Солнце в тот далекий день было удивительно ласковым, почти интимным в своем мягком, золотистом тепле. Оно не выжигало землю до сухой трескающейся корки, как в бескрайних пустынях далекого юга, и не мерцало холодным, безжизненным диском над вечными ледниками Альп — теми самыми заснеженными пиками, которые Эрису предстояло увидеть и заливать собственной кровью лишь столетия спустя.

Воздух, густой, теплый и словно слегка тягучий, был насквозь пропитан ароматами, давно стершимися из жесткого, технологичного мира будущего: пряным запахом свежескошенной тимофеевки, сладковатым духом дикого горного меда и сухим теплом разогретого на полуденном солнце старого камня.

По неровной, вымощенной сглаженными временем булыжниками улочке маленького провинциального городка Элдор бежал мальчик. Его светло-серые, почти серебряные волосы — совершенно лишенные привычного человеческого пигмента, но полные детской, безудержной жизни — забавно и ритмично подпрыгивали при каждом его энергичном шаге.

Ярко-зеленые глаза, еще не знавшие ни тяжелой тени смертельной усталости, ни ядовитого цинизма, сияли тем первозданным, чистым счастьем, которое доступно лишь тем редким людям, кто искренне и безусловно верит в бесконечность каждого завтрашнего дня.

— Эриссис! Ну куда же ты так летишь, сорванец?! Осторожнее, ты же сейчас сшибешь госпожу Марту с её корзинками! — раздался сзади звонкий, певучий, переливчатый смех.

Мальчик мгновенно обернулся прямо на бегу, едва не зацепившись носком поношенной сандалии за выступающий край булыжника, но каким-то чудом удержал равновесие. Его худенькое лицо расплылось в широкой, совершенно беззаботной улыбке.

За ним, грациозно обходя неглубокие дождевые лужи и притворно грозя ему длинным изящным пальцем, шла женщина. Её густые, огненно-рыжие волосы были собраны в небрежный узел на затылке, из которого то и дело выбивались непослушные вьющиеся пряди, а точно такие же глубокие изумрудные глаза светились ласковым лукавством.

— Простите, госпожа Марта! Я случайно! — на ходу крикнул Эрис, притормаживая перед пожилой женщиной, которая везла небольшую тележку со свежей выпечкой и травяными сборами.

— Ох, матерь божья, Эриссис... — добродушно поворчала старушка, поправляя съехавший набок чепец, хотя в её добрых морщинках у глаз не было и тени настоящей обиды. — Опять ты носишься как укушенный мартовский заяц! Посмотри на себя — весь в пыли, рубашонка измята. Элейн, душа моя, и как ты только справляешься с этим серебряным вихрем?

Элейн подошла ближе, слегка запыхавшись, и мягко положила свою прохладную ладонь на плечо сына.

— С трудом, Марта, исключительно с трудом, — с теплой усмешкой ответила она, доставая из кармана чистый платок и аккуратно вытирая пыльный лоб мальчишки. — У него с самого утра ноги словно из чистой ртути сделаны. Ни минуты на месте просидеть не может.

— Это всё потому, что отец обещал сегодня вечером взять меня на дальний пустырь! — гордо заявил маленький Эрис, вскидывая подбородок и глядя на мать снизу вверх своими огромными изумрудными глазами. — Он обещал показать связку "Слепой выпад"!

— Ох, опять этот Ингвар со своими железками... — вздохнула Марта, но тут же улыбнулась и выудила из своей корзины небольшое, еще теплое румяное яблоко. — Держи-ка лучше, «воин». Набирайся сил, а то твой деревянный меч тебя перевесит.

— Спасибо, госпожа Марта! — мальчик вежливо поклонился, принимая угощение обеими руками, и тут же с аппетитным хрустом вкусил сочную мякоть.

Для маленького Эриса его мать была абсолютным центром вселенной. Она была тихой, нерушимой гаванью, где в уютной кухне всегда пахло сушеной лавандой, свежим ржаным хлебом и сладким парным молоком. В эти короткие, беспечные мгновения мир казался ему совершенно безопасным, бесконечно добрым и устроенным исключительно ради человеческого счастья.

Это был 1276 год. Эпоха, которую историки далекого будущего назовут «Золотым затишьем». Удивительное, мирное время, когда загадочный Мрак считался лишь абстрактной метафорой из пыльных, забытых церковных трактатов или пугающей, сказочной байкой, которой старые няньки усмиряли непослушных детей перед сном.

Семья Эриссиса жила в полном достатке, граничащем с благородной простотой, в уютном двухэтажном доме из серого дикого камня на самой окраине городка — там, где древние городские стены встречались с бескрайними, цветущими лугами.

Его отец, Ингвар, был человеком удивительных контрастов. Высокий, широкоплечий, с пронизывающим, словно стальное лезвие, взглядом холодных серых глаз, он одним своим появлением на городской площади внушал невольный трепет и уважение местным стражникам. Однако дома этот грозный, молчаливый мастер меча мгновенно превращался в самого мягкого и терпеливого учителя на свете.

Именно от него Эрису достался этот редкий, почти неестественный «лунный» цвет волос — неоспоримый признак древней, угасшей крови, значение и истинную силу которой в 1276 году уже практически никто не помнил.

Каждый вечер, когда длинные тени от вековых кипарисов начинали медленно растягиваться по вымощенному двору, на задней площадке дома начинался их неизменный, почти священный ритуал.

— Тверже держи рукоять, Эрис. Не хватай её как мужицкую палку для скота, но и не давай ей свободно гулять в ладони, — Ингвар подошел со спины и мягко, но ощутимо поправил правый локоть сына, слегка разворачивая его корпус относительно импровизированного мишени-манекена. — Меч — это не просто тяжелый кусок железа, сын. Меч — это прямое продолжение твоей собственной воли. Если воля дрожит, то и сталь промахнется.

У маленького Эриса от природы было весьма хрупкое, почти болезненное телосложение. Всего после десяти-пятнадцати минут непрерывной, изнурительной тренировки его тонкие мышцы начинали предательски дрожать от судорог, а костяшки пальцев белели до прозрачности под тяжестью даже облегченного тренировочного меча, вытесанного из прочного ясеня.

Он тяжело, прерывисто дышал, соленый, разъедающий пот застилал изумрудные глаза, но мальчик упрямо не опускал руки. Он сжимал зубы и снова и снова становился в стойку.

Потому что внутри этого хрупкого тела таился редчайший дар, который одновременно пугал и глубоко восхищал его отца.

Эрис был абсолютным гением, не имевшим при этом даже крошечного «зародыша» маны. В мире, где магическая сила и плотность каналов определяли социальный статус и всю судьбу человека, его внутренние энергетические артерии были абсолютно пусты. Но его разум... его разум находился далеко за гранью обычного человеческого понимания.

Ему не требовались долгие недели и месяцы изнурительных повторений, чтобы до автоматизма заучить сложнейшую боевую связку. Стоило Ингвару лишь один-единственный раз показать быстрый пируэт со смещением центра тяжести или хитроумный обманный выпад «Змеиный язык», как семилетний Эрис с аптекарской точностью воспроизводил его с первого же дубля.

Он не просто слепо копировал движенья отца — он мгновенно видел их глубокую суть.

Сложнейшая геометрия траекторий, естественный ритм дыхания противника, физические точки малейшего сопротивления окружающего воздуха — для этого серебряноволосого мальчика весь окружающий мир состоял из четких векторов, математических формул и закономерностей. Его интеллект был острее и смертоноснее любого легендарного мифрилового клинка.

— Ты видишь не сам меч, сын мой, — часто с тихим трепетом шептал Ингвар, опустив руки и с изумлением наблюдая за тем, как маленькая фигурка с дрожащими от слабости пальцами идеально, без единой изъяны исполняет технику уровня мастера гильдии. — Ты видишь саму слабость пространства между тобой и твоей целью.

Мир в 1276 году казался незыблемым, вечным монолитом. Эрис рос, впитывая в себя, словно сухая губка, суровую, но безгранично глубокую ласку отцовской стали и исцеляющую нежность материнских рук, которые каждый вечер перед сном долго и аккуратно распутывали его мягкие серебристые волосы, напевая старинные тихие баллады.

В те безмятежные, теплые дни, засыпая в своей чистой постели под привычный стрекот ночных сверчков за окном, маленький мальчик и представить не мог, что ждет его впереди. Он не мог знать, что:

* Эти самые ярко-зеленые глаза, пока еще полные детского восторга и чистой любви к миру, спустя века будут с полным, свинцовым безразличием смотреть на горы гниющих человеческих трупов.

* Его слабые руки, которые сейчас с большим трудом удерживают легкую ясеневую деревяшку, будут без дрожи сжимать ужасающий обсидиановый меч, выкованный в самом черном сердце Бездны.

* А родной, убаюкивающий запах домашней лаванды навсегда сменится удушливым, тошнотворным смрадом озона, запекшейся меди и горелой человеческой плоти.

Он был прекрасным, любимым ребенком — живым, гармоничным воплощением союза чистого льда и пылающего пламени: холодного лунного серебра Ингвара и горячего, страстного изумруда Элейн.

Это было золотое время, когда он еще не числился в секретных протоколах под холодным обозначением «Объект №1», не слышал за своей спиной отстрашающие шепотки «чертова тварь» и не ощущал, как его собственные кости трещат и ломаются под неподъемным грузом ответственности за выживание всего человеческого вида.

Это было просто... бесконечно прекрасное время. Золотой век, навсегда запертый в прозрачном янтаре его детской памяти.

Время, которое теперь возвращалось к нему лишь в очень редких, путаных и рваных снах в стерильной, звенящей тишине госпитальной палаты — в те самые моменты, когда медицинские мониторы фиксировали сумасшедшее, учащенное сердцебиение полуживого пациента, чья израненная душа на какую-то краткую миг вернулась домой. В свой далекий, родной 1276 год.

[ФЛЕШБЭК: Завершено]

[ТЕКУЩЕЕ ВРЕМЯ: 19 декабря, 2023 год]

Эрис с трудом, через невыносимую, тупую боль во всем теле, открыл глаза.

Высокий потолок больничной палаты был идеально, ослепительно белым. Прохладный воздух помещения был насквозь отравлен едким запахом медицинского антисептика, свежих бинтов и витающим где-то рядом духом близкой смерти.

Ласковое, родное солнце 1276 года безвозвратно погасло, оставив после себя в его опустошенной душе лишь ледяную сталь, а в ушах — мерное, монотонное тиканье электронных приборов жизнеобеспечения.

— С возвращением в ад, — еле слышно прохрипел он сквозь сжатые, растрескавшиеся губы.

Он отчетливо чувствовал, как фантомная, чистая тяжесть детского деревянного меча сменяется страшной, реальной физической болью в аугментированном плече и развороченных ребрах. Эрис медленно повернул голову к окну, за которым стеной шел холодный декабрьский снег.

История продолжалась. И до её кровавого финала было еще слишком далеко.