Возможно, подобная деликатность, со временем превратившаяся в привычку, и должна была восприниматься как нечто само собой разумеющееся, однако жизнь давно успела показать Корделии, насколько трудно порой добиться от людей соблюдения даже самых очевидных норм приличия.

Ведь столь незначительной заботы она никогда не получала даже от собственного отца.

Именно поэтому, хотя Ноа Тюдор совершенно открыто позволял себе речи, достойные отъявленного негодяя, Корделия почти не чувствовала себя оскорблённой. 

Возможно, дело было в её бедственном положении или в той почти рабской покорности, которую за долгие годы воспитала в ней несчастливая жизнь, а может, свою роль играла и великолепная внешность самого мужчины. 

Окажись на её месте такая богатая девушка, никогда не знавшая нужды, как Саша Андер, она наверняка возмутилась бы ещё тогда, и именно подобная реакция была бы совершенно естественной. Странной в этой ситуации являлась скорее сама Корделия.

Гордость всегда казалась ей непозволительной роскошью, поскольку даже то, чем остальные обладали без каких-либо усилий и воспринимали как должное, в её жизни доставалось настолько редко и тяжело, что она давно отучилась позволять себе подобные желания.

Как ни странно, Ноа Тюдору, похоже, пришлась по душе именно такая Корделия — лишённая гордости и не склонная предъявлять какие-либо требования. Выходило, даже это можно было считать своеобразной удачей, и от подобной мысли она невольно почувствовала облегчение.

Времени у неё оставалось совсем немного, поэтому Корделия хотела лишь прожить отпущенный ей срок настолько хорошо, насколько сможет, а затем спокойно умереть. Размышляя об этом, она постепенно начала считать удачей даже встречу с таким великодушным кредитором, как Ноа Тюдор, ведь, став его залогом, зажила куда обеспеченнее, чем могла ожидать.

Никто не требовал от неё вернуть деньги, не заставлял постоянно следить за чужим настроением, не подвергал насилию и не осыпал оскорблениями, а слуги обращались с Корделией чрезвычайно почтительно, называя её гостьей хозяина. 

Она спала в чистой мягкой постели, ела вкусные блюда, приготовленные из отборных продуктов, а для купания ей всякий раз готовили горячую воду с дорогими ароматическими маслами и лепестками цветов.

Даже домашние туфли были сшиты из мягкой овечьей кожи, а ночные сорочки — из восточного шёлка. Настенные украшения, кровать с отделкой из первосортного янтаря и палисандра, гребень из слоновой кости и множество других, на первый взгляд незначительных вещей поражали своей роскошью. 

Теперь Корделия жила богаче, чем когда-либо при жизни деда по материнской линии, и, хотя прежде ей не раз доводилось слышать, будто состояние рода Тюдор превосходит всякое воображение, лишь теперь она смогла убедиться, что эти слухи нисколько не преувеличивали действительность.

«Разве со мной когда-нибудь обращались подобным образом?»

Рассеянно помешивая серебряной ложкой сливочный суп, посыпанный арахисом, Корделия задумалась. Благодаря сытной еде и крепкому сну она чувствовала себя превосходно, если не считать нескольких капель крови, которые два дня назад неожиданно выступили из носа. 

Откровенно говоря, всё дошло уже до того, что ей, находившейся здесь в качестве должницы, впору было самой благодарить своего кредитора.

«Возможно, я и правда меркантильна».

Если не считать такой мелочи, как запрет покидать дом, Корделия чувствовала себя здесь настолько комфортно, что порой невольно улыбалась. 

В этом поместье, одном из многочисленных загородных домов, принадлежавших Ноа Тюдору, имелась ещё и великолепная библиотека, поэтому она могла сколько угодно предаваться своему любимому занятию и читать всё, что только пожелает.

Разглядывая иллюстрацию, на которой Гензель и Гретель входили в пряничный домик ведьмы, Корделия вдруг задумалась, не оказался ли и этот особняк таким же сладким домиком, где её собирались сначала как следует откормить, а потом съесть.

«Впрочем, найдётся ли во мне самой хоть что-нибудь съедобное, если от меня совершенно нет пользы?»

Пока Корделия всерьёз размышляла над этим вопросом, служанка Джан, лицом чем-то напоминавшая сову, приветливо улыбнулась и обратилась к ней:

— Не желаете чего-нибудь на десерт, госпожа? Повар Ден приготовил вкуснейший заварной пудинг, который будет особенно хорош с чаем.

— С удовольствием!

Вся здешняя еда была настолько вкусной, что Корделия жалела лишь о своём маленьком желудке, не позволявшем попробовать всё и сразу. 

Хотя в каждом её движении чувствовалось какое-то врождённое достоинство, по-настоящему светским манерам она никогда не обучалась, поэтому её симпатии и антипатии всегда проявлялись довольно очевидно, а уж если что-нибудь доставляло ей искреннее удовольствие, скрывать собственное счастье Корделия совершенно не умела.

В высшем обществе подобную непосредственность, возможно, сочли бы недостатком, однако слуги в поместье, напротив, искренне радовались её открытой благодарности и неподдельному воодушевлению. 

Чопорные аристократы редко позволяли себе столь явно выражать радость, поэтому эта необычная барышня оказалась именно той гостьей, ради которой хотелось стараться ещё больше.

— Госпожа, вам здесь не скучно? Наверное, без собеседника вы чувствуете себя одиноко, к тому же хозяин уже несколько дней отсутствует.

С того дня, когда они впервые поговорили, Корделия больше ни разу толком не видела Ноа Тюдора. Даже когда мужчина ненадолго возвращался в поместье, он почти сразу запирался в кабинете вместе со своими помощниками, а затем так же стремительно уезжал. 

Поэтому из окна Корделия чаще замечала лишь его секретаря, который вместо хозяина торопливо сновал туда и обратно, тогда как самого Ноа ей удалось увидеть всего несколько раз и только со спины — в те необычно ранние или поздние часы, когда он садился в экипаж либо взбирался на коня.

Сегодня утром Корделия тоже наблюдала из окна, как карета с Ноа Тюдором проехала мимо оживлённых торговых рядов и улиц, а затем скрылась где-то в самом сердце города, окружённого морем.

Портовый Нарат, расположенный на южной оконечности империи, казался Корделии удивительно экзотическим и изысканным. Между зданиями песочного цвета то и дело мелькали полосы морской глади, и от этого весь город напоминал однообразный костюм какого-нибудь господина, в нагрудном кармане которого неожиданно виднелся яркий синий шёлковый платок.

Нарат уступал размерами крупнейшему портовому городу Дракану, однако царившая здесь кипучая жизнь, в которой смешивались необычный говор коренных жителей и языки множества народов, съезжавшихся со всех концов света, напоминала пылающую оранжевым плавильную печь.

Корделия так и не добралась до Катиши, куда изначально направлялась, однако пока настолько сильно была поглощена незнакомыми видами большого города на материковой территории империи, что почти не испытывала из-за этого разочарования. 

Здесь находилось столько пищи для воображения, что от одного лишь желания увидеть и узнать всё сразу у неё едва не кружилась голова, поэтому сожалеть приходилось разве что о невозможности самой прогуляться по этим наполненным жизнью улицам.

Бойкая служанка Джан, родившаяся и выросшая в Нарате, с удовольствием рассказывала Корделии всевозможные забавные истории о городе и его примечательных местах, отчего с каждым днём воображение девушки разгоралось всё сильнее, а желание собственными глазами увидеть этот очаровательный город становилось почти нестерпимым.

Ей непременно хотелось попробовать считавшиеся местными достопримечательностями бурый хлеб из пшеницы, выращенной под морским ветром, и нанизанные на шампуры морепродукты, а ещё пиво «Хейро», которое, по слухам, пахло самим морем. 

Корделия мечтала услышать, как иностранные моряки в тюрбанах играют на своих инструментах, увидеть праздник викингов, традиция которого существовала ещё задолго до возникновения империи, а больше всего — посмотреть на статую русалки, олицетворявшую старую легенду, связанную с этим городом.

«Но мне ведь всё равно не позволят туда пойти, не так ли? Даже сейчас со мной обращаются гораздо лучше, чем я заслуживаю».

Будучи связанной долгом, Корделия, разумеется, не могла выходить одна, а ради одной её прогулки такой занятой человек, как Ноа Тюдор, вряд ли стал бы специально выделять кого-то из своих людей. Несмотря на всю его заносчивость и повадки негодяя, он производил впечатление человека, который никогда не говорил и не действовал без предварительного расчёта.

«Не следует доставлять ему хлопоты, а тем более забывать своё место лишь потому, что со мной хорошо обращаются».

Даже если вовсе не принимать во внимание наследство несметно богатого рода Тюдор, состояние, которое Ноа нажил самостоятельно, позволяло ему входить в пятёрку самых состоятельных людей империи. 

Всё, что он до сих пор предоставлял Корделии, наверняка было для него настолько незначительной тратой, что даже не заслуживало внимания, и, скорее всего, мужчина попросту надлежащим образом «хранил» своё залоговое имущество, не вкладывая в эту заботу никакого особого смысла.

«Неужели теперь нам больше не придётся встречаться и разговаривать? Я думала, он ещё что-нибудь скажет об основной сумме долга, но от него совсем нет никаких известий».

Дойдя в своих рассуждениях до этого места, Корделия вдруг испуганно замерла, потому что неожиданно осознала, насколько её мысли походят на сожаление о его отсутствии. 

Разумеется, ничего подобного она не чувствовала — просто человека, производившего столь сильное впечатление, было не так-то легко выбросить из головы, особенно теперь, когда Корделия пользовалась его гостеприимством.

«Да, чем позже он заговорит о долге, тем лучше, поэтому мне совершенно не о чем сожалеть».

Сидя у окна и наблюдая за тем, как город постепенно окрашивается багрянцем опускающегося заката, Корделия едва слышно вздохнула.

Однако той же ночью им совершенно неожиданно довелось встретиться вновь.

Корделия крепко спала, когда её внезапно разбудила пульсирующая боль в сердце. Она длилась всего одно мгновение, но была настолько сильной, будто в грудь резко вонзился острый осколок стекла. 

Долгое время болезнь почти не беспокоила её, поэтому от этой внезапной боли, подобной удару молнии, Корделия моментально покрылась холодным потом и судорожно вцепилась пальцами в грудь.

— А… больно… больно…

Всхлипывая, она нащупала оставленный возле изголовья мешочек, достала лекарство и торопливо приняла его. Искать воду не было времени, поэтому Корделии пришлось разжевать горькое лекарство с неприятным рыбным привкусом, и лишь спустя некоторое время боль наконец начала отступать.

Однако облегчённо вздохнуть она так и не успела.

Стоило мучительному приступу пройти, как ей вдруг стало настолько горько, страшно и одиноко, что из глаз сами собой потекли слёзы. Похоже, стоило Корделии хоть ненадолго зажить спокойно и без боли, как она успела забыть, в каком положении на самом деле находится.

Даже если она продолжит медленно умирать и однажды перестанет спать из-за боли, рядом всё равно не окажется никого, кто станет по-настоящему о ней беспокоиться или сможет хоть чем-нибудь помочь.

Пожалуй, так было даже лучше, ведь, будь рядом с ней кто-то ещё, этот человек всё равно оказался бы бессилен. Корделия слишком хорошо помнила, как сама мучилась в детстве, наблюдая за страданиями матери и не имея возможности ничего изменить, поэтому совершенно не хотела, чтобы теперь кто-нибудь испытал то же самое из-за неё.

И всё же от одиночества это не спасало.

Шмыгая покрасневшим носом, Корделия потёрла опухшие от слёз глаза и поднялась с постели. Она чувствовала, что заснуть снова уже не сможет, а если быть точнее — попросту боялась закрывать глаза, потому что внезапно начала бояться, что больше никогда их не откроет.

Ей совсем не хотелось умереть вот так, в одиночестве, никем не замеченной.

Корделия всегда была одна и давно привыкла к этому, поэтому сама не понимала, почему именно сегодня одиночество переносилось настолько тяжело.

«Может быть, позвать хотя бы Джан? Но ведь я только помешаю ей… Сказать, что мне захотелось чего-нибудь съесть? Или попросить хотя бы тёплого молока?»

Возможно, из-за пустоты, образовавшейся внутри после приступа и слёз, Корделию внезапно охватил странный, необъяснимый голод. 

Ей казалось, что снова лечь в постель она сможет только после того, как заставит себя съесть хоть что-нибудь, поэтому, немного поколебавшись, девушка поднялась, взяла фонарь и вышла из комнаты, собираясь самостоятельно добраться до кухни.

Глубокой ночью в поместье царила полная тишина. Хотя Нарат был тёплым приморским городом, от налетевшего неизвестно откуда морского ветра по затылку Корделии пробежал холодок, и она невольно обхватила себя руками за плечи.

Спустившись по лестнице, девушка неожиданно заметила свет, пробивавшийся из гостиной, и испуганно вздрогнула. Было уже около трёх часов ночи — времени, когда даже все слуги давно должны были спать.

«Может быть, лучше вернуться наверх?»

Корделия нерешительно развернулась, собираясь уйти, однако в тот же момент из гостиной раздался громкий грохот.