Мику стояла перед зеркалом в гримёрке и смотрела на своё отражение. На столе лежала папка с макетами — те самые, которые она должна была утвердить сегодня с мерчендайзерами. Исида прислал напоминание утром: «В 20:00. Не опаздывай. Это важно».

Она взяла папку, полистала. Кружки. Брелоки. Календари. Её лицо смотрело с каждого листа, улыбалось, не моргало.

«Если я скажу, что мне не нравится этот дизайн, что они сделают? Переделают? Или просто скажут, что я не разбираюсь?»

Она закрыла папку. Положила её на край стола. Посмотрела на часы. 18:47. У Хаято она должна быть в семь. Встреча с мерчендайзерами — в восемь. Если она поедет к Хаято, она не успеет на встречу. Если не поедет — она снова отложит песню. Снова будет ждать. Она уже ждала девять лет.

«Я успею, если… если быстро. Если заехать ненадолго».

И поехала в студию.

Хаято сидел за пультом, отхлёбывал что-то из кружки с отбитой ручкой и сводил трек. На экране мелькали звуковые дорожки. Он не обернулся.

— Садись. Я сейчас.

Она села на продавленный стул у стены и положила руки на колени. В правой руке был сложенный вчетверо листок. Она держала его уже двадцать минут — сначала в автобусе, потом на остановке, потом в коридоре, пока шла. Бумага стала тёплой и чуть влажной от ладони. Она развернула листок и посмотрела на строчку. «Я стою на краю. Это не сцена». Строчка смотрела на неё в ответ — одинокая, немного кривая, с наклоном влево. Она перечитала её трижды, пока Хаято не развернулся к ней вместе со стулом.

— Ну? — сказал он. — Принесла?

Она протянула листок. Он взял его, пробежал глазами. Перечитал ещё раз — медленнее. Откинулся на спинку стула и закурил.

Мику смотрела на него. Лицо у него было такое же, как всегда, — помятое, с мешками под глазами, с вечным прищуром. Но он молчал. Просто курил, глядя на листок.

— Ты это сама написала? — спросил он наконец.

— Сама.

— Не списала? Не услышала где-то?

— Нет. Я ехала в автобусе. Увидела стройку, кран, рабочих. Они стояли на самом верху. И я подумала: «Они стоят на краю». А потом подумала: «Я тоже стою на краю». Только у меня край — это сцена. Но это не сцена. То, что я чувствую. Это другое.

Она замолчала. Он выдохнул дым и кивнул.

— Вот это уже другой разговор.

— Что?

— Ты только что объяснила, что ты имела в виду. Ты не просто написала слова. Ты знаешь, откуда они взялись. Это важно.

— Почему?

— Потому что песня — это не набор красивых фраз. Это то, что ты можешь описать. Ты сказала: «это другое». Что другое?

— Это чувство. Когда я стою на сцене, я не чувствую ничего. Ну, почти ничего. Я просто делаю свою работу. А когда я написала это... — она кивнула на листок, — я почувствовала. Не знаю что. Но что-то другое.

— Вот это «что-то» и есть твоя песня. Осталось загнать его в текст.

— Я не знаю как.

— Никто не знает. Все просто пробуют. Ты уже попробовала один раз, и у тебя получилось. Попробуй ещё.

— Можно кое-что попробовать?

Хаято посмотрел на часы, потом на неё, потом на листок.

— И что же?

— Спеть. Эту строчку. Под гитару. Как в прошлый раз. Только теперь со словами.

Он молча взял гитару. Положил на колено. Провёл по струнам — те же два аккорда, минорные, медленные. Мику закрыла глаза и открыла рот.

— Я стою на краю... это не сцена.

Голос дрожал, но звучал. Она пропела строчку дважды, на разные мотивы — сначала ниже, потом выше, — и замолчала.

— Ну, — сказал Хаято, переставая играть. — Уже лучше.

— Правда?

— Правда. В прошлый раз ты просто тянула «а-а-а». Сейчас ты спела слова.

— Но это только одна строчка.

— Одна строчка — это не ноль. Приходи во вторник. Может, будет больше.

Она встала. Листок остался лежать на пульте. Хаято посмотрел на него, потом на неё.

— Ты, кажется, забыла.

Она обернулась.

— Оставьте себе. Чтобы помнили, что я не вру. Что я не просто так прихожу.

Хаято усмехнулся. Потом молча кивнул, встал, взял листок и прикрепил его магнитом к краю пульта — туда, где уже висели какие-то заметки, счета и старая фотография с концерта.

Она вышла. Дверь закрылась. В коридоре пахло пылью и старым деревом. Она прошла мимо велосипеда, мимо афиши «The Pillows» и вышла на улицу.

На улице темнело. Мику почти бежала к остановке. В груди колотилось — не страх, не радость, а что-то между ними. Она сжимала в кармане телефон, каждые полминуты проверяла время.

«19:40. Ещё есть двадцать минут. Только бы автобус пришёл сейчас».

Она переминалась с ноги на ногу, глядя на дорогу. Автобус не шёл. Прошла минута. Две. Она снова посмотрела на телефон. «19:42».

«Если не приедет через пять минут, я не успею».

Сердце стучало быстрее, чем нужно. Она считала про себя: раз, два, три — и смотрела на дорогу. Пусто.

«Зачем я вообще поехала? Надо было остаться. Подготовиться. Переодеться. Я же знала, что мне нужно быть там к восьми».

Она провела пальцем по экрану телефона, открыла чат с Исидой. Набрала: «Я опаздываю». Стёрла. Набрала: «Извините, меня задержали». Стёрла.

«А что я скажу? Что ездила в какую-то студию на окраине? Что встречалась с каким-то бывшим музыкантом, чтобы записать песню?»

Она убрала телефон. Автобус пришёл через три минуты. Она заскочила в салон, села у окна, сжала сумку на коленях и смотрела на часы каждые десять секунд.

«19:52. Если пробок не будет — может быть, успею. Наверное».

Она чувствовала, как внутри всё сжимается. Не от страха. От того, что она знала: она не успеет.

Накамура нашла Мику у служебного входа через сорок минут. Мику как раз выходила из автобуса — обычная, в джинсах и толстовке, с низким хвостом. Накамура стояла у двери, скрестив руки на груди, и лицо у неё было такое, какого Мику никогда раньше не видела.

— Хацунэ-сан. Где вы были? — Голос у неё был тихий, но напряжённый.

— Я ездила по делам.

— По каким делам?

Мику молчала. Накамура сделала шаг вперёд.

— Вы пропустили встречу с мерчендайзерами. Они ждали двадцать минут и ушли. Исида-сан в ярости. Он хочет видеть вас немедленно.

— Я сейчас поднимусь.

— Это не всё. — Накамура говорила так, как говорят люди, которые очень устали прикрывать чужие опоздания. — Кояма-сан говорит, что вы ошибаетесь на каждой записи. Вы никогда не ошибались. Что происходит?

— Ничего.

— Это не «ничего». — Накамура смотрела на неё в упор. — Я ваш ассистент. Моя работа — следить за вашим расписанием. Но я не могу следить за вами. Вы исчезаете. Вы не отвечаете на звонки. Вы срываете встречи. Это не профессионально.

Мику стояла и смотрела на неё. Накамура всегда была рядом — с папкой, с расписанием. Она никогда не повышала голоса. Но сейчас она была не той Накамурой-ассистенткой.

— Я понимаю, — сказала Мику.

— Я надеюсь. Исида-сан ждёт вас через пять минут. — Накамура развернулась и ушла, стуча каблуками по коридору.

Мику осталась стоять у двери. В горле стоял ком. Она сглотнула и пошла к лифту.

Исида ждал её в переговорной. Мерчендайзеры уже ушли. На столе остались макеты — кружки, брелоки, календари. Её лицо смотрело с каждой страницы.

— Садись, — сказал Исида.

Она села. В комнате повисла тишина.

— Я не буду кричать. Я просто хочу понять. Ты пропустила встречу. Кояма говорит, что на записи ты делаешь ошибки, которых не делала никогда. Тот инцидент в Тибе. Ты понимаешь, как это выглядит?

— Понимаю.

— Как это выглядит?

— Как будто я не справляюсь.

— Как будто тебе плевать. — Он снял очки и потёр переносицу. — Мику. У тебя альбом через три месяца. Тур через пять. Контракты со спонсорами. Если ты срываешь график уже сейчас, что будет дальше?

— Я не срываю.

— Ты уже срываешь. Я покрываю тебя перед спонсорами. Я говорю им, что ты устала, что тебе нужно время, что это временно. Но я не могу делать это бесконечно. Мне нужно знать, что ты в порядке.

— Я в порядке.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Она с трудом выдержала его.

— Ладно, — сказал он. — Но если это повторится, я буду вынужден сообщить руководству. Ты понимаешь, чем это пахнет?

— Понимаю.

— Иди. Завтра запись в десять. Не смей опаздывать.

Она встала и пошла к двери.

— Мику, — сказал он ей в спину. — Я тебе не враг. Я просто делаю свою работу.

Она не обернулась. Молча вышла в коридор.

Вечером Мику сидела дома. На столе лежал чистый лист. Рядом — ручка. Она смотрела на лист и не знала, что писать дальше. «Ответь себе на вопросы — и будет вторая строчка», — сказал Хаято. Она попробовала.

«Кто стоит? Я. Где край? Я не знаю. Почему это не сцена? Потому что это моя жизнь».

Она записала это на полях и посмотрела на слова. Они не складывались в песню. Они были просто ответами. Сухими, как отчёт.

Она зачеркнула всё и перевернула лист. Написала снова: «Я стою на краю». И остановилась.

В голове крутились обрывки дня. Накамура: «Это не профессионально». Исида: «Ты срываешь график». Хаято: «Одна строчка — это уже не ноль». Голоса накладывались друг на друга, и среди них не было её собственного.

Она сжала ручку. Потом отложила её. Взяла чистый лист и написала на нём ту же строчку, что оставила Хаято: «Я стою на краю. Это не сцена». Посмотрела на неё. Потом убрала лист в ящик стола. Туда же отправился второй лист, с ответами. Ручка легла сверху.

Она закрыла ящик. Встала. Подошла к окну. За стеклом горел Токио. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не пустота. Что-то другое. Как будто она только что захлопнула дверь, за которой осталось что-то важное. И не знала, сможет ли открыть её снова.

«Я не могу. Не сейчас. Сначала надо разобраться с работой. С Исидой. С Накамурой. С альбомом. А песня... песня подождёт».

Она легла на диван и закрыла глаза. Завтра запись в десять. Завтра она снова будет Мику — идеальной, послушной, безошибочной. Она справится. Она всегда справлялась.

«Песня подождёт. Наверное подождёт».