Машина резво неслась по заросшей дороге, будто пыталась вырваться из цепких объятий этого мёртвого мира. Трава и кустарник, разросшиеся прямо посреди асфальта, прятали под собой невидимые ямы — и каждый раз, когда колёса проваливались в очередную выбоину, машину подбрасывало, а внутри всё сжималось от резкого толчка.

Лэрн в очередной раз сморщился от боли в рёбрах — она накатывала горячей волной, стоило только машине дёрнуться. Он осторожно прижал ладонь к больному месту, а другой рукой крепче вцепился в руль, будто только эта стальная хватка и удерживала его на грани сознания. Перед глазами временами всё плыло, но он не позволял себе даже моргнуть дольше обычного: нельзя было терять контроль.

Джун сидела на соседнем сиденье и вертела в руках поцарапанный пистолет Лэрна. Металл уже не блестел, он был покрыт сетью мелких царапин.

— Сколько у тебя осталось патронов? — тихо спросила она, не глядя на парня.

— Нисколько, — коротко ответил Лэрн.

Джун ещё немного повертела пистолет и, вздохнув, сунула его за пояс брюк сзади.

— Зачем он тебе? — спросил Лэрн, покосившись на неё. — Он же практически бесполезен без патронов. Да и вряд ли мы найдём подходящие.

— Откуда тебе знать? — пожала она плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Может, нам повезёт.

Лэрн усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — скорее горькое признание того, что в их мире удача давно перестала быть чем-то реальным.

Через несколько часов езды дорога вывела их к участку, где асфальт будто рассыпался под тяжестью времени. И прямо посреди этого хаоса стояли заражённые. Они замерли, вздрагивая от каждого шороха, прислушиваясь к миру, который давно перестал быть дружелюбным. Их движения были дёрганными, неестественно резкими, будто кто-то дёргал за невидимые нити.

Лэрн нахмурился и положил руку на ручник.

— Держись покрепче, — бросил он коротко, прежде чем вдавить педаль газа и направить машину прямо на заражённых.

Джун вцепилась пальцами в сиденье.

Заражённые заметили машину и ринулись к ней, сбиваясь в хаотичную, жуткую толпу. Их крики сливались в единый, режущий слух вой. Несколько фигур размазались по капоту, другие отлетели, теряя конечности в этом безумном столкновении. Но некоторые всё ещё цеплялись за кузов, скребли пальцами по металлу, тянулись к окнам, пытаясь добраться до того, что внутри.

— Лэрн! — тревожно крикнула Джун, когда один из заражённых начал биться головой об стекло, оставляя на нём мутные разводы и трещины.

— Порядок, — ответил парень, выворачивая руль в сторону так резко, что машину занесло. Колёса взвизгнули, цепляясь за остатки асфальта. Заражённый, бившийся о стекло, отлетел прочь, кувыркнувшись по дороге.

Наконец они оторвались от толпы, оставив позади лишь клубы пыли.

Лэрн облегчённо вздохнул — и тут же пожалел об этом. Боль в рёбрах вспыхнула с новой силой, словно только и ждала этого момента, чтобы напомнить о себе. Он невольно скрючился, но тут же выпрямился, не отводя взгляда от дороги.

Джун тревожно посмотрела на него, в её глазах читалась смесь страха и беспомощности.

— Лэрн!

— Я в порядке, не переживай, — отрезал он.

— Я же вижу, что это не так! — её голос дрогнул.

— И что? — съязвил он, и в этой колкости чувствовалась не злость, а усталость, доведённая до предела. — Что ты сделаешь? Ты ведь не умеешь рулить!

Джун нахмурилась, и в этот момент в ней что-то надломилось. Она поняла, насколько жалкой и беспомощной выглядит в его глазах. Мысль обожгла, но не заставила её заплакать — она просто сжала кулаки, пока ногти не впились в ладони. Она понимала, что ничего не может сделать. Ни остановить боль Лэрна, ни вернуть тех, кто остался позади. Она ни на что не способна. И самое удивительное — она всё ещё жива.

Она усмехнулась про себя, горько и безрадостно. Жива лишь из-за жертв её друзей. Она не была такой храброй, чтобы пожертвовать собой. Эта мысль царапала изнутри, оставляя глубокие следы.

Лэрн краем глаза заметил её выражение лица и тут же пожалел о своих словах. Он прикусил нижнюю губу, чувствуя, как злость испаряется, оставляя после себя только тяжесть вины.

Джун отвернулась к окну и уставилась на серый, разрушенный мир, который тянулся до самого горизонта. Дома стояли, словно скелеты, с пустыми глазницами окон.

— Куда мы едем хоть? — тихо спросила она.

— Куда угодно, — ответил Лэрн, глядя вперёд. — Лишь бы подальше отсюда.

— А бензина нам хватит?

— Без понятия, — признался он.

Снова повисла тишина, густая и тяжёлая, как влажный туман. Они ехали, не говоря друг другу ни слова. Иногда останавливались, чтобы перевести дух, дать телу хоть немного забыть о боли и усталости. Еды у них не было, да и сил, чтобы найти хоть что-то, тоже не осталось. Но никто из них даже не жаловался. После того, что они видели, мысль о еде казалась почти кощунственной.

— Слушай… Лэрн…

— Это не твоя вина, — быстро ответил он, будто заранее знал, о чём она хочет спросить.

Джун посмотрела на него, потом перевела взгляд на свои всё ещё дрожащие руки. Она стёрла с них кровь, но почему-то всё ещё видела её — густую, тёмную, въевшуюся в кожу. Кровь Ронана. Сколько бы Лэрн ни повторял, что её вины здесь нет, она никогда не послушается. Эта вина стала частью её.

— Что, если мы снова встретим мутанта? — спросила она.

— Надеюсь, что такого не случится, — ответил Лэрн, но в глубине души он понимал: надеяться — это всё, что у них осталось.

В своих мыслях Лэрн прекрасно осознавал, что если бы не тот таинственный стрелок, то он, вероятно, лежал бы мёртвым в собственной луже крови.

«Интересно, кто это был? — подумал он, машинально проводя языком по пересохшим губам. — Давно ли он наблюдал за нами? И почему помог именно тогда?» Вопросы крутились в голове, но ответов не было, и это пугало почти так же, как заражённые на дороге.

Ронан отбивался до последнего, пока руки не стали чужими — тяжёлыми, непослушными, будто налитыми свинцом. Каждый удар отдавался в груди такой болью, что перед глазами вспыхивали белые искры, но он не останавливался. Не мог. Даже когда мир начал крошиться на тёмные, рваные куски, он продолжал сжимать кулаки и бить наугад, цепляясь за мысль, что если перестанет — значит, всё кончено.

Заражённые рвали одежду, вцеплялись в кожу, и боль уже не была просто болью — она стала чем-то привычным, фоном, гудящей пустотой, в которой оставалось только одно: двигаться. Ронан кричал, и крик застревал в пересохшем горле, превращаясь в хрип.

Он рухнул на пол, не от страха, а потому что ноги просто перестали держать. И всё же он полз, цепляясь пальцами за трещины в полу, подтягивая себя вперёд, к двери, к призрачной надежде. Каждый сантиметр давался так, будто он тащил за собой весь город. Заражённые схватили его за ногу, когти впились в ткань и кожу, и Ронан, не думая, не чувствуя, просто вытолкнул из себя остаток сил — пнул, попал, услышал глухой хруст и рванулся дальше.

Наконец он дотянулся до ручки, рванул дверь на себя, ввалился внутрь и тут же захлопнул её, прижав плечом. Потом сполз вниз, спиной по холодной стене, пока не оказался на полу, и только тогда позволил себе остановиться.

Он посмотрел на свою руку — на рваную рану, где кожа разошлась, обнажая тёмную, пугающую глубину. Потом на ногу — там тоже был укус, и кровь уже не текла, а сочилась медленно, лениво, как будто сама жизнь вытекала из него по капле. Он поднял голову, затылком прижимаясь к двери, чувствуя её холод сквозь волосы, и вдруг осознал эту тишину — она была не спокойной, а мёртвой.

«Я умру. Вот так. В темноте, у закрытой двери. Даже не узнаю, где Бри… где дядя…» — эта мысль ударила сильнее любой боли. Перед глазами всё поплыло, краски растеклись в серую муть, и он уже не мог понять, где заканчивается реальность и начинается бред.

В этот момент раздался выстрел, разорвавший тишину, как удар молнии. Ронан попытался поднять голову, вглядеться в темноту, и сквозь пелену увидел силуэт. И потом мир окончательно погас.