Утро было серым, но Кей не ждал солнца. Он вышел на пустырь, сжимая кинжал в руке, и остановился в центре. Земля всё ещё помнила бой — следы конструкторов, выжженные линии на траве, примятую землю, которая не успела восстановиться после вчерашнего. Он не смотрел на них. Он смотрел на своё отражение в лезвии.
Он начал двигаться. Не резко, не отчаянно — плавно, уверенно. Кинжал резал воздух, оставляя за собой фиолетовые следы, которые гасли через мгновение, как будто сам воздух затягивал их обратно. Он повторял одни и те же движения снова и снова, пока они не становились частью его тела. Он чувствовал, как эммана течёт по его рукам, как мышцы запоминают каждое движение. Он не думал о том, что было вчера. Он не думал о том, что будет завтра. Он просто двигался.
Касуми стоял на краю пустыря, скрестив руки на груди, и смотрел на него. В его руке был зажат фиолетовый осколок — тот, что остался от Солара. Он сжимал его, но не решался подойти. Ветер шевелил его волосы, и он стоял неподвижно, как статуя, которая ждала, когда её заметят.
Кей остановился, опустил кинжал и повернулся к нему. Он не улыбнулся, не кивнул — просто посмотрел.
— Ты тоже должен тренироваться, — сказал он.
Касуми медленно опустил руки и сделал шаг вперёд.
— Я знаю, — ответил он.
Он подошёл ближе, остановился рядом и посмотрел на пустырь, который всё ещё помнил их поражение. Он провёл пальцем по осколку, который держал в руке, и его голос стал тише:
— Солар рассказал мне кое-что перед тем, как… — он замолчал на мгновение, сглотнул. — Перед тем, как он ушёл.
Кей повернулся к ним, ожидая.
— Он сказал, что пробуждение — это не просто усиление. Это когда ты выпускаешь всю эмману разом. Не для удара, а просто в воздух. Всю. До последней капли. На короткое время — мгновение, которое длится, сколько ты сможешь держать. Твоя сила вырывается на свободу, и ты становишься тем, кем никогда не был.
Он замолчал, и его пальцы сжали осколок так сильно, что костяшки побелели.
— Он сказал, что это может разрушить тебя изнутри, если ты не готов. Но если ты готов — это может спасти тебя, когда ничего другого не останется.
Кей слушал. Он не перебивал. Он просто запоминал каждое слово.
— Зачем он сказал тебе это? — спросил он.
Касуми поднял глаза и посмотрел на Кея. В его взгляде было что-то тяжёлое, что он не мог выразить словами.
— Чтобы я знал. Чтобы я мог, если понадобится.
Они замолчали. Ветер шевелил траву, и где-то далеко кричала птица. Тишина между ними была не тяжёлой, но она была глубокой — как вода, в которой не видно дна.
В штабе было тихо. Кагари сидела за столом, крутила в руках пустую кружку и смотрела в одну точку. Она не пила, не говорила, не двигалась. Зеро лежал на диване, уставившись в потолок, и его дыхание было ровным, но он не спал. Ориан сидел за мониторами, его пальцы застыли над клавиатурой, и он смотрел на пустой экран.
Мицуо не было.
— Он снова ушёл, — сказала Кагари, не поднимая головы.
— Он часто уходит, — ответил Зеро, не поворачиваясь.
— Да, но раньше он говорил, куда. А теперь он просто встаёт и уходит.
Ориан поднял взгляд от экрана, но ничего не сказал. Он смотрел на дверь, за которой исчез Мицуо, и в его глаза была тень, которую никто не замечал.
Кагари вздохнула и поставила кружку на стол.
— Мне кажется, мы перестали быть командой, — сказала она.
Зеро не ответил. Ориан молчал.
Кей вернулся в штаб, когда солнце уже клонилось к закату. Он сел за стол, положил кинжал перед собой и посмотрел на свои руки. Они были уставшими, но не дрожали. Он чувствовал, что стал другим — не сильнее, а спокойнее. Он знал: Кодекс вернётся. Не сегодня, не завтра — но он вернётся. И когда это произойдёт, он должен быть готов.
Он не боялся. Он просто знал.
Ночью Мицуо стоял на крыше штаба. Он смотрел на город, который спал внизу, на огни, которые горели в окнах, на тени, которые двигались по улицам. В его руке был кристалл — фиолетовый, холодный, пульсирующий. Он сжимал его, и его пальцы не дрожали. Его лицо было спокойным.
Он не думал о команде. Он не думал о том, что оставляет их. Он не думал о том, что будет завтра.
Он думал только о том, что его путь стал другим.
И он знал — он уже не вернётся.
Далеко за пределами их мира, на краю вселенной, где звёзды гасли и свет переставал существовать, стояли золотые врата. Они были высокими, массивными, покрытыми письменами, которые никто не мог прочитать. Они не двигались, не мерцали — они просто ждали.
Перед ними стоял человек. Его руки были опущены, лицо спокойное. Он стоял неподвижно, глядя на врата, и в его глазах не было ни усталости, ни сомнения. Он ждал.
Он не знал, сколько прошло времени. Он не знал, откроются ли они сегодня или через тысячу лет. Но он знал одно: когда они откроются, он должен быть здесь.
Вокруг него было холодно, и звёзды мерцали далеко-далеко. Но он не чувствовал холода. Он чувствовал только тишину и ожидание.
Он ждал.