Pov: Наруто
Сначала она просто спала долго. А потом… стала другой. Ну, вроде бы такая же. Но не такая.
Нацука всегда ворчит, типа я шумный и всё ломаю. Раньше у неё это было смешно — глаза круглые, лицо сморщенное, как будто лимон съела. А теперь — тихо. Говорит меньше. Смотрит по-другому. Не на меня — а будто сквозь. Как на телевизор, когда он не работает, а ты всё равно пялишься в экран.
Я подумал: заболела? Может, я её обидел? Утром как-то спросил прямо, когда она молча ела рис и глядела в стену: «Эй, ты чего?» Она ответила: «Ты как всегда тупишь». Но голос был не как раньше — не ворчливо-весёлый, а как у взрослых, когда они злятся, но не кричат. Усталый.
Я начал за ней следить. Не то чтобы шпион, просто… интересно же! Раньше она любила играть в ниндзя, а теперь сидит и смотрит. Или читает. Смотрит на людей, как Ирука-сенсей, когда думает, кому двойку влепить. Иногда улыбается сама себе — но не весело, а как будто кто-то проиграл в странную игру, а она знала исход заранее.
Я позвал её играть — она пришла, но без всего. Без смеха. Без «я тебя всё равно выиграю, Узумаки!». Даже мяч не пнула толком. Просто постояла и ушла.
Я редко говорю с кем-то о ней. Но тут прям накипело. Сказал Чоджи, что с ней что-то не так. Он откусил чипсину и сказал: «Наверное, у девочек свои дела». Но мне не нравится. Она не рассказывает. Раньше всё рассказывала — даже то, как мы должны вместе построить замок из лапши.
Я думал: может, это я виноват? Может, я мало с ней говорю? А потом подумал: а чего она сама со мной не говорит? Я же тут. Всегда рядом. Мы же семья, да?
… А теперь будто нет.
Сначала я просто болтал. Как раньше.
Сел рядом на лавке. Рассказываю, как Киба упал в лужу, а Ино так громко смеялась, что Ирука-сенсей подумал — кто-то кричит.
— Хм, — только и сказала она.
Не засмеялась. Даже не улыбнулась. Но посмотрела. Внимательно. На меня. И на секунду — будто растаяла. А потом снова лёд.
На следующий день я принёс ей лепёшку. Сладкую, самую вкусную. Даже не ел по дороге, хотя живот урчал. Она взяла её, посмотрела, понюхала.
— Ты её уронил?
— Ну… да. Только один раз! — я поднял руки. — Я специально для тебя её сохранил!
Она вздохнула.
— Всё равно спасибо.
Вот. Это уже что-то.
Потом я решил: надо сделать что-то смешное. Как в старые добрые. На уроке залез под парту, стал изображать мёртвого ниндзя. Шикамару подыграл — пробормотал «ужас, труп в классе». Чоджи захрюкал. Ирука вздохнул так, будто я испортил ему всю жизнь.
А Нацука…
Она посмотрела на меня. Медленно. Спокойно.
А потом сказала:
— Хм. Мёртвый не шевелится. А ты щекотку на полу словил.
И… чуть-чуть, совсем капельку, один уголок её губ дрогнул вверх.
Это была почти-улыбка.
Она заметила. Она меня видит. Просто не так, как раньше.
После школы я догнал её у ворот.
— Эй! Видела, да? Я актёр! Настоящий! Мог бы на сцену пойти!
Она посмотрела на меня — тем самым взглядом, как у взрослой бабушки, когда ребёнок показывает рисунок палкой на грязи.
— Видела, — кивнула. — Ты был… убедителен.
— Это значит, смешной?
— Нет. Но старался. И это важно.
— Эй! Ты издеваешься? — я аж руками всплеснул. — Раньше ты хохотала! Теперь говоришь как училка.
— Может, я выросла, — тихо ответила она. — Или ты не замечал?
— Но тебе всего шесть!
— А внутри, может, больше.
И тут я замер. Прямо на секунду. Потому что это было… странно. Как будто она не шутила. Как будто ей уже приходилось жить дольше, чем мне. Даже если это невозможно.
Я не понял. Но запомнил.
В тот вечер я лежал у окна. Смотрел на звёзды.
Раньше мы вдвоём придумывали, что одна из них наша. Что там, на той звезде, мир, где нас любят. Где мы семья. Настоящая.
Теперь она лежит в другой комнате. Читает. Думает. Молчит.
Но я слышал — она положила лепёшку рядом с подушкой. Не выбросила.
Это тоже что-то.
Я всё равно добьюсь. Сделаю, чтобы она смеялась. Чтобы снова сидела рядом, смотрела со мной на небо и говорила глупости.
Я верну свою сестру. Даже если она уже не та.
Pov: Нацука
Угу. Он опять сидит, как брошенный щенок. Глаза стеклянные, подбородок на коленях, драматичная поза номер три.
И — самое главное — специально так сел, чтобы я, проходя мимо, обязательно заметила. Театрал. Ему бы на сцену, а не в Академию.
… Я стою у двери. Мну пальцы о косяк.
Момент честности: я, блин, взрослый человек в теле шестилетки. А всё равно топчусь на пороге, как будто передо мной не брат, а экзаменационная комиссия.
Ну… чего я боюсь? Неловкости? Признаться, что три месяца вела себя как наблюдатель за подопытной мышью? А он просто хотел, чтобы я была рядом. Не «близнец», не «сосуд», не «сестра по документам». Просто — рядом.
Нацука, 3 месяца спустя: «Привет. Я тут думала, философствовала, игнорировала тебя. Сорри, бывает».
Гениально. Медаль мне.
Окей. Заходим.
— Эй.
Он дёрнулся. Да, актёр. Ждал, что я молча пройду мимо, как всегда.
Я выдыхаю. Слова застревают где-то между горлом и языком.
— Прости.
Тишина. Даже мои мысли заткнулись — удивились.
— Я… вела себя не очень. Всё это время. — Пауза. Подбираю слова. — Не потому что ты плохой. Потому что я туплю. Много думала. Обо всём.
Он медленно поднимает глаза. Не понимает, конечно. Но слушает. Уже прогресс.
— Ты живой, весёлый. А я… не знаю кто. Старик в теле девочки.
Он фыркает.
— Ты правда старик.
— Спасибо. — Закатываю глаза. — Короче. Я хочу попробовать быть нормальной. Хотя бы с тобой. Договорились?
Он медлит. Хмурится.
— А ты теперь со мной будешь гулять?
— Буду. Даже если будешь хулиганить.
— Даже если я подложу лягушку в коробку с едой?
— Тогда мы оба умрём. От голода.
Пауза. Он улыбается.
И вот оно — снова это чувство. Как будто немного теплее. Не весна, но уже не зима.
Нацука, попытка нормального общения №1: вроде не облажалась. Плюсик в дневник.