— К тому же простолюдинкой её можно назвать лишь условно, ведь даже происхождение у неё совсем не такое, как у нас. Говорят, её родной отец — высокородный герцог.

— Вот как. Значит, нам и здесь с ней совершенно нечем тягаться.

Покрасневшая до самых ушей Блэнки возмущённо воскликнула:

— Вы говорите точь-в-точь как моя мать! Вот увидите, я обязательно добьюсь успеха в столице!

— Пожалуй, это случится не раньше, чем знаменитый сэр Ноа Тюдор предложит тебе руку и сердце.

Смех вокруг стал ещё громче, и, когда даже беззубая старуха принялась хихикать вместе с остальными, Корделии стало искренне жаль Блэнки. Впервые решившись вмешаться в разговор, она с некоторым трудом произнесла:

— Блэнки всегда такая жизнерадостная и милая, поэтому, думаю, у неё многое получится.

— Разве что служанкой устроиться.

— Спасибо, сестрица Кодел.

Простодушная Блэнки сделала вид, будто очередной насмешки вовсе не услышала, и тут же перевела разговор на другую тему, вновь заговорив о роскошной столичной жизни, громких скандалах и красивых мужчинах. Разумеется, главным предметом её восторгов снова стал великий герой сэр Ноа Тюдор.

Блэнки с восхищением рассказывала о его знатном происхождении и несметном богатстве, особенно подчёркивая, что, несмотря на столь выдающееся положение, он вовсе не предавался праздности, а собственными силами добился множества успехов. 

Она наперебой перечисляла его военные заслуги на посту адмирала, деловую хватку главы банка «Рейвен» и прочие поразительные таланты. 

Наверняка добрая половина этих рассказов была сильно преувеличена и больше походила на героическую эпопею, однако Корделия, всё ещё смотревшая на Катишу сквозь призму собственных грёз, слушала её с неподдельным интересом.

Хотя формально Ноа Тюдор, как и сама Корделия, принадлежал к дворянству, казалось, будто они жили в совершенно разных мирах, и в действительности расстояние между ними действительно напоминало пропасть между небом и землёй. 

Человек, ведущий такую жизнь, наверняка даже представить себе не мог, каково это — изо дня в день терпеть голод и насилие, увязать в долгах и постоянно жить со страхом, не зная, когда именно наступит смерть.

Завидовала ли Корделия ему?

Она и сама не знала, потому что для настоящей зависти разница между людьми должна была быть хотя бы немного соизмеримой, тогда как здесь всё казалось настолько неправдоподобно недостижимым, что ей оставалось лишь восхищённо удивляться.

— Интересно, каково это — быть любимой таким мужчиной? Вы можете себе представить?

Корделия покачала головой, потому что совершенно не могла представить ничего подобного.

— Ах, мне бы только хоть раз увидеть это красивое лицо совсем близко, и больше ничего от жизни не нужно.

Именно в этот момент раздался оглушительный грохот, а корабль так резко качнуло, что вещи посыпались со своих мест. Беззубая старуха потеряла равновесие и едва не упала, однако Корделия успела подхватить её, после чего испуганно обернулась на шум, доносившийся снаружи. Среди растерянных голосов и испуганных вскриков внезапно прозвучал чей-то зловещий крик:

— Б-беда! Пираты! На нас напали пираты!

— Что? Пираты?

Недаром говорят, что стоит произнести беду вслух, как она тут же приходит. Люди мгновенно побледнели и принялись взывать к богу, тогда как палуба грохотала под тяжёлыми шагами, отовсюду доносились крики, а пассажиры в панике заметались по каюте, превращая всё вокруг в настоящий хаос.

У Корделии от страха сердце ушло в пятки. Она поспешно собрала вещи, запихнула Жеже в сумку, а затем дрожащими руками нашла лекарство, быстро разжевала пилюлю и проглотила её. Если сейчас начнётся новый приступ, она вполне могла погибнуть даже без помощи пиратов, а был ли вообще на этом судне врач, способный ей помочь, Корделия не знала.

— Все прячьтесь!

— Куда нам деваться? Чем вообще занимается флот?

— Спасите нас!

— Успокойтесь, господа пассажиры! Не паникуйте и оставайтесь на своих местах! Проклятье, я сказал не подниматься наверх!

Матрос, стоявший перед лестницей и перекрывавший дорогу возмущённым пассажирам, внезапно получил пулю прямо в лоб. Когда его тело покатилось вниз по ступеням, люди, ещё мгновение назад перекрикивавшие друг друга, с воплями шарахнулись назад, после чего в помещении мгновенно воцарилась оглушительная тишина.

Сколько времени прошло после этого, Корделия не знала, и ей могло показаться одинаково правдоподобным как два часа, так и все пять. Постепенно зловещий шум снаружи, состоявший из криков, выстрелов и лязга оружия, начал стихать, пока ему на смену не пришла тяжёлая и неприятная тишина.

Когда вниз, пошатываясь, наконец спустился побледневший матрос, пассажиры уже было оживились, однако тут же вновь замерли, заметив приставленный к его спине ствол.

— Никому не вздумать делать глупости. Наверх поднимаются только женщины.

— Ч-что вы творите? Неужели думаете, что императорская армия и Адмиралтейство оставят это без ответа?

Один из джентльменов попытался возразить, однако вооружённый мужчина лишь презрительно усмехнулся.

— Конечно, поднимется большой шум, только к тому времени вы все уже будете мертвы.

Он направил оружие на вздрогнувших пассажиров и резко рявкнул:

— Хотите умереть прямо сейчас, а не через несколько дней?

Испуганные всхлипывания мгновенно распространились вокруг, словно степной пожар, однако сама Корделия почти не воспринимала происходящее как нечто реальное. 

Поднимаясь по лестнице вместе с остальными перепуганными женщинами, которых практически силой гнали наверх, она лишь отстранённо подумала, что за последние несколько дней на неё обрушилось слишком много потрясений.

Словно после долгой полосы однообразного несчастья, к которому ещё можно было хоть как-то привыкнуть, судьба внезапно решила разом обрушить на Корделию всё самое острое и страшное, причём ни одно из этих событий, разумеется, нельзя было назвать хотя бы отдалённо похожим на удачу.

«Неужели несчастье и вправду следует за мной по пятам?»

Трусливая Корделия впервые в жизни собрала всю имевшуюся у неё смелость, чтобы перед смертью выбраться из дома и добраться хотя бы сюда, поэтому закончить всё подобным образом казалось особенно несправедливым. 

Почему из множества кораблей пираты выбрали именно тот, на котором оказалась она? Корделии хотелось плакать уже не столько от страха, сколько от горькой обиды на весь мир.

— Если будете хорошо себя вести, ничего плохого не случится.

Корделия слишком хорошо знала подобные слова и не хуже понимала, чем обычно заканчивается покорность: если действительно вести себя послушно, единственным результатом станет то, что ты будешь терпеливо подчиняться до самого конца.

Когда женщин вывели на палубу, там уже находились пассажирки первого класса из числа богатых и знатных дам. Их дорогие платья были измяты, макияж размазан слезами, а бледные несчастные лица напоминали ярких тропических птиц, попавших в бурю и лишившихся крыльев.

— Вперёд выходят только незамужние молодые женщины старше шестнадцати лет.

Все присутствующие разом побледнели, потому что теперь стало понятно, какую мерзкую и отвратительную участь могли приготовить им похитители. Заметив реакцию женщин, смуглый пират криво усмехнулся.

— Не бойтесь, речь не о том, о чём вы подумали. Вас всего лишь продадут в рабство, хотя, если разобраться, разница невелика.

— Как вы смеете! Вы хоть знаете, кто мы такие?

— Его Величество этого так не оставит!

Одна из знатных дам пронзительно выкрикнула это, однако пират лишь облизнул губы и раздражённо цокнул языком.

— Тогда назовите семью и родственников, которые смогут заплатить за вас выкуп. Кого выкупят быстрее, того первым и отпустим.

После этих слов лица женщин изменились совершенно по-разному. Богатые дамы из высшего общества заметно расслабились и облегчённо выдохнули, тогда как те, у кого не было состоятельных родственников, способных внести выкуп, выглядели так, словно уже при жизни оказались в аду.

Половине из них предстояло вернуться домой, тогда как остальных ожидало рабство.

Слушая тихие всхлипывания Блэнки, Корделия продолжала молчать, не зная, что вообще могла бы сказать.

Назвать свою семью? Но разве отец согласится заплатить выкуп за дочь, которая напала на кузена и после этого сбежала из дома? Даже если бы у Харпера каким-то чудом нашлись такие деньги, он скорее проиграл бы их, чем потратил на спасение бесполезного ребёнка, хотя в действительности необходимой суммы у него всё равно никогда не было.

«Ведь всё, что ещё можно назвать имуществом нашей семьи, сейчас находится здесь, со мной».

Корделия опустила взгляд на лист, где требовалось указать имя и происхождение, и невольно горько улыбнулась, потому что судьба словно специально выбрала самый подходящий момент, чтобы снова напомнить ей о собственном жалком положении.

Если после столь отчаянного побега ей всё равно было суждено закончить жизнь в рабстве, то ради чего она вообще сопротивлялась и пыталась вырваться на свободу?

И всё же, как ни странно, Корделия совершенно не жалела о содеянном, потому что даже если бы ей позволили вернуться назад и заново пережить всё случившееся, она без колебаний поступила бы точно так же.

В конце концов рядом со своим именем Корделия так и не написала фамилию.

— Что это значит? Почему фамилия не написана?

Пират, по очереди проверявший сведения, сразу задал вопрос, и на Корделию немедленно обратились все окружающие взгляды. В воцарившейся удушливой тишине она ответила с таким спокойствием, которое удивило даже её саму:

— У меня нет фамилии.

Можно ли было назвать это отрешённостью? Возможно, правильнее было бы говорить о смирении или полном отказе от дальнейшей борьбы.

Разумеется, пират пришёл в ярость. Он схватил Корделию за подбородок и, поворачивая её лицо из стороны в сторону, насмешливо спросил:

— Нет фамилии? Ты что, цыганка?

— Я подданная империи.

— И хочешь сказать, что у подданной империи нет фамилии? Послушай, если никто не выплатит за тебя выкуп, через неделю ты окажешься одним из товаров на невольничьем рынке. Понятно?

Он неприятно тыкал пальцем то ей в плечо, то в лоб, и Корделия пошатывалась после каждого толчка, однако лишь сильнее сжимала зубы. Конечно, ей тоже хотелось умолять о спасении, но какой в этом был смысл? 

Она не желала вписывать имя пустого рода, существующего лишь на бумаге, чтобы потом слушать шёпот о нищей семье, которая даже не попыталась спасти собственную дочь. Не хотелось и сообщать родственникам, до какого унижения она дошла после побега, только ради того, чтобы вновь стать предметом их насмешек.

А главное, зачем собственными руками добиваться официального подтверждения того, что тебя бросили, если итог в любом случае останется прежним?

Мужчина долго разглядывал молчавшую Корделию, после чего с неприятной улыбкой медленно осмотрел её с головы до ног. Она уже слишком хорошо знала, что означает липкое выражение в подобных глазах.

Грубая рука скользнула к её талии.

— Ну и поступай как знаешь. Лицом ты недурна, так что продадут тебя хорошо. Хотя, может, до этого развлечёшься со мной?

Корделия закусила язык, пытаясь стерпеть накатившее омерзение, и вскоре почувствовала во рту металлический вкус крови. В сравнении со всем, что ей уже доводилось терпеть раньше, подобное приставание могло показаться мелочью, однако по непонятной причине теперь вынести его оказалось намного труднее.

Возможно, родственники всё-таки были правы и смертельная болезнь действительно свела её с ума.

— Надо же, какая строптивая. Ха-ха, вы только посмотрите на её взгляд.