— А… а… ах…

— Ха-а…

В отличие от недавних грубых толчков, движения его бёдер постепенно становились всё более искусными, и Корделия, часто и неглубоко дыша, приоткрыла губы, позволяя кончику мужского языка дразнить её маленький, дрожащий язычок.

— Нравится? — снова спросил он.

На этот раз Корделия кивнула, и тогда мужчина прикусил её влажную нижнюю губу, оставляя на нежной коже следы зубов. Она лопнула, на ранке выступила капля крови, а он, по-звериному облизав небольшую ссадину, тихо пробормотал:

— Я хочу, чтобы тебе было больно.

Услышав это, Корделия закрыла глаза.

— Но, блять, когда больно тебе, мне становится вдвое больнее. Хотя до моих собственных ран тебе, кажется, нет никакого дела. Где ещё отыщутся настолько несправедливые отношения?

Словно сам не ожидал, что привязанность способна сделать человека настолько несчастным, он с горькой насмешкой над собой нежно поцеловал её. От этого у Корделии заболело сердце, и эта боль сдавила душу сильнее любых телесных страданий.

Словно желая не замечать обиды и раны, проступавшие сквозь его ярость, Корделия первой потянулась к нему и поцеловала. Грубое рычание, прокатившееся по его горлу, показалось ей сладким, и даже слыша, как он признаётся, что страдает из-за любви к ней, Корделия ощущала радость, отзывавшуюся в самых потаённых глубинах её существа. Она и сама прежде не знала, что любовь может принимать настолько алчную и эгоистичную форму.

— За всю жизнь мне ни разу не доводилось быть слабой стороной в договоре, а с тобой я заключил на редкость несправедливую сделку. Но что прикажешь делать? Я до сих пор без ума от тебя, хотя ты ударила меня в спину и сбежала.

Корделия ничего не ответила, и мужчина продолжил:

— Можешь обирать меня и делать всё, что пожелаешь, но взамен оставайся рядом со мной. Хотя бы до тех пор, пока не успеешь мне надоесть.

До самого рассвета из комнаты беспрерывно доносились стоны и тяжёлые вздохи мужчины и женщины, и лишь после того, как долгая и исступлённая близость закончилась, а мужчина уснул, Корделия поправила одеяло и медленно села на постели.

Его платиновые волосы, залитые лунным светом, поблёскивали, словно высушенные золотые колосья пшеницы, и, стараясь не разбудить мужчину, Корделия осторожно провела по ним пальцами.

Поднявшись с кровати, она на мгновение покачнулась, однако тут же выпрямила спину и вышла за дверь, где неумолчный зов моря уже гулом стоял у неё в ушах.

Волны одна за другой накатывали на берег и разбивались белой пеной, а их грохот напоминал оглушительный рёв. Корделия смотрела вниз, на море, которое продолжило бы течь своим чередом, ничуть не изменившись, даже если бы поглотило её, и думала о том, что времени у неё оставалось совсем немного.

Казалось, теперь она расплачивалась за то, что пренебрегла предостережением матери, и, увидев, какой стала её дочь, та наверняка разочаровалась бы в её глупости. Однако Корделия была совершенно не способна удержаться и не полюбить этого мужчину, ведь прежде ей не встречался человек, который был бы таким же скверным, ослепительным и нежным, как он, и желал бы её так же сильно.

— Корделия!

И всё же, если бы её спросили, жалела ли она о том, что полюбила его, Корделия ответила бы отрицательно. Пусть эта любовь причиняла ей невыносимую боль, единственным, что останется от её ничтожной жизни, были время и чувства, которыми они поделились друг с другом.

Мужчина выбежал следом с лицом, побелевшим от ярости и отчаяния, однако Корделия отвернулась от него и без малейшего колебания бросилась в море, навстречу нахлынувшей волне, всем сердцем моля, чтобы вода вымыла из неё всё, что ещё оставалось внутри: боль, печаль, обиду, одиночество, надежду и даже любовь, не оставив ничего.

Пока Корделия всё глубже погружалась в воду, мерцающая поверхность над ней закручивалась и распадалась на осколки света, а затем чёрная тень, похожая на стремительно несущегося дельфина, приблизилась и крепко обхватила её. Между приоткрытыми губами просочился воздух, а перед глазами свирепо сверкнули красновато-янтарные глаза.

Почувствовав, как мужчина крепко обнял её за талию и изо всех сил поплыл вверх, к поверхности, Корделия закрыла глаза.

«Что же теперь с нами будет?»

• ──── ･｡ﾟ ⋞ 〈 𓇼 〉 ⋟ ･｡ﾟ ──── • 

Корделия резко распахнула глаза.

Некоторое время она неподвижно смотрела на знакомый закопчённый потолок, а затем тяжело вздохнула и закрыла лицо старым плюшевым медвежонком, которого всё это время крепко прижимала к груди.

Каждое утро, просыпаясь под тем же потолком и с тем же подавленным чувством, Корделия оказывалась во власти двух противоречивых мыслей.

«Сегодня я снова благополучно встретила новое утро».

Или же:

«Вот и начался ещё один бесконечно постылый день».

Некоторое время Корделия лежала неподвижно, погрузившись в странное оцепенение, однако в конце концов всё же с трудом поднялась, потому что, независимо от её настроения, ей хотелось есть.

Как ни иронично, что бы она ни думала, мир продолжал вращаться, в положенное время появлялся голод, а следом в положенное время приходил сон, и всё это казалось до смешного нелепым.

Корделия привычно оделась сама, натянув простое платье, которое покойная мать носила ещё до замужества и которое с тех пор успели много раз перешить и постирать. Затем она подошла к аккуратно заправленной кровати и поцеловала в щёку плюшевого медвежонка Жеже, чинно сидевшего на своём месте.

— Я скоро вернусь.

Эта игрушка, когда-то заштопанная матерью, оставалась единственным другом Корделии.

Немного помедлив, девушка приподнялась на носки и, стараясь не издать ни звука, начала спускаться по старой лестнице. Когда покрытые застарелой пылью ступени предательски заскрипели под ногами, у неё от страха похолодело внутри.

Ещё в прошлом году Корделии без труда удавалось спускаться бесшумно, поэтому за прошедшее время она, по всей видимости, стала выше. Это предположение едва ли было ошибочным, поскольку подол платья теперь приподнимался настолько, что полностью открывал щиколотки. При том количестве пищи, которое она получала, прибавить в весе Корделия всё равно не могла.

Тяжело сглотнув и благополучно добравшись до первого этажа, она настороженно оглядела тихое поместье. Утро в старом, покрытом пылью доме было безмолвным.

Отец, вероятнее всего, снова провёл всю ночь в игорном заведении, тётка осталась в доме нового любовника, двоюродный брат Морис, как обычно, пил вместе с местной швалью и участвовал в уличных драках, а его старшая сестра Дореа, бросив домашние дела, наверняка ушла развлекаться, лишь бы не попадаться матери на глаза.

Для Корделии подобное положение дел было настоящей удачей. Погладив урчавший тощий живот, она осторожно прокралась на кухню в поисках хоть какой-нибудь еды.

Несколько лет назад из поместья сбежал последний слуга, а после смерти старого дворецкого, долгие годы оберегавшего этот дом, хозяйство пришло в ещё больший упадок. Отец и остальные родственники до последней монеты растратили даже то семейное состояние, которое дворецкий всеми силами пытался сохранить.

Род Маргерит обладал многовековой и почтенной историей, однако к настоящему времени разорился настолько, что в поместье не осталось ни постоянного повара, ни слуг, ни горничных, а сам дом почти превратился в развалины.

Впрочем, сегодня Корделии повезло: после отцовской выпивки остались недоеденная колбаса и несколько сухих галет. Осторожно обнюхав найденную еду, она стала понемногу откусывать и тщательно пережёвывать каждый кусочек, словно мышь, грызущая найденные припасы.

Унаследовавшая материнскую слабость Корделия постоянно страдала несварением, стоило ей съесть слишком много или хотя бы немного поторопиться.

Никто из обитателей этого поместья не стал бы ухаживать за ней во время болезни или приносить лекарства. Даже если бы Корделия умерла от голода, они лишь недовольно поцокали бы языками, жалуясь, что теперь придётся возиться с её телом, а потому даже позволить себе заболеть было для неё непозволительной роскошью.

Мысленно Корделия подсчитала деньги, которые получила на прошлой неделе за вышивку и заработала, собирая лекарственные травы. Их должно было хватить на хлеб и небольшой кусок сыра.

Стоило ей представить запах только что испечённого хлеба, как живот снова громко заурчал. 

Некоторое время Корделия с отрешённым и слегка апатичным выражением смотрела в пустоту, а затем несколько раз провела ладонью по впалому животу, достала из маленького мешочка на шее пилюлю размером с фасолину и проглотила её.

«Лекарство… даже оно уже почти закончилось».

Привычные безысходность и тревога стали ещё тяжелее, однако Корделия всё равно упорно продолжала думать о делах, которые предстояло выполнить сегодня, напоминая сорняк, не знающий ничего, кроме необходимости жить, сколько бы раз его ни топтали. Стоило телу остаться без дела, как мысли начинали множиться, и выносить их становилось слишком тяжело.

Пусть от её положения и осталась одна видимость, Корделия всё же считалась благородной девушкой, однако простая работа ей нравилась. Она приносила пользу и позволяла заработать на хлеб, а когда Корделия сосредоточивалась на деле, её не мучили ни навязчивые мысли, ни тоска, ни одиночество. Едва ли можно было найти занятие лучше.

«Что ж, сегодня тоже нельзя опускать руки».

— Эй.

Корделия, уже собиравшаяся проворно заняться делами после того, как тщательно пережевала и проглотила сухую галету, испуганно застыла. Она рефлекторно сжала дрожащие руки в кулаки и спрятала их за спиной, поспешно опустила большие глаза и плотно сомкнула губы, а на старый деревянный пол перед ней уже легла знакомая тень.

Корделия пожалела, что не поднялась наверх раньше, однако изменить что-либо было уже невозможно.

— Я всё гадал, чем ты в последнее время занимаешься, прячась, словно крыса, а ты, оказывается, до сих пор жива и вполне здорова.

От двоюродного брата Мориса, произнёсшего эти слова с издёвкой, несло алкоголем и въевшимся табачным дымом. Корделию замутило, однако она изо всех сил подавила рвотный позыв.

Строго говоря, нельзя было сказать, что родственники именно издевались над ней. 

Они всего лишь с силой толкали её пальцем в лоб, задевали плечом, проходя мимо, а иногда, когда Корделия не слушалась, подвергали её так называемому лёгкому наказанию, после которого на коже не оставалось отпечатков ладоней.

Они не хлестали её кнутом и не выгоняли обнажённой на улицу в лютый мороз, как постоянно угрожали сделать, поэтому Корделия убеждала себя, что происходящее нельзя назвать жестоким обращением.

«Всё это ничего не значит. У меня есть место, где можно спать, а иногда я даже сама зарабатываю деньги. У меня всё-таки есть отец и жених, пусть от отца и меньше пользы, чем от его отсутствия, поэтому мне живётся лучше, чем по-настоящему несчастным детям с улицы».

Она вспомнила слова, которые, дрожа от страха, повторяла себе уже тысячи раз, однако легче от них не стало.

Толстый палец с силой ткнул её в лоб, и Корделия сжалась, изо всех сил стараясь не отступить назад. После пинка по голени непременно оставался болезненный синяк.

— Почему ты меня не приветствуешь? Возомнила себя великой благородной госпожой и потому решила меня игнорировать?