Сирена орала так, словно её лично оскорбили.

Син вылетел в коридор второго этажа с катаной в руке и только потом сообразил, что понятия не имеет, зачем её схватил. Ножны глухо бились о бедро, красные лампы под потолком мигали в такт воплю динамиков, а воздух… вот с воздухом было что-то не так. Он стал густым и сладковатым, как остывший чай с вареньем. Вдох давался с усилием, будто втягиваешь его через мокрую тряпку.

— Дыши ртом, — подал голос Кай откуда-то из-под рёбер. — Неглубоко. Так легче.

— Ты-то откуда знаешь?

— Не знаю. Оно просто… знакомо. Как запах из детского сада.

Син хотел ответить что-нибудь язвительное, но мимо пронёсся парень в белом халате, на бегу роняя бумаги, и язвительность осталась невысказанной. Коридор превратился в муравейник: кто-то тащил ящики, кто-то орал в рацию, а охранник у лифта методично долбил кнопку вызова, хотя табло над дверями давно погасло.

— Лифты встали! — крикнул он никому конкретно. — Все по лестнице!

— Син!

Из толпы вынырнул Зейн, всё такой же громадный и, как показалось Сину, даже слегка довольный происходящим. Следом, прижимая клинок к боку, пробирался Рэн. Вид у Рэна довольным не был совсем.

— Ты с мечом, — одобрительно хмыкнул Зейн, кивнув на катану. — Уже хорошо. Значит, не совсем бесполезный. Идём, бойцам велено на третий.

— А ужин? — зачем-то спросил Син.

— Ужин мы доедим, если выживем, — Зейн хлопнул его по плечу так, что Син чуть не лёг на пол. — Я, между прочим, добавку не доел. Я это запомню. Я злопамятный.

Рэн промолчал. Он только бросил на Сина быстрый взгляд, задержавшись на катане чуть дольше, чем нужно, и первым пошёл к лестнице.

Это Син отметил. Отметил и убрал подальше, в папку «подумаю потом». Папка в последнее время стала очень толстой.

Лестница гудела голосами. Люди шли вниз и вверх одновременно, толкались, ругались, кто-то кашлял так, что хотелось отвернуться. По дороге Син заметил странную вещь: кашляли не все. Те, у кого на поясе висело оружие, дышали почти нормально. Остальные хватали воздух ртом и бледнели прямо на глазах.

«Оружие, — подумал он. — Оружие что-то делает с этим воздухом. Или с теми, кто его несёт».

— Умная мысль, — одобрил Кай. — Запомни её. Я пока не знаю, к чему она.

⛅~~~~~

Третий этаж оказался тренировочным залом размером с ангар: маты, стойки с оружием, потолок с рёбрами вентиляции. Сейчас здесь стояло человек шестьдесят в боевой экипировке, и тишина между приказами была особенного сорта, когда все старательно делают вид, что им не страшно.

На ящике из-под снарядов, скрестив руки, стояла Северин. Фиолетовые волосы стянуты в хвост, взгляд как у человека, которого разбудили среди ночи и который уже решил, кому за это будет плохо.

— Слушать сюда! — Она не повышала голоса, но услышали даже в последнем ряду. — Верх закрыт. Шестой этаж запечатан магами, пятый и ниже на карантине, а на седьмом, на самом дне, стоит портал, и вся эта дрянь лезет оттуда. Снаружи творится всякое дерьмо, и мне в эту секунду плевать, какое именно. Наша работа простая: держим этажи, никого не пускаем, никого не выпускаем и не дохнем по глупости. Вопросы?

— А если мы…

— Это не вопрос. Дальше.

По залу прошёл нервный смешок.

Северин спрыгнула с ящика, прошлась вдоль строя и, как назло, остановилась напротив Сина. Прищурилась.

— Малёк. Живой. А я думала, ты в комнате до весны закопался. С железом?

— С железом, — кивнул Син.

— Рубить умеешь или только носить?

— Немного.

— «Немного», — передразнила она. — Встанешь за Зейном. Не геройствуй, вперёд не лезь. И слушай внимательно: если почувствуешь жар под рёбрами или в голове зазвенит, не терпи. Садись на пол и дыши. Тут дохнут в основном те, кто терпит. Понял?

— Понял.

— Врёшь. Но запомнишь.

Она ушла дальше, а Син медленно выдохнул. Жар под рёбрами. Откуда она знает?..

— Она не знает, — шепнул Кай. — Она просто опытная. Не накручивай себя.

— Я не накручиваю.

— Накручиваешь. Я слышу, как ты накручиваешь.

Син хотел огрызнуться, но воздух в зале дрогнул.

Не громко. Никакого взрыва. Мир просто на мгновение стал похож на пластинку, которую толкнули под иглой: звук качнулся, свет качнулся, у кого-то в строю звякнуло оружие. А следом по залу прошла волна, тёплая, густая, пахнущая озоном и мёдом. Люди зашатались. Кто-то упал на колено. Зейн выругался и вцепился в стойку с копьями.

А внутри Сина что-то с щелчком открылось.

Жар. Прямо под рёбрами, именно там, где сказала Северин. Он рванул вверх по позвоночнику, ударил в затылок, и зал поплыл белыми пятнами. Син успел подумать «ну вот, а я говорил» (непонятно кому) и ноги перестали быть его ногами.

⛅~~~~~

Кухня была его.

Не похожая, а именно его: тот самый линолеум с ожогом от сковородки, тот самый кривой стол, про который мама годами говорила «вот купим новый». Окно выходило во двор первого этажа, где качели скрипели ровно так, как скрипят в июне. Солнце лежало на подоконнике жёлтым квадратом. Пахло луком и чем-то жареным.

Не было только людей. Точнее, люди были, но не те.

За столом сидели трое. Четвёртый стул ждал его.

Первым Син увидел себя. Не нынешнего, с чужим, острым лицом из зеркала, а прежнего: тёмно-красные волосы, мятая футболка, вечные синяки под глазами. Кай сидел, подперев щёку кулаком, и смотрел на него так, как смотрят на любимого, но очень глупого младшего брата.

— Садись, — сказал он. — Остынет.

— Что остынет?

— Не знаю. Тут всегда так говорят.

Слева от Кая, на табуретке у плиты, сидела женщина лет шестидесяти в застиранном халате и бигуди. Она помешивала что-то в кастрюле и бормотала под нос про цены и про то, что молодёжь совсем разбаловалась. От неё пахло фиалковым мылом. А ещё от неё, если смотреть краем глаза, расходилась тёмно-фиолетовая дымка, как от плохо погашенной сигареты.

— Ну что стоишь, мальчишка? — не оборачиваясь, проворчала она знакомым голосом, от которого в лаборатории когда-то заложило уши. — Сядь. Я сегодня добрая. Выбрала облик попроще, чтобы ты не обделался.

— Вы… — Син медленно опустился на стул. — Вы в халате.

— Я могу быть кем угодно, я же говорила. Сегодня я твоя соседка снизу. Зови меня Фиолетовый, как все тут привыкли. Настоящее имя тебе пока не по зубам.

И только тогда Син заметил, что на подоконнике, спиной к солнцу, сидит четвёртый.

У него не было лица. Просто силуэт: гладкий, тёмный, будто вырезанный из ночи. Вместо рта белел кривой полумесяц.

— Хе-хе, — сказал силуэт. — Привет, Син. Мы так давно не собирались все вместе! :)

Смайлик он именно произнёс. Вслух. Син почувствовал, как у него по спине побежали мурашки размером с кулак.

— Спокойно, — Кай чуть подался вперёд и положил руку на стол между ними. — Он не тронет. Здесь не может, это наше общее место. Нейтральная территория. Коммуналка.

— Коммуналка, — эхом повторил Син. — Мы в коммуналке.

— Ну а что, — хмыкнул Кай. — Четыре жильца, одна жилплощадь, каждый норовит выселить остальных. Я предупреждал, что ты привыкнешь.

— Я не привык.

— Привыкнешь.

Фиолетовый со стуком поставила на стол кастрюлю, плеснула в тарелки что-то густое и тёмное и села, скрипнув табуреткой.

— Значит, так, — начала она деловым тоном завхоза. — У нас мало времени, снаружи тебя уже держат на руках и хлопают по щекам. Поэтому слушайте и не перебивайте. Особенно ты, пятно.

— Я не пятно, — обиженно сказал силуэт.

— Пятно. Молчи.

Она повернулась к Сину.

— Первое. Волна, которая тебя только что уронила, не моя. Я отмерила дозу под подростка, помнишь? Тонкую, точную, как лекарство. А это снаружи… — она ткнула ложкой в сторону окна, — это не доза. Это потоп. Под вашими ногами, на седьмом этаже, открыли дверь, которую я бы на вашем месте и в страшном сне не трогала, и вся мана с той стороны хлынула в мир. Я такого не ждала. Мне, кстати, тоже неприятно.

— Вам? — Син моргнул. — Вы же…

— Я дух, а не бог, мальчишка. Многие путают, это нормально. Духи живут по правилам, как и люди. Просто правила у нас другие. — Она хмыкнула. — Одно из них: договор я исполню. Силу ты получишь. Но получишь её по частям, а не залпом. А залп сейчас идёт снаружи, и твоё тело пытается проглотить его вместе с моей дозой. Отсюда жар. Отсюда обморок.

— Я умираю?

— Пока нет, — вмешался Кай. — Но был близок. Если бы я не вцепился в рычаги, ты бы сейчас там, на полу, бился в судорогах.

— Ты… держал меня?

— Кто-то же должен. — Кай пожал плечами, и Син вдруг заметил, что руки у него дрожат. Прозрачные, едва различимые, как рябь на воде. — Я слабею, Син. Каждый раз, когда выныриваю, выходит чуть хуже. Поэтому давай быстро, а то я скоро не смогу сидеть за этим столом.

Син проглотил комок.

— Второе, — продолжила Фиолетовый. — Про вас с ним. Вы считаете себя разными людьми. Формально так и есть, а по сути нет.

Она кивнула на Кая.

— Он настоящий. Имя его, лицо его, тело тоже его. Но в том кабинете, под иглой, у него в голове сломался замок, а сознание не любит жить с выбитой дверью. Оно поставило новую и назвало её Сином. Так что хозяин имени сидит напротив тебя, а ключи от квартиры держишь ты. Ты главный, малыш. Вопрос только в том, надолго ли.

— То есть нас четверо, — медленно сказал Син.

— Четверо. Ты, он, вот этот болтун на подоконнике и я. Теснее, чем в хрущёвке.

— Третье, — вклинился силуэт на подоконнике, радостный как ребёнок на утреннике. — Третье моё!

— Говори, — вздохнула Фиолетовый. — Коротко.

— Я, значит, паразит, — гордо объявил он. — Вы все про меня плохо думаете, а я просто питаюсь. Знаешь, что это за волна? Это еда! Вкусная! Я сейчас такой сытый, что даже не хочется тебя жрать.

— Мило, — сказал Син сквозь зубы.

— А те, на улице, это мои рабочие. Дешёвая версия. Я их учил, но они такие тупые… Номер четыре, ну тот, которого вы сожгли? Он пошёл без приказа. Я его так ругал! :) Но ты не волнуйся, я не такой. Я эволюционирую. Подстраиваюсь под хозяина. Чем сильнее ты, тем сильнее я. Партнёрство, понимаешь?

— Я не…

— Партнёрство! — радостно повторил силуэт. — И таблеточки твои, кстати, зря пьёшь. Хе-хе-хе-хе. Хе. Они мне очень помогают. Спасибо.

За столом стало тихо.

Кай медленно повернулся к подоконнику.

— Повтори.

— Что повторить? :)

— Про таблетки.

Силуэт демонстративно закрыл ладонью свой кривой рот.

— Ой. Я, кажется, лишнее сказал.

— Фиолетовый, — Кай не отводил взгляда. — Что в них?

Дух пожала плечами.

— Не знаю. Не лезу в человеческую химию. Но когда ты глотаешь эту белую гадость, мне становится… — она подбирала слово, — тесно. Будто кто-то вытесняет остальных, чтобы освободить место для одного.

— Для кого? — тихо спросил Син.

Кай молчал. Он уставился на свои прозрачные ладони так, как смотрят на часы, которые вдруг пошли быстрее.

— Тогда, в тот день, — медленно сказал он, — когда ты сказал, что таблетки дают тебе «ясность». Я радовался. Мне казалось, что они лечат тебя от этого. — Он мотнул подбородком в сторону подоконника. — Но они не лечат. Он слабеет не от них. Слабею я.

Лицо Кая стало совсем взрослым и очень усталым.

Что-то в нём изменилось. Син не сразу понял, что именно: плечи стали уже, линия челюсти мягче, а когда Кай заговорил снова, голос прозвучал выше и тише, чем минуту назад.

— Ты… — Син моргнул. — Ты поменялся?

— Так тебе легче слушать, — сказала Кай и слабо улыбнулась. — Я давно заметила: когда я говорю так, ты не огрызаешься. Мне всё равно, понимаешь? Я — это я в любом виде. А тебе удобнее, и этого достаточно.

— Не пей больше, Син. Пожалуйста. Не отдавай им меня.

— Я…

Кухня качнулась. Солнечный квадрат на подоконнике поплыл, линолеум пошёл рябью, как вода, в которую бросили камень.

— Просыпаешься, — сухо констатировала Фиолетовый. — Всё, больше не успеем. Последнее: никому не рассказывай про таблетки. Особенно Лере.

— Почему особенно ей?

Но кухня уже таяла. Последним, что он увидел, был силуэт на подоконнике, который помахал ему рукой, и пустой стул у холодильника. Тарелка перед ним больше не была чистой. На ней лежало что-то маленькое и белое. Таблетка.

⛅~~~~~

Утро в Астане пахло гарью и мёдом. Сочетание было отвратительное.

Бякэй проснулся оттого, что в окно ломилась муха. Обычная муха, если не считать того, что она была размером с ноготь большого пальца и бить в стекло продолжала с упорством налогового инспектора. Он подождал минуту, надеясь, что она сдастся. Не сдалась.

— Уэйн сказал не открывать окна, — пробормотал он ей. — Так что ты не пройдёшь.

Муха ударила ещё раз. Стекло, кажется, слегка дрогнуло.

В дверь поскреблись, потом без паузы вломились. На пороге стоял Рэйх: красные глаза, пакет с булочками в руке, кашель такой, будто он репетировал оперную партию.

— Я принёс еды, — хрипло объявил он. — И не вздумай ничего говорить про жирного.

— Я молчу.

— Ты думаешь!

— Я думаю, что тебе надо попить воды, — Бякэй спихнул ноги с кровати. — Ты хрипишь, как старый холодильник.

— Это не я, это воздух. — Рэйх плюхнулся на пол, привалился спиной к кровати и достал телефон. — Слушай. Я не спал. Я смотрел это всю ночь.

Бякэй не спрашивал, что «это». Он и так знал.

Видео набрало уже четыре миллиона просмотров. Под ним росли комментарии: свечки, плачущие смайлики, «держись, брат», «мы тебя не забудем», «а кто такой этот Кай вообще?». Бякэй прочитал последний и захотел кого-нибудь ударить.

Рэйх включил запись.

Тусклая комната. Бетонная стена за спиной. Парень на стуле, бледный, напуганный. Тот же нос, те же тёмно-красные волосы, та же привычка тянуть рукав вниз, пряча ладони. Он читал по бумажке и говорил, что министерство не может никого защитить. Потом выстрел. Потом чёрный экран.

Бякэй отвернулся к окну. Муха всё ещё билась о стекло.

— Это он, — выдавил он.

— Нет, — сказал Рэйх.

— Рэйх…

— Нет. Смотри ещё раз. Теперь на паузе. — Он перемотал и нажал на экран. — Видишь, куда он смотрит? Не в камеру. Он смотрит чуть выше, в точку над объективом. Кай всегда смотрел прямо. Даже когда врал преподам. Особенно когда врал.

— Может, ему просто страшно.

— Вот именно. — Рэйх перемотал дальше. — На девятнадцатой секунде он облизывает губы. А когда Кай боится, что делает?

Бякэй открыл рот, закрыл, потом тихо сказал:

— Смеётся.

— Смеётся. Всегда. Хоть на секунду, хоть нервно, хоть над собой. Он ржал на экзамене в девятом, когда нам влепили дополнительные вопросы. Он смеялся в автобусе, когда мы… — Рэйх запнулся. — Тут он не смеётся. Он вообще не там. Это будто кто-то прочитал инструкцию, как должен вести себя Кай.

Бякэй молчал долго. Потом спросил самым ровным голосом, на какой был способен:

— Ты это сейчас серьёзно? Или тебе просто хочется, чтобы он был жив?

— И то, и другое, — честно ответил Рэйх. — Но у меня память, Бякэй. Она не умеет врать из жалости. Я просто не могу принять, что это он. Не потому, что не хочу. А потому, что картинка не сходится.

Он убрал телефон.

— Я не говорю, что мы знаем, где он. Я говорю, что верить в тело, которого нам не показали, я не буду.

На секунду в комнате стало очень тихо. Даже муха перестала долбить стекло.

— Ладно, — наконец сказал Бякэй. Голос у него слегка поплыл. — Ладно. Не будем.

— Вот и хорошо. — Рэйх достал булочку и сунул ему. — Жуй. Плакать будешь потом, на сытый желудок.

— Я не плачу.

— Конечно. Это воздух.

Дверь открылась без стука. Вошёл Уэйн с длинным свёртком под мышкой и с лицом человека, который не спал так же основательно, как все остальные.

— Закрой окно, — сказал он, не глядя.

— Закрыто.

— Тогда зашторь. Эта дрянь на улице умнее, чем кажется.

Рэйх встал и молча задёрнул шторы. Муха за ними издала разочарованный звук. Звук был слишком похож на вздох.

Уэйн положил свёрток на кровать и развернул ткань.

Коса лежала внутри, чёрная, с коротким древком, как будто её нарочно сделали неудобной. Рядом — вторая маска, того же холодного серого цвета, что и у катаны Бякэя.

— Это твоё, — сказал Уэйн Рэйху.

Рэйх осторожно взял косу двумя руками. Древко было тёплым. Он зачем-то прикоснулся к лезвию, и оно словно вздохнуло: тихо, почти не слышно, будто в нём проснулась маленькая тяжёлая птица.

— Она живая? — шёпотом спросил он.

— Она подстраивается, — ответил Уэйн. — Меняет форму под хозяина. Длину, вес, угол. Это значит, что чем лучше ты её чувствуешь, тем лучше она режет. Но запомни главное: имя ей не давать.

Рэйх застыл.

— Совсем?

— Совсем. Ни вслух, ни мысленно, ни как шутку. Если оружие получает имя, оно получает хозяина. И это не ты.

— У меня уже был вариант, — признался Рэйх.

— Какой?

— «Жирная смерть».

— Это про меня? — подозрительно спросил Бякэй.

— Это про меня.

Уэйн закрыл глаза и очень медленно выдохнул.

— Рэйх. Ещё раз откроешь рот про имя — отдам косу собаке соседей.

— У соседей нет собаки.

— Появится.

Бякэй сдавленно хрюкнул в кулак. Первый раз за двое суток.

Рэйх надел маску. Серая поверхность на секунду мягко мигнула, как вода, в которую уронили камешек, а потом приросла к лицу, перестав быть заметной. Он вдохнул. Выдохнул. Вдохнул ещё раз, уже глубже.

— Подожди, — медленно сказал он. — Подожди.

— Что?

— Я не кашляю.

Бякэй, у которого катана висела за спиной, тоже сделал вдох и удивлённо моргнул. Грудь расправилась сама собой. Липкая сладость в воздухе никуда не делась, она ощущалась по-прежнему, но больше не лезла внутрь.

— Это не мы, — тихо сказал он. — Мы не стали сильнее. Это железо что-то делает с воздухом.

Уэйн кивнул, и по его лицу стало видно, что он ждал именно этого вывода.

— Не с воздухом. С маной. Клауд объяснил, что любое оружие нового типа забирает лишнюю, пока ты рядом. Как громоотвод. Без него вас бы сейчас ломало, как остальных.

— А остальным? — спросил Рэйх. — Люди на улице?

— Остальные кашляют, — просто сказал Уэйн. — Те, кто крепче, привыкнут. Те, кто слабее… — Он не договорил.

Бякэй посмотрел на штору, за которой висела дымка цвета разбавленного мёда, и вдруг очень чётко вспомнил белый потолок больничной палаты, свет в глазах и лицо Кая, которое нельзя было разглядеть.

— Нас вчера ждал Зейн, — сказал он. — А мы так и не пришли в СМПЛ.

— И что? — Рэйх поправил косу на плече. — Идём?

— Идём.

— Через окно?

— Через дверь, придурок.

— А муха?

— Не вспоминай про муху.

⛅~~~~~

Потолок.

Белый, с рёбрами вентиляции. Син смотрел на него секунд десять и только потом понял, что лежит, а не стоит, и что под затылком что-то мягкое. Куртка, свёрнутая в комок.

— Живой, — констатировал над ним голос Северин.

Она сидела на корточках, повернув голову набок, и разглядывала его так, как разглядывают незнакомый прибор, который то ли сломался, то ли работает слишком хорошо.

— Ты светился, малёк.

— Чем? — Син попытался сесть. Мир чуть качнулся, но встал на место.

— Не знаю, чем. Цветом. Фиолетовым. Минуты три. — Она ткнула пальцем в сторону Зейна, который стоял рядом и подпирал стену. — Спроси его.

— Реально! — подтвердил Зейн, и в голосе у него было столько честного восторга, что Син невольно поморщился. — Как неоновая вывеска. Я хотел сфоткать, но Северин сказала, что убьёт.

— Я сказала, что сломаю телефон, — поправила Северин.

— Это почти одно и то же.

Рэн не говорил ничего. Он стоял чуть в стороне и смотрел на Сина странно: спокойно, внимательно, как на человека, которого пытается узнать по голосу в темноте.

— Это ты? — тихо спросил он.

— Что я?

— Цвет.

— Не знаю, — честно сказал Син.

Северин встала, отряхнула колени и протянула ему бутылку с водой.

— Слушай сюда. Те, кто светится, бывают двух видов: либо герои, либо первые в списке. Пока не решила, какой ты.

— Утешила.

— Я не утешаю. Я работаю. — Она развернулась. — Пей и вставай. Через час сменяемся, до этого вы с Зейном держите лестницу. Всё, не хворай.

Она ушла. Зейн по-хозяйски хлопнул Сина по плечу, на этот раз осторожнее, и зашагал следом, насвистывая что-то неприличное. Рэн остался.

Син пил воду и ждал.

— Ты помнишь, что я обещал? — спросил Рэн, не повышая голоса. — Что завтра мы сможем поговорить открыто. Без лишних ушей.

— Помню.

— Завтра наступило.

— Только не здесь, — добавил он тише, покосившись на коридор, куда скрылся Зейн. — Вечером, у вентиляционной шахты на втором. Приходи один.

Он ушёл, не оглядываясь. Син допил воду и вдруг заметил то, что должен был заметить сразу: дышать стало легко. Совсем. Воздух шёл внутрь ровно, без сладкого привкуса, будто кто-то внутри него вымыл окна.

— Не благодари, — лениво донёсся голос Фиолетового откуда-то с самого дна. — Я просто не люблю грязь.

— А я, — подала голос Кай, совсем слабо, — тебя об этом не просила.

— Тебя вообще никто ни о чём не просит, хозяин имени.

— Хватит, — оборвал их Син вслух, и пара бойцов у стойки с оружием покосилась на него. Он сделал вид, что поправляет ножны.

⛅~~~~~

Лестничный колодец между вторым и третьим этажами пах сырым бетоном и железом. Лампы горели вполсилы, экономя энергию, и в этом жёлтом свете Зейн выглядел особенно внушительно: плечи в пол-пролёта, руки скрещены на груди, взгляд упёрт вниз, в темноту.

— Знаешь, что самое паршивое в карауле? — спросил он, не оборачиваясь.

— Скука?

— Тишина. Когда шумно, хотя бы понятно, где враг.

— А когда тихо?

— Когда тихо, он уже здесь.

— Очень бодрит, — сказал Син.

— Для того и говорю.

Прошло минут двадцать. Зейн успел рассказать, что новички из второй группы, Рэйх и Бьякэй, дерутся «как дворовые коты с красным дипломом». Син кивал, делал заинтересованное лицо и изо всех сил не реагировал на имена. Получалось так себе.

— У тебя левый глаз дёргается, — заметил Кай.

— Знаю.

— Хоть уши прикрой, они красные.

Син незаметно потёр ухо. Зейн хмыкнул, но промолчал: то ли из деликатности, то ли потому, что снизу донёсся звук.

Тихий. Влажный. Будто по бетону шлёпали мокрой тряпкой. Шлёп. Пауза. Шлёп.

— Слышал? — Зейн опустил руки.

— Слышал.

— Хорошо. Значит, мне не мерещится.

Из пролёта пятого этажа выползла фигура. Босая, в рваном белом халате, голова склонена набок, как у птицы, которая прислушивается к червяку. Кожа на лице была серой, будто её присыпали золой, а из предплечий торчали костяные пластины, острые, неровные, ещё не успевшие толком вырасти. На груди болтался бейдж. «Мик. Лаборатория №3».

Ещё вчера Мик, наверное, пил кофе с корицей и жаловался на график.

— Не смотри на лицо, — тихо сказал Зейн. — Мешает.

— Он же…

— Знаю. Не смотри.

Мик остановился на пролёт ниже. Он смотрел на Сина. Не на Зейна, не на оружие, а на Сина, и в этих мутных глазах на секунду мелькнуло что-то почти осмысленное. Будто он увидел кого-то знакомого. Будто хотел поздороваться.

— Ой, — радостно прошептало в голове что-то липкое. — Он меня почуял! Привет, рабочий! :)

— Не отвлекайся, — рявкнул Кай.

Мик прыгнул.

Зейн встретил его кулаком. Удар вышел такой, что по стене побежала трещина, а сам Мик пролетел через пролёт и впечатался в перила. Любой человек после такого остался бы лежать. Мик поднялся, мотнул головой и снова бросился вперёд, только теперь по потолку. Он пробежал по нему, как таракан, и упал сверху, прямо на Сина.

Син не успел ничего придумать. Рука сама рванула ножны.

Катана вышла легко, слишком легко, будто сама хотела выйти. По клинку пробежала тонкая фиолетовая искра, и мир на мгновение стал медленным, как в воде. Он видел, как костяная пластина идёт ему к горлу, как нужно сместиться на полшага, как наклонить плечо.

— Ниже, — лениво подсказала Фиолетовый. — Нет, левее. Вот так.

Сталь вошла Мику под ключицу. Тот заорал, дёрнулся, пластины скрежетнули по лезвию, высекая искры. Син шагнул вперёд, перехватил рукоять двумя руками и ударил ещё раз. В основание шеи. Туда, где у людей и у тварей одинаково всё заканчивается.

Стало тихо.

Мик осел на ступени, как марионетка, у которой обрезали нити. Бейдж звякнул о бетон.

Син стоял и смотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, будто ему в вены налили холодной воды.

— Ты дрожишь, — тихо сказала Кай.

— Я знаю.

Зейн подошёл, зажимая ладонью длинный порез на предплечье, и несколько секунд молча смотрел на катану. Искра на лезвии уже гасла.

— Опять светишься, — наконец сказал он.

— Это не я.

— Конечно, не ты. Это катана. — Зейн достал бинт и зубами оторвал кусок. — Северин сказала не геройствовать.

— Я не геройствовал.

— Нет. Ты красиво геройствовал. Это другое.

Син присел рядом с телом. На бейдже, под каплей чужой крови, всё ещё читалось: «Мик». Он хотел что-то сказать и не придумал что.

— Привыкай, — глухо сказал Зейн, перематывая руку. — Хуже будет. Просто потом перестанет цеплять.

— А если не перестанет?

— Тогда ты хороший человек, — Зейн пожал плечами. — Но жить тебе будет тяжелее.

Син поднял глаза. На верхней площадке, там, где лестница уходила во тьму, на мгновение качнулась чья-то тень. Он не успел её разглядеть. Только услышал, как удаляются шаги: лёгкие, быстрые, знакомые.

Рэн.

Он видел всё. И ушёл, не сказав ни слова.

⛅~~~~~

Комната на втором этаже встретила его чистым столом и запахом остывшего омлета, который Рэн, видимо, оставил на скорую руку. Син закрыл дверь. Постоял. Потом достал из кармана прозрачный пакетик.

До девяти вечера оставалось три часа. Три часа, чтобы решить, идти ли к вентиляционной шахте.

В нём лежали две белые таблетки. Маленькие, аккуратные, без надписей.

Он положил их на ладонь и долго смотрел. Таблетки не казались зловещими. Они казались обычными, как всё, что дают людям, чтобы им стало лучше.

— Не пей, — сказала Кай. Голос у неё был совсем прозрачный.

— Я слышал.

— Просто чтобы ты знал.

— Знаю.

Син достал из рюкзака тетрадь, ту самую, в которую писал первой ночью, раскрыл на последней исписанной странице и вложил пакетик между листами. Захлопнул. Спрятал под матрас. Потом, подумав, достал снова и положил в другое место: на дно рюкзака, под сменную футболку. Привычка: не хранить важное там, где его ищут первым.

Телефон завибрировал, когда он выпрямлялся.

Он вынул его и посмотрел на экран. Номера не было. Только три знака вопроса.

??? : «Хорошо, что ты не выпил.»

Син замер.

??? : «Ты уже мёртв, Син. Для всех. Поздравляю. Теперь самое трудное: научиться жить, когда о тебе плачут четыре миллиона человек.»

— Не отвечай, — быстро сказал Кай. — Ему только этого и надо.

— Откуда он знает про четыре миллиона?

— Я не знаю.

— А про таблетки?

— Я не знаю, Син.

Син смотрел на экран. Пальцы сами тянулись к клавиатуре. Он сжал телефон так, что побелели костяшки, и всё-таки напечатал одно слово.

Син: «Кто?»

Ответ пришёл мгновенно, будто его уже ждали.

??? : «Тот, кто знает, что в них.»

Син выключил экран и положил телефон на стол лицом вниз.

В комнате было тихо. Слышно было, как гудит вентиляция, как где-то за стеной Зейн громко доказывает что-то Рэну, как далеко-далеко, на поверхности, воет сирена.

И как на кухне, которой не существовало, кто-то аккуратно, почти неслышно, отодвинул один из четырёх стульев, будто собираясь встать из-за стола.