Прошла ровно неделя с момента отборочных спаррингов, неделя, которая для Николаса медленно и неотвратимо превратилась в бесконечный, иссушающий душу кошмар.

В жестокой Академии «Рейд», где любой прогресс и ценность человеческой жизни измерялись строго в трупах поверженных монстров, рейтинговых баллах и демонстративных победах, полное отсутствие видимых результатов было равносильно молчаливому смертному приговору. Николас проваливал одно нормативное задание за другим: на тактических полосах препятствий его клинок в решающий момент неуверенно дрожал, реакция на стихийные ловушки постоянно подводила, а собственный магический резерв при замере на алтарных кристаллах казался экспертам ничтожно малым и жалким.

В классе D их по-прежнему оставалось четверо. Однако даже те две другие девочки из их блока, прежде совсем непримечательные и тихие, в последние дни упорно обходили Николаса в таблице успеваемости на добрых десять-двенадцать позиций. Парень с треском оказался на самом дне — на той самой последней строчке среди тех, кто еще имел право носить кадетский мундир.

Жесткая Система Академии была абсолютно беспощадна к отстающим, но профильные СМИ — еще хуже.

В вечерних новостях Академии, которые навязчиво транслировались на всех огромных голографических экранах центрального кампуса и в столовых, вышел специальный разгромный репортаж, посвященный «феноменальной неспособности» некоторых кадетов адаптационного набора.

На центральном экране под тревожную музыку крупным планом показали Николаса — его растерянное, бледное лицо, его очередной неуклюжий, смазанный выпад катаной на полигоне и мелкую, унизительную дрожь в пальцах.

Диктор холодным, безупречным, абсолютно лишенным эмоций голосом синтетического диктора произнес на всю Академию:

— «Кадет Николас — официально признан слабейшим мечником за всю историю Академии "Рейд". Настоящее слабейшее оружие человечества, которое гарантированно сломает само себя гораздо раньше, чем успеет встретить своего первого реального монстра Мрака».

Это клеймо «Слабейшего» прилипло к нему мгновенно, словно ядовитая смола.

Стоило Николасу выйти из своей комнаты в общий коридор общежития, как ему в спину тут же летели обидные, ядовитые насмешки и смешки, а кадеты элитных А и В классов при его приближении демонстративно и с брезгливыми минами отходили в сторону, словно боясь физически «заразиться» его патологической неудачей.

Николас окончательно и глухо замкнулся в себе. Он практически перестал разговаривать даже с Изабеллой, почти не прикасался к еде в кафетерии и целыми днями после лекций сидел в своей темной комнате, слепо уставившись в серую бетонную стену. Его глубокие, чистые голубые глаза, которые еще неделю назад во время их совместных ужинов светились хотя бы робкой искрой надежды и доверия, теперь полностью потухли, став абсолютными, безжизненными и стеклянными.

Изабелла нашла его в самом дальнем, неосвещенном углу тренировочного зала «Зеро» поздно вечером, когда до комендантского часа оставались считанные минуты.

Парень просто неподвижно сидел прямо на холодном настиле, поджав ноги и сжимая в обеих руках деревянную рукоять своей катаны с такой сумасшедшей, отчаянной силой, что костяшки его пальцев побелели до цвета мела.

— Ник… — тихо и мягко позвала она, неторопливо опускаясь на колени рядом с ним на изрезанный пол.

Он не ответил. Даже не дернулся от звука её голоса, продолжая слепо смотреть в темноту перед собой.

Следом за Изабеллой из полумрака коридора бесшумно вошел Эрис. Он лениво прислонился плечом к монолитной стене, скрестив руки на груди, и с глубоким, острым аналитическим интересом стал наблюдать за сломленным парнем.

— «Слабейшее оружие человечества», значит? — с едва уловимой, прохладной интонацией тихо спросил Эрис. — Знаешь что, Николас… в мире, где абсолютно все судорожно пытаются казаться ослепительными клинками святого Света или яростным, пожирающим Пламенем, самое опасное и смертоносное — это быть именно тем, кого никто вокруг не воспринимает всерьез и не замечает. Твоя главная проблема сейчас вовсе не в слабой технике или малом объеме маны. Твоя проблема в том, что ты изо всех сил пытаешься играть с этой элитой в их собственную, чужую игру по их правилам.

— Я… я просто не могу… — прошептал Николас, и его сорвавшийся голос мгновенно потонул в звенящей тишине огромного зала. — Я правда не могу, Иза… Я обычный мусор, Эрис. Самый настоящий мусор. И это чистая правда. Весь мир это видит и знает теперь.

Изабелла уверенно и тепло положила свою ладонь на его дрожащее, зажатое плечо.

— Посмотри на меня, Николас, — произнесла она с такой жесткой, не допускающей сомнений твердостью, что парень невольно вздрогнул. — Ты правда думаешь, что я удержалась в этой Академии только потому, что изначально была какой-то невероятно «сильной» или особенной? В этом рейтинге сейчас ровно 77 человек, которые выжили после первой зачистки, и у абсолютно каждого из них внутри живет свой собственный, пожирающий изнутри страх. А академические СМИ — это не истина в последней инстанции. Это просто дешевый, грязный инструмент манипуляции общественным мнением. Артуру, руководству и всем этим высокомерным S-рангам прямо сейчас жизненно необходимо, чтобы ты окончательно сломался. Им нужно, чтобы ты сам поверил в то, что ты — ничтожество. И если ты сегодня окончательно признаешь это — ты действительно уже проиграл.

— Мы с Изабеллой банально не дадим тебе так дешево сдаться, — добавил Эрис, делая два неспешных шага вперед и останавливаясь прямо перед сидящим парнем. — Ты правда думаешь, глупец, что я всю эту неделю тратил свое драгоценное время на консультации и схемы для тебя из какой-то сопливой человеческой жалости? Запомни раз и навсегда: мечник, который искренне считает себя слабым и никчемным, — это самый идеальный, самый непредсказуемый боевой инструмент. Потому что ни один монстр Мрака и ни один пафосный дворянчик никогда в жизни не будут ждать от «слабейшего» смертоносного удара в полную силу. Ты не раб этого мира и не «слабейшее оружие человечества», Николас. Ты — мое персональное оружие. А я никогда не позволю своему собственному инструменту заржаветь и сгнить от банальной жалости к самому себе.

Николас медленно, с огромным трудом поднял голову.

В его голубых глазах всё ещё стоял липкий, тяжелый туман глубокого отчаяния и боли, но чеканные слова Эриса, прозвучавшие не как утешение, а как безапелляционный, жесткий приказ командира, заставили его тело мелкой дрожью отозваться на этот вызов.

— Завтра наступит совершенно новый день, — Изабелла поднялась на ноги и уверенно протянула ему свою открытую ладонь. — Либо ты завтра утром гордо выходишь на полигон и на глазах у всего потока с боем доказываешь им всем, как фатально они ошибались… либо ты остаешься сидеть в этом углу и покорно ждешь, когда тебя выкинут за забор, как Лизу. Решай прямо сейчас, «слабейший». Кем именно ты планируешь быть в нашей следующей главе?

Николас непрерывно и долго смотрел на её протянутую ладонь.

Давящая тишина погруженного во мрак зала физически сжимала грудь, но именно в этой тяжелой тишине глубоко внутри его сломленного естества начало медленно, робко, но неотвратимо зарождаться нечто совершенно новое. Это был уже не страх перед исключением или позором — это была сухая, тёмная и обжигающая, как пламя, чистая боевая решимость.

Он поднял руку и крепко, до хруста в суставах, взялся за ладонь Изабеллы, рывком поднимаясь с холодного пола.

— Я… я больше не хочу уходить… — тихо, но с такой нерушимой, стальной интонацией прошептал он, что в его голосе прозвучало нечто такое, чего не было там еще неделю назад.

Эрис едва заметно усмехнулся, удовлетворенно наблюдая за этим духовным «воскрешением» своего ученика.

— Вот теперь — отлично, — произнес маг-мечник, разворачиваясь к выходу. — А теперь иди в умывальную и смой эту дрянь с лица. Завтрашний день станет для тебя, пожалуй, самым тяжелым и адским днём во всей твоей жизни. Но зато после него все эти выхваленные «элиты» наконец-то научатся с опаской оглядываться тебе в спину, когда ты будешь молча проходить мимо.