Скрещенные на груди руки бессильно опускаются. Лицо кривится так, словно я проглотил лимон. Я выпрямляюсь:

"Вы надо мной издеваетесь."

"Ничуть. Ты получил высший балл."

"При... притом что остальные возможные оценки – это четвёрка и ранг «S», да?"

"Нет. Высший балл."

"Да бросьте," — говорю я.

Он выглядит так, будто хочет возразить куда резче, но сдерживается и лишь качает головой:

"Это решение Моего брата. И пусть со стороны Он может показаться форменным увальнем, как вы выражаетесь, к Своим обязанностям в этой части Обучения Он относится со всей серьёзностью. Даже если Он и проявил к тебе пристальный интерес, Я говорю от лица Нас обоих: в этом решении Он был абсолютно беспристрастен."

Я чувствую, как моя голова сама собой мотается из стороны в сторону. Отчаянно вцепившись в сиденье стула, я с противным скрежетом подтягиваюсь ближе к столу:

"Нет, нет, в смысле... Я же ничего толком не сделал. Да, я не обанкротился, но я всю игру просидел в тюрьме!"

Вернув очки на нос, он ненадолго переводит взгляд на глиняную табличку:

"Да, Я вижу... и пока ты сидел в тюрьме, ты развлекал остальных игроков, поддерживая непринуждённую атмосферу."

"Я грубил," — почти в отчаянии выпаливаю я.

"Там, в самом начале, я откровенно огрызался на Генри, и..."

Он невозмутимо объясняет:

"Ты защитил одного из своих друзей."

"А позже обеспечил честность игры, предоставив банкиру своего ангела."

"Генри ненавидел меня," — сипло продолжаю я, привставая со стула.

"Вы же видели. Ну, не лично Вы, но Охотник видел! Он ненавидел меня, причём вполне заслуженно, так что я вёл себя с ним холодно! Я..."

"И всё же ты вовлёк его в игру, и к концу, несмотря на неприязнь в самом начале, сумел увлечь его процессом. Я полностью разделяю оценку Моего брата."

"Нет, но ведь... Я же не..."

Я бессильно опускаюсь обратно на стул:

"Я соло‐игрок не просто так. Я не умею сходиться с людьми. У меня... у меня никогда не было друзей. Я совершенно не умею работать в команде."

"Твоя оценка говорит об обратном."

Проигнорировав все мои более чем разумные и логичные возражения, он откладывает глиняную табличку в сторону:

"С учётом автоматических высших баллов за остальные испытания твоя итоговая оценка составляет «А». А значит, если ты решишь войти в Чистилище, тебе не придётся проходить ни один из семи уступов. Иными словами, ты сразу переместишься в секцию Земного Рая. Если действовать с умом, это займёт совсем немного времени, так что задерживаться в Чистилище надолго тебе не придётся."

Это какая‐то уловка? Он пытается меня одурачить? Может, это похоже на то голосование, что они устроили раньше, и он просто хочет не пускать меня в Чистилище, чтобы я не убивал людей? Скорее всего, так и есть. Это обязано...

Плечи мои ссутуливаются. Я медленно сжимаю кулаки.

...Нет. Дело не в этом. Обманывать меня – ниже его достоинства. Тут что‐то другое. Что‐то куда худшее.

Он говорит искренне.

"Если тебе от этого станет легче, могу заверить: это первый случай, когда претендент получил исключительно высшие баллы. Ты пока единственный, кому выпала возможность пропустить все возможные уступы. Этим можно гордиться."

Вот только я ни капли не горжусь.

Впрочем, мои мысли сейчас заняты совершенно другим. Они зацепились за слово, сказанное им минуту назад. За брошенную мимоходом фразу, которую мой разум просто отказывается отпускать.

Я поднимаю на него хмурый взгляд:

"...Что вы имеете в виду под словами «если я решу войти в Чистилище»?"

Улыбка. Почти полноценная.

"Именно. Если."

Он протягивает руку и берёт другую глиняную табличку, бегло просматривает её, после чего вновь устремляет взгляд на меня:

"Твоё положение стало весьма занятным. Уж не знаю, входило ли это в намерения Желания и Трусости, но их решение даровать тебе ангела вместо уз апостольства сделало тебя – как минимум отчасти – сопричастным Нашим рядам."

"Да бросьте, ерунда какая," — отмахиваюсь я.

"Какая вообще разница?"

"Если подходить к вопросу прагматично, Мы полагаем, что продолжая идти этой стезёй и поглощая божественность, оставленную Богом Королей в Своих многочисленных глашатаях, ты в один прекрасный день пополнишь Наши ряды в полной мере. И тогда Мы уже не сможем удерживать тебя здесь. Ты сможешь покинуть Чистилище и отправиться на Землю в любой удобный момент. Так что с Нашей стороны предложение сделать это прямо сейчас, не дожидаясь, пока твоя божественность начнёт пускать побеги, – скорее упреждающий шаг, нежели что‐либо ещё."

Слова, мысли и концепции кружатся в голове до дурноты. Он серьёзно? Он взаправду предлагает мне это – без всяких условий? Ещё никто не прошёл Обучение, а он спрашивает, не хочу ли я просто вернуться домой, без единого подвоха?

Это...

Ужасно.

"Впрочем, как ты мог догадаться, это вовсе не главная Наша причина. Оставшаяся часть Обучения... Как только ты окончательно свыкнешься с хранящейся в тебе божественностью, последующие этапы не представят для тебя ни малейшей трудности. Прохождение Обучения со временем станет для тебя не сложнее, чем косить траву. Тебе попросту незачем здесь оставаться. Всему, чему призвано было научить Обучение, ты уже научился. Если ты вернёшься на Землю сейчас, ты ничего не потеряешь. Чтобы развеять твои тревоги, Я лично позабочусь о том, чтобы Бог Любви был заранее извещён о твоём прибытии и направил твоё будущее вознесение. Всё сложится наилучшим образом."

Я уставляюсь на него. Он отвечает мне столь же немигающим взглядом. Спустя пару секунд я оглядываюсь по сторонам в поисках скрытых камер. Ничего похожего. В конце концов я снова поворачиваюсь к нему:

"Эм," — говорю я.

"Спасибо, конечно, но нет. Мне и так нормально."

"Тебе нормально?"

"Ага. Нормально. Я не... Я пока не могу вернуться. У меня ещё остались дела."

К тому же зная Moleman'а, он сейчас наверняка изо всех сил рвётся на Землю. А я... я пока не могу с ним встретиться. Я ещё не стал достаточно хорош. Не настолько, чтобы встать с ним рядом как равный. Мне предстоит пройти ещё слишком долгий путь. Слишком многое сделать. Познакомиться со столькими людьми.

"Понятно. Какая жалость."

Но хоть он и говорит эти слова, я вижу, что он улыбается. И вовсе не потому, что его позабавили мои жалкие смертные выходки, нет, скорее... мне кажется, он гордится мной. Не знаю, как ещё это описать.

"В таком случае Мне, к сожалению, особо нечего добавить. И хотя тебе не придётся проходить ни один из уступов, Я всё равно позволю тебе поговорить с Болью – на случай, если у тебя..."

"А, эм, кстати об этом..."

Я ёрзаю на краешке стула, придвигаясь достаточно близко, чтобы как следует взглянуть на него:

"А я могу всё равно пройти эти уступы, ну или как вы их там называете?"

Он хлопает глазами:

"Ты... хочешь пройти уступы?"

"Ага. Ведь это они и есть, правда? Те самые, о которых говорил Охотник? Где теряешь и возвращаешь навыки? Я хочу их пройти."

Он слегка отклоняется назад. На его строгом лице сталкиваются изумление и восторг:

"И почему же, позволь спросить, ты хочешь их пройти? Они лишь усложнят тебе жизнь."

"Нет, вы не понимаете," — говорю я, размахивая руками для убедительности.

"Именно поэтому я и хочу их пройти. Трудности... они ведь делают тебя лучше. Если они не запредельные, конечно, – в таком случае становишься только хуже, причём намного, – но... Здесь случай иной. Всё будет иначе. Я это чувствую. Это мой шанс доказать, что я достоин полученных даров, верно? Исследовать Чистилище. Увидеть глазами, каково там всё на самом деле. Познакомиться с людьми. Это же..."

Я улыбаюсь и коротко усмехаюсь, потому что в этих словах столько простого и ясного смысла:

"Это ровно то, что мне нужно. Так что... я хочу пройти их. Сколько... Есть ли максимум уступов, которые можно пройти?"

Он склоняет голову набок, смыкая кончики пальцев перед собой. После долгой паузы он произносит:

"Семь."

"Всего семь уступов. И до сих пор никто не проходил испытания настолько паршиво, чтобы ему пришлось преодолевать все семь. Это определённо станет суровым испытанием."

"Достойным лучшего претендента вашей Адской сложности?" — нахально добавляю я.

Он посмеивается. Судя по всему, смеётся он нечасто, поскольку этот звук слегка удивляет его самого:

"Полагаю, что так. Как минимум у тебя будет предостаточно времени на пребывание в Чистилище."

Выражение его лица вновь становится строгим. Внезапно он оказывается точно таким же сосредоточенным и важным, как в первую секунду нашей встречи, источая ауру, подобающую истинному божеству.

Глаза его опасно поблёскивают:

"Могу ли Я тебе доверять?"

Я размышляю над этим несколько секунд, скользя взглядом по комнате. Шторы, настенные ковры, глиняные таблички, дощатый пол... Я вновь смотрю на него:

"Честно говоря, нет."

Прежде чем он успеет отречься от меня и вышвырнуть куда подальше, я обезоруживающе улыбаюсь:

"Полагаю, вам остаётся лишь надеяться на лучшее, да?"

Вновь откинувшись на спинку стула, он закрывает глаза, качает головой и фыркает, с трудом сдерживая очередной смешок:

"Теперь Я вижу, откуда берутся истоки твоего домена. Какая жестокость."

Его лицо смягчается, на нём проступает едва ли не ностальгия:

"Ты приживёшься. Со временем – непременно."

Я склоняю голову:

"Спасибо."

В моих мыслях воображаемый список тех, кто в меня верит, пополняется ещё одним именем.

Шумно, едва ли не театрально вздохнув, он поднимается на ноги, хлопнув ладонями по коленям. Я встаю следом.

"Не стану больше тебя задерживать. Я уже известил Боль о твоих пожеланиях, и Он наверняка будет вне себя от восторга перед такой перспективой. Когда Я сообщил Ему, что порекомендую тебе покинуть Обучение... Видел бы ты выражение Его лица. Последние пару тысячелетий Я уже начал сомневаться, способен ли Он вообще чувствовать боль. Но теперь ответ получен."

Он провожает меня к двери:

"Стоит тебе моргнуть – и ты окажешься в Его кабинете. Пожалуй, стоит подготовиться заранее, ибо у Меня есть стойкое предчувствие, что Он может попытаться..."

Я моргаю, глядя на него.