Реприза: До — ми — ля

«Цель искусства — не воспроизведение видимого, а создание невидимого»

Поль Клее

Он не помнил дня, когда впервые почувствовал. Но помнил, что воздух вокруг колебался, щекотал и ласкал Его. Его забавляло это.

Хоть Он и не мог слышать и видеть, но благодаря своим чувствам Он всегда находил источник волнений. Источник создавал разные колебания: мягкие и нежные, щекотливые, бурлящие и яростные.

Он не знал, что это такое, но рядом с ним было спокойно...

... Пока однажды Он не прозрел.

Это случилось неожиданно. Он кружил вокруг источника до момента, пока все не оборвалось. Резко стало слишком спокойно.

Он испугался.

Кажется, это было впервые с Его появления. Следом стали проявляться очертания: контуры, цвета, силуэты. Все это становилось из мутного в более четкое изображение.

И тогда Он увидел то, вокруг чего всегда кружил.

Это существо лежало. Он не понимал, почему оно перестало издавать вибрации. Трогал его, вертелся, но источник молчал.

Лишь спустя какое-то время оно зашевелилось, медленно, хватаясь за все подряд и роняя, поднималось с пола. Источник трясло, но воздух вокруг был спокоен. Он не понимал, почему оно трясется, а вокруг все мирно.

Он долго привыкал к новым ощущениям. Перед Ним все пестрело, рябило, Ему было неприятно от вспышек. Ему не нравилась эта мешанина цветов, но теперь Он мог видеть источник своих ощущений. И этого было достаточно. Он чувствовал тепло и покой от источника. Они окутывали Его и позволяли раствориться в них.

Теперь Он мог видеть, как менялось существо: оно двигалось, изгибалось, а верхняя часть, где располагались два шарика и странная пропасть постоянно менялись в зависимости от колебаний. Иногда они Его пугали, иногда веселили, но Он не понимал ещё, что они значат.

Были дни, когда существо переставало долго играть. Иногда оно просто лежало, иногда вообще исчезало из поля видимости. В такие дни Ему становилось не по себе, Он кружил и трясся, желая привлечь к себе внимание. Но никто не замечал Его.

Прошло некоторое время. Ему уже не было так больно от своей новой способности. Он начал пользоваться ею в полной мере: наблюдал за источником, следил за его движениями и повторял за ним. Видел, как источник бурлил с другим существом, одновременно похожим и не похожим на него. Оно было похожим, но никогда не создавало тех же колебаний, оно постоянно занималось другим делами, почти никогда не появляясь рядом с источником. Но если они находились рядом, то всегда проводили время вместе: смотрели какую-то книжку, где были они и другие существа в маленьком размере или включали коробку, где были ещё одни существа.

Он полагал, что источник и существо держат взаперти маленьких существ в этой коробке и книжке.

По мере взросления Он стал понимать, что с источником что-то не так: странная пропасть стала реже шевелиться. Он не понимал, что это такое, но чувствовал, что оно нужно.

Он напрягался, вертелся и трогал источник, но тот даже не обращал внимания, хотя ему казалось, что два шарика смотрели на него.

Ему от этого было грустно.

Однажды источнику привезли большую водную гладь, что отражала все, что в нее попадало. Он видел, как источник и существо радовались и вертелись перед ним, рассматривая себя в нем.

Он приблизился к глади и сначала ничего не понял. Он видел помещение за собой: ложе, на котором существа сидели; поверхность, за которой ели; фигурки, которые дарили источнику, стояли на поверхностях больших коробок. Но чем больше кружил, тем больше понимал...

... Его там не было.

Он испугался. Встревоженно затрясся и ушмыгнул от глади подальше, затесавшись в дальний уголок под ложем источника. Он сидел там до тех пор, пока привычные колебания не зазвучали иначе. Сначала Он не понял, что произошло. Он осторожно выглянул из-под ложа и огляделся. Над ним возвышался источник, держа в руках деревянную вещь и перебирая нити. И Он играл. Звучание приносило Ему покой. Страх понемногу отступал и Он полностью вылез наружу, стал аккуратно кружить вокруг источника. Источник долго играл, а Он все кружил вокруг него, пока не раздался шум в коридоре. Они вдвоем вышли из комнаты и увидели другое существо.

Тогда Он впервые услышал звучание источника и первое слово "мама".

Ему захотелось плакать.

Он не знал, что значит это слово, но теперь не мог называть источник иначе.

Он привыкал к слуху, но не так, как к зрению. От звуков, окружающих Его, голова ходила кругом, но с этим помогала справляться Мама. Она будто чувствовала Его состояние и играла для Него звонкие и плавные мелодии скрипки. Мама иногда называла деревянную вещь скрипкой, а палочку – смычком. Но чаще называла их своими друзьями. Ещё она купила фортепиано и теперь весело пальцами отбивала по клавишам произведения Грига или печально исполняла Бетховена. Она постоянно играла для Эрика. Он все кружил вокруг Мамы и ждал, когда Он сможет увидеть Эрика.

... Но не дождался.

Инвенция: фермата надлома

«Искусство позволяет одновременно находить себя и терять себя»

Томас Мертон

Проходили дни. Он постепенно учился новому, но все ещё не мог найти ответ на свой вопрос.

Кто такой Эрик?

Он полагал, что это существо из "снаружи", куда ещё не осмеливался выбраться. Ему было любопытно, ведь никогда не покидал дома Мамы.

"Снаружи" манило Его своими звуками доселе неизвестными, хотя Он часто наблюдал из окна за проходящими мимо существами. Он ждал, что "снаружи" само явится к Нему, как это было со зрением и слухом. Но "снаружи" так не считало.

Однажды Он все же решился сделать первый шаг неизвестному "снаружи". В тот день Мама прихорашивалась у зеркала (теперь он знал, что жестокую водную гладь зовут зеркалом), поправляя воротничок у пальто. Он зацепился за Мамину сумку и вместе они вышли в "снаружи".

Он впервые почувствовал свежий воздух, сырость, исходящую от земли, пение птиц. Все это приводило Его в дичайший восторг и дарило некое воодушевление.

Мама ленивой походкой шла куда-то, Он не знал куда именно. Но был уверен, что это что-то хорошее.

Вскоре они пришли в застоявшееся место. Там было много существ, сидящих на скамейках. Все они либо кашляли, либо шмыгали носом, либо просто тихо сидели. Но все делали одно – ждали. Чего-то, но ждали.

Мама подошла к существу за окном и сказала, что пришла по записи. Ей что-то ответили и спустя время она сидела в комнате с существом в белом халате. Они о чем-то говорили. Ему стало скучно и Он решил ненадолго отцепиться от Маминой сумки.

Покинув комнату, Он стал изучать новое место и существ: коридор был длинным с белыми стенами, а вдоль стен сидели существа длинной полоской. Все они были разные: тонкие и толстые, длинные и короткие, темные и светлые. Некоторые из них держали совсем маленьких существ, те плакали и пытались вырваться.

Он думал, что им делают больно. Подлетев к одному из маленьких существ, и, кружа над ним, пытался освободить того. Но маленькое существо увидело его и стало смеяться от Его прикосновений. Оно пыталось схватить Его, но Он не дал этого сделать. Тогда Он решил кружить над другими маленькими существами, чтобы они перестали плакать. Он не любил плакать сам и когда это делали другие.

Пока Он играл с ними, из комнаты резко выскочила Мама и стремглав понеслась прочь. Он испугался. Спеша за ней, его пытались поймать маленькие существа и Он увертывался от них, заметно теряя в скорости. Теперь Ему самому хотелось плакать, но, завидев, что Мама сбавила темп, успел догнать и зацепиться за сумку. После этого Он понемногу успокоился и уснул в ее сумке.

Проснулся Он от щелчка замочной скважины и скрипа двери. Мама аккуратно повесила сумку на крючок и вяло стала раздеваться. Глядя с недоумением на нее, Он вылез из сумки и стал кружить над ней.

Мама зашла в свою комнату и с тяжестью опустилась на кровать, закрыв руками лицо. Он кружил вокруг, наблюдая за ней, за фортепиано и тремя скрипками, что устало висели на стене. Ему казалось, что в этот момент комната потеряла все краски и уже не пестрело все, как было в первые дни. Сегодня Мама была более тихой, чем в предыдущие дни.

С того дня Мама почти перестала играть. Чаще она сидела просто за фортепиано и перебирала пальцами клавиши, но не издавала музыку, лишь звуки. Унылые, протяжные, от которых хотелось избавиться от слуха. Либо же она обнимала скрипку и глядела куда-то в одну точку, не реагируя ни на что. Ещё она часто прикладывала к губам подвеску, на которой висела половина лица без глаз и слабо шевелила губами.

Он часто кружил над ней, пытался привлечь ее внимание к инструментам, пытаясь к ним прикоснуться, но не получалось. И от того Ему было больнее. Он мечтал однажды взять в руки скрипку и сыграть для Мамы ее музыку, чтобы она услышала, чтобы она знала, что Он рядом с ней.

Проходили дни. Ничего не менялось. Мама почти не говорила, мало двигалась, другая мама с серым лицом смотрела на нее и качала головой.

Однажды Мама все же вышла из дома. Он не стал выходить с ней. Побоялся. Он помнил тот момент, когда Мама его чуть не бросила одного в том белом здании. Вернулась домой она спустя какое-то время. Дома, кроме Него, никого не было. Мама сняла верхнюю одежду и вошла в комнату. Вновь рухнула на кровать и закрыла лицо руками. Он хотел было к ней подойти, но неожиданно Мама вскочила с кровати. Он вздрогнул.

С криком Мама схватила первую попавшуюся статуэтку и кинула ее об стену. Она плакала. А Он ее впервые испугался и зажался в углу комнаты. Мама кричала, плакала и ломала все, что попадалось ей под руку. Она схватила со стены скрипку и с грохотом кинула ее на пол. Та вдребезги сломалась. Он встрепенулся и взлетел вверх, чтобы щепки не попали по нему. Он начал плакать вместе с Мамой. Он смотрел на нее, видел, как та ломает свои инструменты. Ещё чуть-чуть и она бы начала разбивать фортепиано, если бы входная дверь не скрипнула. Мама остановилась. Ее лицо было пунцовым, глаза опухшими. Она мелко дрожала и беззвучно продолжала плакать. Казалось, ещё чуть-чуть и рухнет без сознания.

В комнату вошла другая мама.

Она смотрела на Маму большими испуганными глазами и подбежала к ней. Обняла и стала плакать вместе с ней. Он хотел бы к ним присоединиться, но боялся. Он боялся Мамы. Боялся собственной беспомощности. Боялся мира вокруг них. Он не знал, что Маме сказал тот дяденька в белом халате. Он ничего не знал и просто плакал в отдалении от Мамы и мамы.

После этого случая Он не знал, что нужно делать. Мама все так же едва прикасалась к скрипке и фортепиано, боле не радуя его и себя музыкой. Постепенно Он стал больше проводить время в комнате другой мамы, рассматривал фотографии, на которых были изображены Мама с мамой. На некоторых из них была изображена мама с каким-то другим существом. Их запечатлели в момент кружения, платье мамы развевалось, будто оно было воздушным и летало само по себе. На стенах висело несколько красивых подвесок золотого цвета, на полках такие же статуэтки. А ещё было много книг. Они были выставлены во всю стену от пола до потолка. В комнате мамы было тихо и эта тишина вызывала в Нем неприятные чувства. Ему не хватало музыки, колебаний, исходящих от нее. Ему хотелось научиться играть самому на инструментах. Если бы Он мог играть, Он бы прямо сейчас смог бы сыграть для Мамы, чтобы она перестала грустить.

Одним вечером мама сидела перед телевизором, а Мама лежала на ее коленях. Они смотрели движущуюся картинку. Ему было интересно и он примостился рядышком на спинку дивана, чтобы смотреть эту картину. Вообще-то, Он знал уже его, Мама часто включала его на фоне, но Ему все равно было интересно наблюдать за действиями существ. Но больше самой картины Ему нравилась музыка, что звучала в ней. Эта музыка вызывала в нем дрожь и благоговение. К тому же, эта картина в последнее время являлась единственным источником музыки и потому радовался каждый раз, когда ее включали.

В ней были существа, они пели и энергично двигались. А ещё было существо с белой половиной лица. Его лицо напомнило ту подвеску, что всегда висела на шее Мамы. Ему нравилось это лицо. И тоже хотел иметь свое лицо.

Мамы о чем-то говорили, но Ему все ещё было сложно разобрать их речь. Слова, что они говорили, слышались довольно четко и густо, но плавность и текучесть периодически усыпляли Его. Он запоминал отдельные слова, которые часто произносились, но некоторые не до конца понимал или не мог закрепить за вещью, как было с Эриком.

Он наблюдал за мамами. Они мирно смотрели картину, казалось, что кроме них не существовало больше никого.