В карете я только и делала, что спала, ела и бездумно смотрела в одну точку — снова и снова, без конца. К тому времени, как мы добрались до герцогского замка, я уже с трудом могла отличить сон от яви.

— Тц. Что это такое?

Отец цокнул языком и брезгливо скривился. Мать, стоявшая рядом, тоже не могла скрыть изумления при виде герцогского замка.

— Боже мой…

Башни вздымались к самому небу, а подъёмный мост выглядел так, будто мог выдержать любой вес. Всё это словно свидетельствовало о былом величии герцогского рода. Но одно было очевидно: теперь от прежнего великолепия остались лишь руины. Замок пришёл в такое запустение, что никто и подумать не мог бы, будто когда-то здесь жили люди.

Но меня это ничуть не волновало. Я лишь пустыми глазами смотрела на самую высокую башню замка.

— И это место, где мне придётся тебя оставить… Какие же бессердечные боги. Я молюсь за тебя по нескольку десятков раз на дню — как они могли послать тебе такое испытание…

Мать плакала, с тревогой и нежностью заботясь обо мне — с такой заботой, какой никогда не удостаивала меня, когда я была Марианной.

«Когда-то, в своей безрассудной юности, я так завидовала тому, как Глория целиком завладела материнской заботой, что нарочно вела себя странно, лишь бы получить хоть немного этой заботы и для себя. Впрочем, довольно скоро я перестала так делать.»

А теперь, наконец получив всю эту тревогу, превратившись в Глорию, я находила происходящее почти забавным. Прежде чем я успела это осознать, с моих губ сорвался сухой, ломкий смешок.

— Пусть это и немного, но всё же должно тебе хоть немного помочь.

С этими словами мать вложила мне в руки тяжёлый кошелёк.

— Потерпи ещё немного, милая. Как только отец успокоится, я непременно приеду тебя навестить.

— Луиза, поторопись. Нам нужно выехать до захода солнца.

Бормоча, что не желает оставаться здесь ни минуты дольше, отец забрался в карету.

— Хорошо. Не торопи меня так. Я ещё должна попрощаться.

Не выдержав отцовских подгоняний, мать ускорила шаг.

— Обязательно хорошо кушай, Глория.

Я не успела даже попрощаться с матерью, как карета моих родителей тронулась с места. Я неподвижно стояла перед замком, пока она не превратилась в крошечную точку и окончательно не исчезла из виду.

— Миледи, всё уже готово, чтобы вы могли отдохнуть после дороги. Прошу, войдите.

Старый дворецкий герцогского замка низко и почтительно поклонился мне.

— Вы, должно быть, голодны, поэтому сперва следует поесть…

— Нет.

Я твёрдо перебила старого дворецкого.

— Я просто хочу спать. Очень долго.

Неделю спустя, в имперской столице.

Герман Эрнст, некогда считавшийся погибшим Спаситель Отечества, прибыл в столицу.

Командир Эрнст и двадцать шесть выживших: хроника потерпевших кораблекрушение на необитаемом острове.

Лицо Германа Эрнста красовалось на первой полосе Имперской газеты, да и всех прочих ежедневных изданий. Газеты наперебой старались первыми сообщить о возвращении живого героя, а со всех уголков империи в столицу хлынули письма, посвящённые возвращению командира.

— Сердце радуется вновь видеть тебя. Кто бы мог подумать, что мне ещё раз доведётся увидеть это прекрасное лицо. Я слышал, тебе пришлось пережить немало испытаний, а выглядишь ты, вопреки всему, лучше прежнего.

Кастро III, Император Империи, не мог скрыть сияющей улыбки. Вернувшийся к нему старый друг и самый преданный подданный едва ли мог обрадовать его сильнее.

— Я горько оплакивал потерю одного из лучших людей Империи. И теперь, когда ты вернулся живым и невредимым, нет на свете ничего, что могло бы порадовать меня больше.

— Вы оказываете мне куда больше чести, чем я заслуживаю, Ваше Величество.

— Это, между прочим, государственная тайна, но после того, как я провёл твою похоронную церемонию, некоторое время был не в состоянии даже притронуться к государственным делам. Министр финансов потом устроил мне настоящую выволочку на государственном совете.

Император всё продолжал болтать без умолку. Однако, заметив Германа, сидевшего прямо, без единого выбившегося волоска, он вдруг спохватился и прочистил горло.

— Праздничная церемония всё ещё готовится — времени было слишком мало, — но мы стараемся ускорить всё, насколько это возможно. А пока ты, должно быть, совершенно измотан долгой дорогой. Как насчёт провести церемонию на следующей неделе?

Герман ненадолго замолчал.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Но, если это возможно, я хотел бы попросить немного отложить праздничную церемонию.

— Хм. И почему же?

Император склонил голову набок, словно не мог понять причины.

Теперь, когда взгляды всей Империи были прикованы к Герману, трудно было представить более подходящий момент для празднования столь чудесного возвращения. К тому же семьи и знакомые вернувшихся солдат съехались со всей страны и уже находились в столице.

Но мысли Германа, похоже, текли совсем в другом направлении. Во время всей личной аудиенции с Императором он то и дело погружался в размышления. Без всякой причины крутил в руках чашку, опустив взгляд, словно пытался что-то вспомнить.

Когда Император вновь задал ему тот же вопрос, Герман слегка улыбнулся и ответил:

— На моих герцогских землях меня ждут люди.

— Ах, так вот в чём дело. Да, да, конечно. Если тебя кто-то ждёт, тогда, разумеется…

Император, до этого так охотно кивавший, вдруг замолчал.

Ведь под «людьми, которые ждут» могла подразумеваться только одна — его жена, герцогиня Эрнст.

«Вот это неприятность. Он ещё не слышал слухов.»

Императора охватило беспокойство. В последнее время в высшем обществе ходил странный слух о герцогине Эрнст.

«Говорят, она почти сошла с ума: начала подражать своей сестре-близнецу, а когда этого оказалось недостаточно, попыталась и вовсе занять её место. За это её, мол, и выгнали.»

Похоже, семья сестёр хотела замять случившееся и похоронить эту историю как можно глубже. Но удар, который всё это нанесло графине Дрейк, оказался куда сильнее, чем кто-либо мог предположить, и теперь остановить распространение слухов было уже невозможно.

Говорили, что на чайных приёмах она вздрагивала и пугалась, едва услышав имя «Глория». Когда её спрашивали, что случилось, она лишь молча качала головой — пока в конце концов не начинала плакать.

Дамы высшего общества, разумеется, не могли оставить такое без внимания. Проведя собственное расследование и сопоставив все слухи, они выяснили обстоятельства произошедшего. И тогда, как говорили, графиня Дрейк умоляла их лишь об одном — ни словом не обмолвиться об этом.

«Марианна Дрейк, до самого конца остававшаяся рядом со своей безумной сестрой. Картина и жалкая, и в то же время достойная восхищения. Неловко. Очень неловко. Разве мне вообще пристало быть тем, кто расскажет ему об этом?»

Как глава фракции Императора, Герман одним из первых поддержал решение вступить в войну на Центральном континенте. Конечно, его решимость была продиктована не одной лишь пылкой любовью к родине. Но вступление в войну всё равно было далеко не простым решением, и Император чувствовал себя глубоко обязанным другу, равного которому у него не было.

И всё же даже Императору непросто бездумно вмешиваться в дела между мужем и женой.

— Герцог Эрнст.

— Да, Ваше Величество.

— Я даже не знаю, с чего начать. Вы ведь не виделись с герцогиней пять лет… С самой свадьбы, верно?

— Верно.

Двое людей, которых разлучили ради войны сразу после заключения брака, едва ли могли успеть создать между собой крепкую связь. Их свадьбу устроили в спешке, поскольку дата отправки Германа на фронт уже была назначена. Среди простого народа даже ходили слухи, будто супруги, вероятно, так и не провели настоящую брачную ночь.

— Полагаю, после столь долгого отсутствия в Империи вы не слишком хорошо осведомлены о последних событиях. Да и после возвращения, наверняка, вам пришлось разбираться с сотней всевозможных дел.

Ещё немного подумав, Император наконец собрался с духом.

— Герцог… ходят слухи, что в последнее время герцогиня стала вести себя весьма странно.

— Если вы о тех слухах, то я уже их слышал, Ваше Величество.

Император ожидал хотя бы притворного удивления, но Герман ответил без малейшей перемены в выражении лица.

— … Вы уже знаете?

— Да. Все рассказывают одно и то же.

Император тяжело сглотнул.

— Говорят, моя жена сошла с ума.

Наблюдая, как Герман отмахивается от столь ужасной новости, словно от сущего пустяка, Император наконец почувствовал: великий герой войны Балтерской Империи действительно вернулся домой.

— Я не вправе вмешиваться в ваши семейные дела, но если вы того пожелаете, я помогу вам расторгнуть этот брак, — сказал Император. — При нынешних обстоятельствах, если вы подадите иск об аннулировании брака, сославшись на вину супруги, у вас будут все шансы выиграть дело.

— В этом нет необходимости. И у меня нет подобных намерений.

Герман ответил без малейшего колебания и поднёс чашку к губам.

«Целых пять лет.»

Все эти годы она провела одна в чужом месте, без мужа, терпя всевозможные мелкие притеснения и неудобства.

Вполне достаточная причина, чтобы женщина лишилась рассудка.

«Хотя насколько безумной она могла стать на самом деле?»

За время войны Герман повидал более чем достаточно мужчин, которых война лишила рассудка. Более того, именно он возвращал домой даже таких людей — живыми.

Что могло довести до безумия женщину, у которой было достаточно еды и тёплая постель, он и представить себе не мог.

Но она всё равно оставалась его женой. Его единственной женой.

Он вступил в этот брак по далеко не благородной причине: чтобы сохранить свой титул и состояние. А она доказала, что является преданной супругой настолько, что даже услышав о гибели мужа на войне, не вышла замуж вновь, а продолжила ждать его.

— Я намерен взять за неё ответственность.

К ней он испытывал чувство долга, перемешанное с виной.

— Неожиданное решение… Но весьма в вашем духе.

Император погладил подбородок, внимательно изучая Германа. Несмотря на то что тот всем своим видом напоминал преданного мужа, что-то в глубине души Императора находило его пугающим. Даже зловещим.

Герман одним глотком допил чай. Ещё несколько мгновений назад от чёрного чая клубились густые белые облака пара.

И пока растерянный Император лишь молча хлопал глазами, Герман добавил ещё одну фразу — ровным, совершенно бесстрастным голосом.

— Стоит этой женщине узнать, что её муж вернулся живым, как она наверняка придёт в себя.