Обшарпанная студия. Изнутри доносился голос Хаято. Он с кем-то говорил по телефону.

— Нет, я же сказал: двойная бочка в припеве, и точка. Если ты хочешь, чтобы это звучало как попса, пожалуйста, ищи другого звукорежиссёра. Я такое сводить не буду.

Пауза.

— Ну и отлично. Договорились.

Телефон стукнулся о пульт. Потом звук зажигалки. Мику подождала ещё секунду и вошла.

Хаято сидел за пультом в той же позе, что и в прошлый раз, только футболка была другая, но такая же мятая — тёмно-синяя, с выцветшим логотипом какой-то группы. Он не обернулся, но, услышав шаги, кивнул куда-то в сторону.

— Садись. Я сейчас.

Она села на продавленный стул у стены и огляделась. В прошлый раз она была слишком напряжена, чтобы что-то замечать. Теперь, пока Хаято что-то подкручивал на пульте, она разглядывала комнату. На стене висела фотография в рамке — четверо парней с гитарами, молодые, волосы дыбом, стоят на фоне какого-то клуба. Один из них — крайний слева — смутно напоминал Хаято. Те же скулы. Тот же разворот плеч.

«Ему, наверное, было лет двадцать, когда это снимали. Интересно, почему он перестал играть».

Мику прищурилась, но не решилась спросить.

На полу, рядом с грудами проводов, лежала стопка пластинок. Она наклонилась и прочитала корешки: «The Pillows», «Number Girl», «Supercar», «Fishmans». Её собственная дискография стояла на полках в офисе — в отдельных рамках, с платиновыми табличками. Эти пластинки были потёртыми, с загнутыми уголками, и пахли пылью. Она провела пальцем по верхней — «The Pillows», альбом «Happy Bivouac», — и на пальце осталась серая полоса.

— Ну что, — сказал Хаято, разворачиваясь к ней вместе со стулом. — В прошлый раз мы выяснили, что ты хочешь записать песню, но у тебя нет ни текста, ни музыки, ни идей. Что-то изменилось?

— Нет, — сказала Мику. — Пока что нет.

— Как я и думал.

Он взял гитару, положил на колено, провёл по струнам — мягко, почти беззвучно. Пальцы легли на гриф привычно, без напряжения, как ложатся на стол или руль.

«Когда-то он точно играл. На сцене. Может быть, ему тоже было страшно».

— Сейчас я сыграю пару аккордов. Ничего сложного. Ты попробуешь подпеть. Не обязательно слова. Можешь просто тянуть ноту. Можешь мычать. Можешь открыть рот и выдать что угодно. Главное, чтобы звук пошёл.

— Мне надо импровизировать? Я не умею.

— Не импровизируй. Дай голосу выйти. Что выйдет, то выйдет. Я не ставлю оценок.

Она смотрела на его пальцы на грифе. Они лежали на струнах спокойно, уверенно — не так, как она себя чувствовала. Ладони у неё вспотели. Она вытерла их о джинсы и сцепила в замок. Странно. На концертах перед сотнями тысяч человек ей не было так страшно.

— Ладно, — сказала она. — Давайте попробуем.

Он заиграл. Два аккорда — простые, минорные, медленно сменяющие друг друга. Мику открыла рот и попыталась издать хоть какой-то звук. Горло сжалось — она почувствовала, как голосовые связки напряглись и замерли. Она сделала вдох, попробовала снова. Тишина. Только гитара.

— Ничего, — сказал он, продолжая играть. — Не торопись.

Она попробовала ещё раз. Сделала вдох. Выдох. И на третьей попытке из горла вырвался звук — слабый, неуверенный, похожий на «а-а-а». Он тут же оборвался, как будто кто-то выключил её голос из розетки.

— Вот, — сказал Хаято, переставая играть. — Звук есть. Уже можно работать.

— Это было ужасно.

— Это нормально. Ужасно — это когда клиент платит деньги, а на записи тишина. У тебя не тишина. Значит, не зря пришла.

Она смотрела на свои сцепленные в замок руки. Они побелели от напряжения. Она разжала их. Пальцы чуть дрожали. Дрожь шла откуда-то изнутри — не от страха, а от странного, незнакомого возбуждения.

— Я не понимаю, что со мной, — сказала она. — Я пою много лет. Я могу спеть что угодно. Но здесь я как будто теряюсь.

Хаято посмотрел на неё. На его лице мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли понимание. Он не стал говорить. Просто взял с пульта пачку сигарет и закурил. Дым поднимался к потолку, слоился в свете лампы и таял.

— Я — звукорежиссёр, — сказал он наконец. — Моя работа записывать то, что есть. Ты пришла сюда не просто так. Судя по всему, тебе есть что сказать. Но пока ты сама не знаешь, как это достать. Это твоя работа.

— И что мне делать?

— Для начала перестать думать, что ты должна выдать что-то гениальное. Напиши что-нибудь к следующему разу. Одну строчку. Любую. Хоть глупую, хоть кривую, хоть какую — мне плевать. Но свою.

— Я не умею писать тексты.

— А ты пробовала? Может, умеешь. Может, нет. Узнаешь.

Мику молчала. Она уже собиралась выходить из студии, когда он сказал ей в спину:

— Я свободен по вторникам и четвергам после семи. В остальное время у меня клиенты.

— Хорошо, — сказала Мику. — Я запомню.

Она вышла из студии и пошла к остановке. На улице всё ещё было серо, но дождь перестал лить, и мокрый асфальт блестел под колёсами редких машин. Она села в автобус и прижалась лбом к холодному стеклу.

В автобусе пахло бензином. Напротив Мику сидел пожилой мужчина с газетой, сложенной пополам. Он читал и беззвучно шевелил губами, повторяя текст. Она смотрела на него и думала о словах Хаято: «Одна строчка. Своя». Она смотрела на проплывающие за окном серые склады, на ржавые вывески автомастерских, на старушку с пуделем, который обнюхивал фонарный столб.

«О чём я могу спеть? О сцене? Нет, сцена точно не моё. О фанатах? Нет, не хочу. О детстве? Я не помню детства, одни тренировки».

Она перебирала варианты и отбрасывала их один за другим. А потом автобус проехал мимо стройки — высокий кран, бетонные плиты, рабочие в касках на самом верху. Она посмотрела на крановщика — маленькая фигурка в стеклянной кабине, — и подумала:

«Они стоят на краю. Каждый день. И им не страшно. А я стою на краю сцены. Каждый день. И мне страшно. Но я всё равно выхожу».

Она задумалась. «Я стою на краю», — и тут же одёрнула себя. «Нет, Хаято сказал, не надо ничего гениального. Хотя даже если и пафосно, это мои слова».

Она достала телефон и записала в заметках: «Я стою на краю». Посмотрела на экран. Слова были простыми, почти глупыми. Но они были её.

На следующий день у неё была запись с Кояма. Всё та же студия, всё те же запахи — кофе, пыль, лак для волос. «Mesmerizer» снова, уже в пятый раз. Она перезаписывала один трек четыре раза. На четвёртом дубле Кояма сказал: «Оставляем». Но по его лицу она видела: он недоволен.

Мику вышла в коридор. Прислонилась к стене и закрыла глаза. В висках стучало. Она никогда не ошибалась четыре дубля подряд. Никогда. Даже в детстве, на первой записи, она спела с третьего раза, и звукорежиссёр тогда сказал: «Талант». Сейчас Кояма хмурился, глядя на неё через стекло, и в его взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Не разочарование. Скорее — вопрос. Как будто он не узнавал её.

Она открыла глаза и пошла в гримёрку.

Когда она собирала вещи, в дверь заглянул Исида. Вид у него был озабоченный — впрочем, как всегда в последнее время. В руке — телефон, на лбу — испарина.

— Мику, можно на минуту?

— Да, Исида-сан.

Он прикрыл за собой дверь. Некоторое время молчал, как будто подбирал слова.

— Я хотел спросить... у тебя всё в порядке? Ты какая-то рассеянная в последнее время. После того случая в Тибе. Кояма говорит, ты ошибаешься на записи. Раньше такого не было.

— Я в порядке, — сказала Мику.

— Точно?

Она посмотрела на него. На его уставшие глаза. На телефон в руке, который вибрировал, но он даже не смотрел на экран. Он не давил. Он, кажется, действительно беспокоился — насколько вообще умел беспокоиться менеджер, у которого в подопечных самая прибыльная звезда.

— Точно, — сказала она. — Просто устала. Может, много работы.

— Ладно. Если что-то надо — скажи. Мы можем скорректировать расписание. Добавить пару выходных.

— Спасибо. Я постараюсь.

Он вышел. Дверь закрылась. Мику осталась одна.

Она села перед зеркалом и посмотрела на своё отражение. Мику с плакатов, Мику с обложек, Мику, которая никогда не ошибается, — всё это было там, в отражении, но как будто под слоем воды. А из-под воды проступало что-то другое. Уставшая девушка с кругами под глазами. Девушка, которая соврала своему менеджеру и не почувствовала вины.

«Я в порядке».

Раньше она говорила это на автомате. Сейчас — нет. Она повторила фразу про себя, одними губами: «Я в порядке». И вдруг фыркнула. Как будто кто-то рассказал анекдот, который поняла только она.

Она взяла влажную салфетку и стёрла с лица остатки грима — тон, тени, помаду. Под гримом проступило её собственное лицо: бледное, с лёгкими веснушками на носу, которые гримёрша всегда замазывала. Она смотрела на себя и думала о том, что завтра снова поедет к Хаято. И, может быть, привезёт ему строчку. Ту самую. «Я стою на краю». Или не привезёт. Но она попробует.

Она встала, взяла сумку и вышла в коридор. У служебного выхода на секунду задержалась — посмотрела на дверь, за которой в прошлый раз пела та девушка. Сегодня за дверью было тихо. Она постояла немного и пошла к машине.

Вечером она снова сидела с чистым листом. Лампа на столе горела жёлтым светом. За окном шумел дождь — мелкий, монотонный, как метроном. На столе лежал телефон с открытыми заметками, ручка и лист бумаги. Писать от руки было почему-то приятнее. Как будто буквы, выведенные ручкой, были более настоящими.

Она написала: «Я стою на краю». Посмотрела на слова. Зачеркнула. Написала снова. И добавила: «Но это не сцена». Посмотрела. Зачеркнула «Но». Оставила: «Я стою на краю. Это не сцена».

Строчка висела в центре листа — одинокая, немного кривая, с наклоном влево. Она была её.

За окном шумел дождь. Мику отложила ручку и закрыла глаза. Завтра она покажет её Хаято.