихнего по разнарядке взяли, в начале месяца. Приходскую бумагу привезли и увезли за реку в тот же день».

Я не сказал ничего.

Гальба постоял рядом столько, сколько надо человеку, чтобы ответить, и я не ответил. Он не спросил, отчего я молчу, и не стал объяснять, что сведение это маловажное, и не отошёл сразу, чтобы отход не вышел похож на бегство.

Потом я задал два вопроса.

«От кого слышали?»

«От возчика с седьмой. Он их и грузил».

«Имя он назвал?»

«Нет, господин. Писарь и писарь».


Больше я в тот день ни о чём не спрашивал и ни с кем не говорил.

Считать я начал сразу и считал полдня, потому что иначе не умею. Первыми, как всегда, легли числа.

Я говорил с бойцом вечером пятого ноября.

Писаря взяли в начале месяца, и «в начале месяца» у возчика значит первую неделю, и приходские бумаги в низовьях пишут за три или четыре дня до выезда, ибо выезжают по готовому. Стало быть, имя его стояло в приходской бумаге прежде, чем я в первый раз открыл перед бойцом книгу его двора.

Я перепроверил дважды, оба раза с запасом в свою невыгоду, и оба раза вышло то же.

Всё, что я там сделал, я сделал над человеком, которого уже назвали.


Сельвия подошла к Гальбе вечером того же дня и спросила, что он мне сказал.

Знаю я это оттого, что она спросила при мне, в трёх шагах, не понижая голоса и не выбирая минуты. Гальба повторил ей всё слово в слово. Она выслушала, посмотрела на меня и отошла, и ни один из них не сказал мне ни слова.

Ей довольно было знать, откуда взялось молчание.

Что она с этим сделает, я не знаю и не спрашивал. За четыре года я выучил, что спрашивать у неё о таком бесполезно, а за девять месяцев в низовьях выучил второе: она не берётся отвечать за то, чего не устраивала.


Дальше я стал искать свою долю, и искал её честно, и не нашёл.

Приходская разнарядка приходит из епархии числом и дважды в год, и числа этого не назначает ни наместничий дом, ни откупное ведомство, ни тем более приезжий с докладом о соляной мере. Ничего из того, что я делал в низовьях за девять месяцев, к приходскому числу не прикасалось ни разу.

Признаки добора приход держит в голове много лет: одинокий, без службы, без родни в городе, с незакрытым церковным делом. Писарь подходил под них с того дня, как продался двору, то есть за два года до моего приезда, и подходил бы под них с тою же точностью, если бы я в эту дельту не приезжал вовсе.

Доли моей тут нет.


Я просидел с этим до темноты и понял, отчего мне от этого не легче, а хуже.

Если бы я нашёл свою долю, у меня была бы работа. Долю можно вычесть, о доле можно думать, за долю отвечают и с нею что-нибудь делают дальше. Я нашёл ноль. За девять месяцев в низовьях я не сдвинул в судьбе этого писаря ни одной величины ни в какую сторону. Сказать о себе тут я могу одно: меня не было.

Одно я всё-таки сдвинул, и сдвинул не у него.

Боец отказался от хода ради писаря, и отказ этот стоил ему лет, и писарю он не купил ничего, потому что покупать было уже нечего. Я приехал в дельту искать, что тут можно сдвинуть. Сдвинул я одну вещь: цену чужой совести, и цену эту заплатил не я.


Ночью я взялся за последнее и бросил его сам.

За год низовий я знаю, сколько возвращается. Жрец читал это вслух на празднике счёта ровным голосом, отделяя число от числа паузой в два счёта: возвращено полностью семь, рассеяно сорок одно. Сорок восемь взятых, семь вернувшихся. Я разделил и получил, и число вышло такое, какое можно держать в голове, и держать его я не стал.

Числа этого не существует.

Сорок восемь взяты по всему приходу, и большинство их ушло на казённые садки, где кончается лето и людей увозят, а писарь ушёл за реку по церковной бумаге, и это другая дорога и другой счёт. Своего счёта по ней я не видел никогда и увидеть не мог. Всякое число, какое я тут выведу, будет выведено из чужого и приложено к тому, к чему оно не приложимо, и через месяц я забуду, откуда его взял, и стану называть его знанием.

Стало быть, я не знаю ничего.


Мальчишка подошёл ко мне на десятый день, утром.

Он ехал наверх довольный всю дорогу, спал на палубе, ел казённое, и палуба ему нравилась больше дома. Подошёл он и постоял рядом, будто собирался спросить и не знал, с какого конца.

«Вы чего?»

«Ничего».

«Вы вторые сутки не говорите».

Я посмотрел на него и не нашёл ни одного слова, какое годилось бы.

Объяснить это ему значило объяснить, что человека берут по строке, и что строка стоит в приходской книге с его восьмого дня, и что за строкой приходит всё прочее, и что всякая рука, которая когда-нибудь потянется к человеку, находит его по ней. Он бы понял. Понял бы он быстро, потому что тут понимать нечего.

А десять дней назад я его в такую строку и вписал.

И написал под нею, что он чей-то, и он ставил под этим свой знак, и остался доволен, и с тех пор носит при себе то, что у него впервые в жизни есть.

«Долго ещё?» сказал он.

«Дня три».

Он кивнул и довольный ушёл на нос. Три дня палубы ему были в радость.


На седьмую баржу я пошёл на одиннадцатый день.

Гальба сказал про бойцов на девятый, и два дня я знал, что они в сорока саженях от меня, и два дня не шёл. Всякий раз, собравшись, я находил себе дело. Дела были настоящие, и я их делал, и делал хорошо.


На перекате караван встаёт одной ниткой вдоль берега и стоит подолгу.

Баржи проводят шестами по одной, и задние ждут своей очереди по половине дня, и всё это время по каравану ходят: с баржи на баржу переходят по сходням и по чужим палубам, и никто не спросит, куда идёшь, если идёшь спокойно. Я прошёл шесть барж и вышел к седьмой в третьем часу.

Навес на корме сложен из тростниковых щитов, и под ним сидели четверо.

Я стоял в десяти шагах и смотрел дольше, чем следовало.

Двое играли на доске камешками, третий спал на боку, подложив под голову свёрнутое полотно, четвёртый чинил рукав и держал иглу так, как держат её люди, привыкшие чинить себя сами. Все четверо были молодые. Ни у одного не было того, по чему я узнал бы его со ста шагов: он стоит левым плечом вперёд и держит его чуть ниже правого, и держит так и тогда, когда не дерётся.

Его между ними не было.

Спрашивать их я не стал, и вот отчего.

Если к четверым кабальным под навесом подойдёт приезжий господин и спросит про взятого писаря, к вечеру об этом узнает человек, приставленный к ним двором, а человек этот на барже и ходит по ней весь день. Спрошенное приезжим после перескажут в Кривой либо на пристани, куда они вернутся весною.

Сам по себе разговор не стоил бы ничего. Он стоит теперь, ибо у меня в бумагах лежит кабальная на мальчишку, писанная задним числом, и всякий, кто по любому поводу возьмётся выяснять, чем приезжий занимался на караване, дойдёт до неё вторым шагом.

Молчать меня заставил подлог. Лежит он у меня в бумагах, и сделал я его сам, перед самым выходом, ради хорошего дела. Держава не наказала меня за него ничем. Она просто взяла с меня плату вперёд и взяла её тем единственным, чем берут с людей моего положения: я перестал быть человеком, который может задавать вопросы даром.


Шёл я назад шесть барж и на четвёртой обнаружил, что мне сделалось легче.

Легче сделалось от того, что его там не было, и что говорить с ним не придётся, и что известие, какое я везу, останется при мне до самой Равенны и дальше.


Записываю это сразу, потому что через неделю сумею объяснить его иначе.

Человеку, который отказался ради писаря и заплатил за отказ годами, известие о писаре принадлежит прежде, чем мне. Я вёз его вверх по воде и радовался, что везти некому. Радость продержалась шагов двадцать, и после я её разобрал, и разобралась она в одно: говорить с ним мне было бы стыдно, и стыд свой я поставил выше его права знать.


Вечером я сел и стал писать и писал долго, и написал я вот что.

Я не видел его ни разу. Я был на этом дворе дважды, и в первый раз говорил с хозяином у ворот, а во второй сидел у помоста и после стоял на круге, и писаря не было при мне ни в тот, ни в другой вечер, и, если он проходил мимо, я его не заметил.

Имени его я не спросил ни у кого. Хозяин назвал бы, и боец назвал бы, и вопрос стоил бы мне одного слова, и слова этого я не потратил.

Знаю я о нём одно.

Я знаю его руку.

Почерк в той книге меняется в конце лета позапрошлого года, на развороте с оборванным углом, и после перемены строка идёт ровнее прежнего и разгон держится по всей странице. Шестёрка у него выходит шире прочих цифр, и он про это знает и не умеет вести её уже. Шесть месяцев подряд он правил чужое содержание по три в месяц, ни разу не сбившись, и правил так, чтобы страница осталась чистой.

Я держал эту книгу в руках девять минут.

За девять минут я узнал о нём больше, чем за девять месяцев узнал о людях, с которыми живу, и всё, что я узнал, было почерком, и почерк я запомнил, а спросить, как зовут руку, мне в голову не пришло.


Бечевник шёл своим ходом и на десятый день, и на одиннадцатый.

Пятьсот человек тянули нас вверх по четверти монеты за версту, и я больше не сходил на берег, и Ворен, надо думать, решил, что господину надоело.

Числа у меня сошлись все.

Не сошлось одно, и оно не число: я уехал оттуда десятого ноября и знал, что не вернусь, и все причины, по каким я не пошёл на тот двор перед отъездом, были хорошие, и ни одна из них не переменилась оттого, что я узнал. Они и нынче хорошие. Я перебрал их снова на одиннадцатый день, все до единой, и все они стояли на месте, и ни одна из них не стала лучше.