Том 1 Глава 3 — Баракат

Лампочка под потолком мигала. Не от плохого контакта, а потому что генератор в соседней комнате захлёбывался, брал топливо рывками, и свет вместе с ним то садился, то снова набирал силу. Каждый раз, когда он проседал, подвал на секунду становился чужим.

Склад за кухней был не большим, пахло в нём луком, сырой мукой и мокрым картоном. Вдоль стен громоздились мешки с мукой, рисом и ящики с морковью и картошкой, на которой уже проступала плесень. На перевёрнутом ведре сидел Иван. Щетина на его подбородке была тёмной, почти чёрной, и он то и дело проводил по ней ладонью, как по чему-то непривычному.

Напротив, на ящике из-под масла, устроился Кобил.

Повар был маленький, жилистый, с седыми висками и руками, которые не знали покоя. Пока он говорил, пальцы то переставляли банки, то крутили нож, то разминали крошку риса. Нож был обычный, поварской, с длинным лезвием, сточенным до тонкой полоски. Кобил не расставался с ним со второго дня. Спал с ним, ел с ним, ходил в туалет с ним.

— Ты слушай, брат, — сказал он негромко. Акцент в его голосе проявлялся только на длинных словах, на коротких пропадал. — Это не сложно. Это долго, но не сложно.

— Я слушаю, — ответил Иван.

— Редис. Три недели, и он твой. Не любит жару, любит воду и свет. Салат, кинза, укроп за месяц дают первый урожай, пока не вымахает, режешь сверху, он снова растёт. Лук вообще на воде. Поставь в банку, налей воды на палец, через две недели перо. Шпинат холод любит, ему подвал подходит больше, чем нам.

— А помидоры?

Кобил усмехнулся, не размыкая губ.

— Помидоры капризные. Три месяца, а то и больше. Им свет нужен, много, двенадцать часов, лучше шестнадцать. Простая лампа не годится, нужна такая, красная с синим, для рассады. В садовом центре на объездной такие лежали, я видел, когда мимо ездил. Пока никто не вынес.

Иван кивнул, запоминая.

— Земля?

— Мешками. Пакеты, торфяной грунт, там же, в садовом центре. Если земли нет, можно на воде, но это уже трубки, насосы, там мозги нужны. Нам проще на земле. Поддоны, ящики из-под овощей, всё сойдёт. Только дырки внизу, чтобы вода не стояла, иначе корень сгниёт. И вентилятор. Обязательно вентилятор. Если воздух стоячий, плесень придёт, а плесень, брат, страшнее любого голода.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Отец держал парники под Худжандом, — сказал Кобил. — Я мальчишкой в них жил. Потом уехал, поваром стал но руки помнят.

Он замолчал, глядя на нож в своей ладони.

— Баракат, — произнёс он вдруг тихо. — Знаешь, что значит? Так у нас называют, когда еды много и она не заканчивается. Благодать. Хозяин кафе так и назвал.

— Хорошее слово, — сказал Иван.

— Хорошее. Если сможем сделать так, чтобы оно было правдой, нам никуда идти не надо. Ни на какие кордоны, ни в какое метро. Сиди себе в подвале, ешь свой салат. Люди там, наверху, будут убивать друг друга за консервы, а мы будем резать кинзу.

Он рассмеялся, коротко и сухо, и смех этот почему-то не вышел весёлым.

От двери донёсся кашель.

Абубакр стоял, прислонившись плечом к косяку. Совсем мальчишка, лет девятнадцати, худой, с тёмными кругами под глазами. На нём всё ещё была оранжевая куртка курьера с вытертыми локтями, хотя с тех пор, как всё случилось, заказывать в этом городе стало некому. Рядом, прислонённая к стене, стояла двустволка. Он притащил её на третий день, но откуда не сказл,, вместе с пригоршней патронов. Двенадцатый калибр. Патроны лежали у него в кармане куртки и тихо позвякивали при каждом шаге.

— Я хотел сказать, — произнёс Абубакр. Голос у него был ровный и очень тихий, и Иван сразу понял, что парень репетировал эту фразу долго. — Я завтра ухожу.

Кобил не обернулся. Нож в его пальцах замер.

— Куда? — спросил он, помолчав.

— Мама в Мытищах и Сестра. Я не знаю, живы ли они. Но я не могу тут сидеть и ничего не знать.

— Мытищи, — повторил Кобил. — Ты видел, что на дорогах?

— Видел.

— И всё равно идёшь.

— Да.

Повар кивнул. Не со злостью, не с обидой. Так кивают, когда слышат то, что слышали уже много раз.

— Все уходят, — сказал он Ивану, не поворачивая головы. — Видишь? Мы с тобой тут про баракат, а они все уходят. Хозяин ушёл. Жанна салатница ушла. Рустам, который шаурму катал. Каждый «к своим». А своих-то давно нет, брат. Просто им легче думать, что есть.

— Я не...

— Ты не слушаешь, — мягко перебил Кобил и наконец обернулся. — Ты слышишь, но не слушаешь. Я не держу. Иди. Только дай нам тебя хоть накормить на дорогу.

Он не успел договорить.

Взрыв ударил сверху. Не гром, не хлопок, а тяжёлый, плоский удар, который сначала пришёл через пол, через подошвы, и только потом достиг ушей. Лампочка погасла, вспыхнула и погасла снова, уже окончательно.

Все трое замерли в темноте, слушая, как оседает пыль.

— Двери, — выдохнул Кобил. — Главные.

Абубакр уже схватил двустволку. Иван нашарил у стены деревянную рейку, сломанную ножку от стула, в конец которой утром сам вбил с десяток длинных гвоздей. Кобил пошёл первым, не включая фонаря.Нож в его руке тускло отсвечивал в полумраке.

Они вышли с склада в конце коридора пробежали мимо морозилки и коридора в запасной выход, через кухню и вылетели в зал подвала.

Там уже были люди.

Их было трое и они стояли между диванами. Фонари у них были мощные, сразу видно, настоящие, и лучи этих фонарей скользили по стенам, по столам, по лицам. Оценивали. Прикидывали, что тут можно взять.

На рукавах у всех была намотана жёлтая изолента. Не повязка, а именно изолента, в несколько оборотов, небрежно, как метка.

Первый, тот, что стоял чуть впереди в маске, был высоким, в руках он держал охотничий карабин и держал так, как держат вещь, с которой давно сроднились.

Второй, бритый наголо, с татуировкой на шее, в которой Иван различил что-то вроде паутины, нёс обрез и, кажется, ухмылялся. Третий был совсем молодой, очкастый, в вязаной шапке, с пистолетом, который он сжимал обеими руками, будто боялся уронить.

— О, — сказал тот, что в маске, спокойно, почти радостно. — Живые. Гляди-ка, Бык, тут целое хозяйство.

— тихо ребят... — сказал Кобил.

Он вышел вперёд и встал так, чтобы закрыть собой Абубакра. Нож он держал опущенным, лезвием вниз, вдоль бедра. Иван стоял позади и чуть сбоку, с гвоздяной рейкой в руках, и чувствовал, как под ладонями липнет к дереву влажный пот.

— Тихо, ребята, — повторил повар. — Давайте без этого. Нам ничего не надо. Берите, что хотите, продукты, вон на складе рис, мука. Только оставьте нам немного. Мы никому не мешаем.

— немного, — повторил Бык, тот, что с обрезом. Он обвёл взглядом подвал, диваны, длинный стол, дверь на кухню. — Знаешь, отец, мы ведь не за рисом. Мы место смотрим. Хорошее место. Подвал, два выхода, склады. Нам такое подходит.

— Тогда договоримся, — быстро сказал Кобил. — Мы поделимся. Нас всего трое...

— Нас больше.

Это сказал тот, что в маске. Он не повысил голос, не сделал ни одного резкого движения. Просто чуть приподнял карабин, так, что ствол теперь смотрел не в пол, а в грудь повару.

Абубакр сделал шаг в сторону. Иван видел, как у него трясутся руки, как двустволка ходит ходуном, как он хочет поймать в прицел кого-нибудь из них и не может выбрать, он дернулся.

Именно этот шаг и решил всё.

Очкастый выстрелил первым. Не в Кобила и не в Ивана. Он выстрелил в Абубакра, потому что тот пошевелился, а в руках у него было ружьё. Звук в закрытом подвале оказался оглушающим, будто по ушам ударили раскалённым прутом. Абубакра отбросило назад, на кожаный диван. Двустволка выпала из рук и глухо стукнула о бетон. Он попытался что-то сказать, раскрыл рот, но уже не мог.

— Нет, — выдохнул Кобил.

Он уже бросился. Быстро, неожиданно быстро для своего возраста, низко пригнувшись. Бык не успел поднять обрез. Повар врезался в него всем телом, они оба рухнули на пол, и нож вошёл Быку в плечо, по самую рукоять. Бык взвыл, заорал матом, ударил Кобила кулаком по лицу, раз, другой, но повар не отпускал. Он лежал на нём, вцепившись в рукоять, и проворачивал её, и в глазах у него было отчаяние

Иван стоял, держа рейку. Перед ним расступилась пустота, шагов на пять. Он смотрел на лежащее у ног ружьё Абубакара.

Потом он бросил рейку. Присел, подхватил двустволку, всё одним движением, не думая. Ложе было тёплым и липким. Он перевернулся на колено, вскинул ствол и увидел перед собой третьего, молодого очкастого с пистолетом, который теперь увидев движение переместил прицел с Кобила прямо в него.

Иван выстрелил.

Парня подняло и бросило назад. Очки отлетели в сторону и покатились по бетону, не разбившись. Шапка слетела. Под ней оказались светлые, почти детские волосы.

В ушах звенело. Иван не слышал, как сверху по лестнице затопали ботинки. Он видел только, как на ступенях появляются новые ноги, ещё двое, ещё трое, и как в дыму один из них, стрелял без разбора. Выстрел Иван не услышал, только почувствовал, как что-то горячее прошло над самым ухом и впилось в стену за спиной. Кобил, лежавший на Быке, вдруг обмяк. Нож остался в чужом плече.

Иван выстрелил второй раз, не целясь, в сторону лестницы. Вторая дробь ушла в дым. Кто-то закричал. Кто-то выругался.

А потом пришёл вой.

Он родился наверху, где обрушилась стена, где ещё минуту назад был главный вход. Сначала один голос, протяжный, тонкий, нечеловеческий, будто сквозь трубу пропустили скрип промёрзшего железа. Ему отозвался второй, третий. И вдруг вой стал единым, ровным, накатывающим, как прибой.

Все замерли. Люди с жёлтой изолентой на рукавах, повернули головы к лестнице.

— Твою мать, — сказал кто-то.

По ступеням вниз хлынуло что-то серое. Иван видел только фигуры, много, лавиной, покрытые коркой льда и запёкшейся кровью, с сизой кожей и скрюченными пальцами. Они двигались не так, как Мёрзлые из рассказов до этого. Быстро, жадно, ломаными рывками, будто ливень, ворвавшийся мёртвую тишину,

Началась стрельба. Беспорядочная, отчаянная. Карабин хлопал в дыму, обрез ухал, кто-то стрелял из пистолета, не целясь, просто на звук. Мёрзлые падали и тут же за ними шли другие. Падали ещё, и по ним шли следующие. Крик перерос в визг.

Иван отступил к кухне,, по скользкому от жира полу, и дальше в коридор и в склад Тот самый, где только что сидел с Кобилом на перевёрнутом ведре. Но склад не кончался, дальше шла ещё дверь, ещё комната, самая последняя, пустая, с голыми стенами и кафельным полом. Он влетел в неё и закрыл за собой дверь, на которой не было замка.

Он упёрся в неё плечом и слушал.

Сначала были крики. Потом перестали быть и они. Остались только вой, хруст и тяжёлое, мерное шарканье, которое приближалось, иван отошёл от двери и она тут же распахнулась.

Первый вошёл сразу, не замедляясь. Иван вскинул двустволку, выстрелил в упор, и голова существа разлетелась, как перезрелый плод. Тело рухнуло к его ногам. Он переломил ствол, привычным жестом сунул руку в карман куртки.

Карман был пуст.

— бл*** —. Он вспомнил, как Абубакар перебирал патроны в тот вечер, как пересчитывал их, как говорил: «Хватит ещё на пару раз». Патроны остались там, в зале, на мёртвом теле в оранжевой куртке.

В дверном проёме выросли ещё двое.

Они остановились. Не бросились, не зарычали, а просто стояли, глядя на него пустыми глазами, в которых плавали осколки света. Головы наклонены набок. Скрюченные пальцы подрагивали, как у людей, которые вспоминают, что такое руки.

Иван бросил ружьё ружьё. Оно было тяжёлым и бесполезным.

Правая рука сама, без приказа, скользнула в карман джинсов. Пальцы нащупали холодный металл, знакомую насечку на рукояти. Нож-бабочка, он даже забыл что имел такую у себя.

Он вынул его. Лезвие скрылось в рукояти, потом щёлкнуло, раскрываясь в воздухе.

Мёрзлые шагнули вперёд.

*Иван открыл глаза*

Потолок. Низкий, ровный, в тёмных разводах сырости. Лампа в углу горела тускло, вполсилы. Где-то за стеной ровно, надёжно гудел генератор.

Он лежал на кожаном кресле в подвале «Бараката», под скомканным одеялом. Правая рука была сжата в кулак, так сильно, что побелели костяшки.

Иван выдохнул. Медленно разжал пальцы

На столике рядом стояла пустая банка из-под LitEnergy. Иван долго смотрел на неё, а потом закрыл глаза и не стал ничего думать.