Резиденция Хокаге.

В кабинете тихо. Итачи стоял прямо, спина ровная, лицо — маска. Внутри — другое дело.

Хирузен Сарутоби держал в руках оба письма. Читал молча. Медленно. Слишком медленно. Иногда хмурился. Пальцы сжимали бумагу. Один раз старик поднял взгляд на Итачи — и в этом взгляде мелькнуло что-то, чего Итачи не видел прежде. Тревога. Не политическая — личная.

Первое письмо он перечитал дважды. Второе — трижды. Список преступлений Данзо был пугающе подробным. «Корень». Похищения. Перепрошивка детей. Шаринганы. Шисуи. Убийства. Сговоры. Хирузен задержался на абзаце о Шисуи — и Итачи заметил, как старик на секунду прикрыл глаза.

— Эксперименты над детьми, — произнёс Хирузен глухо. — Три года назад был доклад. Я счёл его слухами.

Он отложил письмо. Долго смотрел в окно.

— Если хотя бы половина — правда… — он не закончил.

Итачи молчал.

— Откуда автор знает это? — спросил Хокаге. — Почему сейчас?

— Я не знаю, кто автор. Девочка, которая передала письма, говорит, что её остановил незнакомец. Она похожа на правду. Это не угроза. Это предупреждение.

Хирузен кивнул. Снова посмотрел на письма. Взвешивал.

— Ты уже получил приказ от Данзо? — спросил он вдруг.

Пауза.

— Да.

— И что ты ответил?

— Ещё ничего.

Хирузен выдохнул. Трубка в его руке погасла, но он не замечал.

— Я не могу отдать приказ убивать граждан деревни, Итачи. Даже если они готовят мятеж. — Он поднял на него усталые глаза. — Но я не смогу тебя остановить, если ты решишь защитить Коноху. Как — решать тебе.

Итачи смотрел перед собой. Пусто. Молчание. Холод.

— Я понял, Хокаге-сама.

Он поклонился и вышел.

Когда Итачи вышел из кабинета, воздух показался другим. Чище. Холоднее. Или это просто внутри что-то переключилось.

Он шёл молча. Улицы шумели, дети смеялись, торговцы кричали. Всё как всегда. А внутри — не как всегда.

Я должен сам.

Хирузен не дал приказа. Он дал свободу. И ответственность.

Кто я, чтобы судить?

Он остановился на мосту. Внизу текла река, вода несла отражения — дома, облака, его собственное лицо.

Данзо вырежет всех. Хирузен не успеет. Если не я — никто не пощадит ни стариков, ни детей. Ни Саске.

Он глубоко вдохнул. Плечи напряжены. Лицо спокойно.

Я отделю тех, кто рвётся к крови, от тех, кто просто живёт. Я оставлю хоть кого-то. Ради Саске. Ради того, чтобы он когда-нибудь узнал: мы не все были слепы.

Он достал письмо — первое. Перечитал одну строчку: «Если ты ещё не сделал этого — пощади кого-то. Хоть одного.»

Я пощажу больше. Столько, сколько смогу.

Ценой себя, своих рук, своей души. Но оставлю шанс.

Это всё, что у меня есть.