"А, Kitty! Я так тебя ждал."

"Он настучал на меня?" — спрашиваю я прямо с порога.

Повезло ещё, что у меня крепкое сердце. Иначе от вида Беневила, который сидел за столом и нежно поглаживал дрейка на коленях, я бы точно расхохотался в голос. Если закрыть глаза на все остальные детали, он был просто вылитым злодеем из фильмов про Бонда. Разве что выражение лица его выдавало. Он казался слишком милым для такой роли. С другой стороны…

Я сажусь по ту сторону стола.

"Я про Жестокость. Про того парня. Должно быть, он всё разболтал, иначе с чего бы тебе готовить для меня всё это великолепие."

И под «этим» я, разумеется, имею в виду стопку бумаги, чернильницу с пером и небольшую тарелочку с печеньем в форме ромбиков. Где он вообще их достал? Письменные принадлежности – это понятно, но вот печенье…

"Пожалуйста, угощайся! Знаешь, я испёк их сам," — предлагает доктор.

Призвав на помощь все накопленные за годы знания о социальных взаимодействиях, я натягиваю на лицо идеальную маску подозрения, чтобы продемонстрировать своё отношение к происходящему. Но он – как и подобает жестокому гению – лишь улыбается и жестом указывает на печенье. Снова провал! Полагаю, мне ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Так, посмотрим, вот это выглядит весьма аппетитно… Хрусь, чавк, чавк, чавк…

Мои глаза расширяются. Эй, а ведь и правда вкусно! С ума сойти. Как, чёрт возьми… Я запихиваю в рот ещё одно и стараюсь не обращать внимания на его тёплый смешок при виде моей реакции.

"Отвечая на твой вопрос: да, Он предупредил меня о твоём визите. В конце концов, именно поэтому Он и отправил меня в этот город," — произносит Беневил.

Я отрываюсь от своего пиршества и проглатываю крошки.

"…Прошу прощения?"

"Как у апостола, одна из моих главных обязанностей заключается в исполнении любых прихотей и желаний Бога Жестокости," — объясняет он.

"Будучи невероятно жестоким, время от времени Он присылает мне пронумерованный список задач, включая сроки их выполнения. Подобные поручения обязывают меня посещать различные деревни, помогать больным и бедным, а также следить за тем, чтобы у людей оставались исключительно тёплые воспоминания о моём визите. Хотя, помимо этого, Ему также нравится бормотать мне на ухо и подкидывать разные мелкие детали – в основном связанные именно с тобой."

Он смеётся и накручивает пёрышко дрейка на большой палец.

"Разве Он не ужасен? О, какое вдохновение для всех нас!"

Выпрямившись, я смахиваю с лица пару крошек.

"Звучит не слишком-то жестоко."

"О, уверяю тебя, это так," — произносит Беневил.

"Потому что когда я умру в ближайшие месяцы, я сделаю это, так и не сумев выполнить Его последние поручения, а Он лишится фантастически эффективного апостола. Мы оба страдаем не вопреки нашей доброте, а как раз из-за неё."

Он деликатно откашливается в кулак.

"Тем не менее, поскольку Он просил меня всё тебе объяснить, я поведаю об обстоятельствах моего пребывания здесь. Несколько месяцев назад Он потребовал, чтобы я явился сюда, помог подавить набирающую силу чуму и тепло поприветствовал тебя по прибытии. Судя по Его словам, Ему кажется, что тебе недостаточно подробно объяснили суть бытия апостолом. Он счёл, что моё присутствие и личный пример смогут внушить тебе куда больше тревоги и ужаса перед предстоящей задачей."

"Прости, притормози," — говорю я.

Я поднимаю руку.

"Что значит, ты умрёшь в ближайшие месяцы? Он сам тебе это сказал?"

"Сказал ли Он…?" — переспрашивает Беневил.

Он моргает, глядя на меня, а затем снова заливается смехом. Маленький дрейк у него на коленях ненадолго поднимает голову, зевает и снова проваливается в сон.

"О нет, дело совсем не в этом! Хотя вопрос отличный. Видишь ли, в обмен на моё беспрекословное послушание Он даровал мне частицу Своей силы. Если точнее, Он отмерил мне сто лет жизни, использование которых позволяет творить чудеса!"

"Чудеса? В смысле, раздвинуть море или типа того?"

"Нет, ничего столь масштабного. За год своей жизни я могу поддерживать жизнь пациента в его текущем состоянии на месяц дольше. Пожертвовав месяцем, я могу избавить его от боли на целую неделю. За неделю я могу позволить кому-нибудь уснуть и умереть безболезненно. А за один день я могу превратить чьё-то тело в маленький кристалл, чтобы семья могла сохранить его на память. Разумеется, это лишь примеры – в моём арсенале ещё множество других чудес, вот только времени на их использование осталось маловато. На данный момент мне осталось жить полтора года. Будь у меня в запасе больше пяти лет, я мог бы сотворить чудо, позволяющее полностью исцелить больного."

Улыбка на его лице искажается в острую ухмылку.

"Эта потеря – сущая мелочь по сравнению с твоей способностью."

Внезапно я чувствую себя очень крошечным на этом неудобном стуле.

"…В каком смысле ты можешь потратить неделю, чтобы безболезненно кого-то убить?"

Он склоняет голову набок.

"Да, эвтаназия. Чудо, которое я очень любил применять в сочетании с кристаллизацией. В моей бродячей жизни многие встречи заканчивались именно так. Я знакомлюсь с семьёй, они плачут мне в жилетку, я здороваюсь с больным, ставлю диагноз, спрашиваю нашего благодетеля, нет ли у Него каких-то особых пожеланий. И если пациенту остаётся жить меньше недели, я спрашиваю семью, не хотят ли они избавить его от мук. Если и они, и сам больной согласны, я позволяю ему безболезненно умереть, а затем превращаю тело в драгоценный камень им на память. Конечно, если семья бедствует, они могут продать его за кругленькую сумму – или же наблюдать за угасанием собственной жизни, пока скорбь морит их голодом. Восхитительно, не правда ли?"

"А у этого навыка есть какие-нибудь ограничения? Ну, типа, нужно коснуться человека, или подойти ближе чем на десять метров, или его можно использовать только раз в день, или…?"

"Это стоит неделю моей жизни," — повторяет Беневил.

"Но в остальном?"

Морщинки собираются в уголках его глаз.

"Никаких."

А. Ладно. Понял. Я слегка ёрзаю на своём месте.

"О, но тебе нечего бояться!" — легкомысленно произносит он.

"Твоё убийство лишило бы этот мир слишком многих страданий. О да, сохранить тебе жизнь будет куда более жестоким поступком."

Я вцепляюсь в стул. Я потею. С чего бы мне потеть? Он же просто какой-то чокнутый врачишка. Он даже не злой и всё такое. Он просто… просто ломает комедию! Дыши, чёрт возьми! Дыши. Воздух вокруг кажется спёртым.

"Тебе-то откуда знать," — выдавливаю я.

"Полагаю, мне этого не знать," — отвечает он.

"Но я могу сделать весьма точное предположение на основе того, что слышал о твоём прошлом. А судя по Его рассказам, ты тот ещё кадр!"

"Ничего я не… В последнее время я…" — начинаю я.

Я стискиваю челюсти. Это не имеет значения. То, что я натворил, не имеет значения. Важно лишь то, к чему я иду. Я окидываю его пристальным взглядом.

"Если тебе осталось жить полтора года, с чего ты взял, что умрёшь уже в ближайшие месяцы?"

"О, на самом деле это простые расчёты. Я служу Его апостолом уже около двенадцати лет, и при тех темпах, с которыми я сжигаю отведённое мне время, счёт идёт лишь на месяцы."

Он гладит своего дрейка по голове и тепло улыбается.

"Конечно, твоё присутствие вполне может ещё сильнее сократить этот срок. Кто знает?"

"Тебе не приходит в голову, что я могу попытаться прикончить тебя пораньше, чтобы наш «благодетель» подобрал меня в качестве своей новой игрушки?"

Он поднимает на меня взгляд, и в его улыбке проскальзывает намёк на веселье.

"Да нет. Я даже не думал об этом."

Я выпрямляюсь.

"Это ещё почему?"

"Твоя жестокость слишком бездумна," — произносит он.

И ни малейших колебаний.

"Не говоря уже о том, что она откровенно непоследовательна."

Он тихо вздыхает.

"Безусловно, использование случайных горожан для проверки этого маленького сердечного чуда было весьма умным ходом. Посеять страх перед серийным убийцей в и без того неспокойные времена, преследовать своего лучшего друга ради усиления его паранойи и стресса, оставлять гниющие тела тут и там для распространения чумы – всё это весьма достойные направления для преумножения страданий в мире. Однако…"

Впервые с момента нашей встречи улыбка сползает с его лица, а все следы веселья стираются без остатка.

"Зачем было убивать спасённую жертву? Ужасно тоскливо. Конечно, в рыскающем по улицам невидимом убийце есть своя прелесть, но пациент с пересаженным сердцем смог бы посеять куда больший ужас, останься он в живых. В этом просто нет искры."

Я даже не знаю: огорчаться мне из-за его нотаций или радоваться тому, что он не расхваливает все мои прошлые поступки. В конце концов, я останавливаюсь на лёгкой обиде из-за того, что он осуждает меня, даже не попытавшись хоть как-то подсластить пилюлю.

"Однако, что куда важнее…" — начинает он.

В его голосе снова проскальзывает дикое веселье.

"У меня есть веские основания полагать, что подобная должность тебя попросту не заинтересует."

Я набираю в грудь воздуха, чтобы выдать что-нибудь в ответ, может, высмеять его метод распространения страданий или назвать его дрейка уродливым, но вдруг осознаю, что… Я снова обмякаю в кресле.

"Да, это не особо в моём стиле," — отвечаю я.

Я безразлично пожимаю плечами.

Каким-то образом, даже не знаю как, его улыбка становится более искренней. Более тёплой.

"Да, я так и думал. Ты не кажешься тем, кто оценит подобное подчинение. Заставляет задуматься, зачем ты вообще решил участвовать сразу в двух Испытаниях Апостольства."

Я открываю рот для ответа, но тут же закрываю его. С какой вообще стати я на это согласился…?

"Наверное… всё дело в силе. Я до смерти боялся умереть, поэтому обещание могущества показалось мне отличным способом избежать подобной участи."

Он подпирает голову рукой и ухмыляется.

"В таком случае ты выбрал весьма подходящую парочку богов для служения."

"Хех, ага…" — отзываюсь я.

Я усмехаюсь, осознав всю жестокую иронию происходящего.

"Полагаю, так оно и есть, верно?"

Не переставая улыбаться, он берёт с тарелки печенье и откусывает от него с неподдельной радостью. Спустя секунду он проглатывает лакомство и снова заговаривает.

"Просто для ясности: я нахожусь в твоём полном распоряжении."

Улыбка застывает на моём лице.

"Эм, чего?"

"Наш благодетель послал меня сюда, чтобы я поприветствовал тебя – и оказал содействие. Разумеется, Он не сомневается в моей исключительной пригодности для распространения страданий везде, куда бы я ни пошёл. Тем не менее, Он находит необычайное удовольствие в творимой тобой жестокости. В связи с этим Он велел мне прислушиваться к твоим просьбам. Лично я предпочёл бы не делать за тебя то, что принесло бы куда больше страданий, сделай ты это своими собственными руками – например, причинять боль тем, кто о тебе заботится. Но в общих чертах…"

Его верхняя губа приподнимается, обнажая зубы.

"Приказывай мне как пожелаешь, брат."

А. Э-э. Эм. Я моргаю, глядя на него. Затем я встаю, направляюсь к двери и на чистых рефлексах почти выхожу в коридор, но вдруг останавливаюсь, замираю и резко разворачиваюсь. Он смотрит на меня без тени удивления или разочарования. Я пытаюсь выпрямиться во весь рост, но с треском проваливаюсь.

"Эм… нет. Нет, я не… Не-а. Я не могу этого сделать. Абсолютно исключено."

"Это не предложение," — гладко произносит он.

"И оно не ограничено по времени. Я буду доступен в любой момент и в любой день."

"Я всё равно не…" — начинаю я.

Я раздражённо выдыхаю. Да, нет, он не передумает. И показательный уход хлопнув дверью ничего не решит. Не говоря уже о том, что мне ещё нужно доделать свою работу. Поэтому с громким стоном я топаю обратно к столу и снова плюхаюсь на стул.

"Да, конечно, ладно, хорошо. В таком случае я приказываю тебе не выполнять моих приказов."

"Мне было сказано, что я волен сам решать, прислушиваться к твоим приказам или игнорировать их. И поэтому я принимаю решение проигнорировать твой приказ."

Я вскидываю руки к потолку. Бог Жестокости, взываю к тебе! Уподобь этого гоблина ничтожной блохе! Но мир далеко не так добр ко мне. Я поворачиваюсь к нему с хмурым видом.

"Раньше я сомневался в том, что ты действительно ручная собачонка этой проклятой божественной занозы. Но теперь? Я передумал. Кажется, ты можешь оказаться даже хуже него."

"Спасибо," — отзывается он.

В его голосе звучит неподдельная радость. Напевая что-то себе под нос, он снимает дрейка с колен и кладёт его на стол, где тот моментально обмякает и принимает форму буханки. Кажется, это создание вообще не способно ни на что, кроме безмятежного сна. Дремлющий маленький комок перьев.

"И хотя твой отказ меня ничуть не удивляет, я всё же рассчитывал, что ты хотя бы обдумаешь это предложение. Пусть даже исключительно ради своего друга."

Я сверлю его яростным взглядом. Он с пониманием кивает.

"Да, конечно, ты абсолютно прав. Ему бы не понравилось, что ты помыкаешь кем-то вроде меня. В этом смысле он немного лицемер."

Скрестив руки на груди, я подаюсь вперёд через стол.

"Что ты имеешь в виду?" — спрашиваю я.

Я пытаюсь скрыть яд в своём голосе, но получается так себе.

"Что ты пытаешься сказать про Moleman'а?"

"Когда я только прибыл сюда," — произносит Беневил.

Он откидывается на спинку стула.

"Он пытался приказать мне не использовать мои чудеса. Можешь в это поверить? Он ценил мою жизнь выше тех чудес, которые я мог явить. Само собой, мне удалось убедить его в том, что мои скромные способности обходятся мне достаточно дёшево, чтобы этот обмен имел смысл. Однако он всё равно запрещает мне использовать чудо эвтаназии. Хотя у меня есть предчувствие, что в ближайшие недели нам, возможно, удастся заставить его передумать."

Внезапная мысль бьёт меня как током. Я рычу на него:

"Ты что, тайком…?"

"О нет, разумеется, нет! Использовать это чудо без его ведома…" — бормочет он.

Он небрежно пожимает плечами.

"Я не настолько добр, чтобы лишать его этой ответственности."

Я чувствую, как слегка откидываюсь назад. Лежащий посреди стола дрейк ненадолго просыпается, зевает, потягивается и вразвалочку подходит ко мне. Он трётся головой о мой подбородок. Я стараюсь сохранить серьёзное выражение лица. Дрейк радостно щёлкает челюстями. Чёрт побери. Не имея иного выхода, я глажу его по спине рукой и чувствую, как он прижимается к моей ладони.

"Пэн," — произносит Беневил.

"Её зовут Пэн."

"Глупое имя," — отвечаю я.

"Спасибо."

Чёрт побери. Ещё один тип, которых мне ни за что не переспорить. Так или иначе, я внезапно вспоминаю, что вообще-то пришёл сюда по делу. Я придвигаю к себе стопку бумаги и перо, после чего открываю сообщение, которое я отправил Moleman'у. Я бросаю на доктора быстрый взгляд.

"Этот любитель подглядывать тоже доложил тебе, зачем я здесь?"

"Разумеется."

"Отлично. В таком случае ты знаешь, что делать," — говорю я.

Я сутулюсь над столом и принимаюсь за дело. Как только я втягиваюсь в процесс, он оказывается на удивление приятным, хотя Пэн ведёт себя довольно назойливо: постоянно лезет ласкаться и всё такое. Будучи таким добрым и совершенно не жестоким человеком, я потакаю её капризам.

Я довольно долго продолжаю выписывать имена и статусы больных, пока меня не вырывает из этого транса один специфический запах.

Запах чьей-то смерти.