И вот так просто Kitty ушёл. Его спина растворилась во тьме, скрывшись из виду, и Эмиль остался один на свету. Один, с гнетущей пустотой внутри. Теперь, когда Kitty больше не было рядом, окружающая тьма казалась ещё более глубокой и непроглядной, а призванный им свет – слабым как никогда.

Сделав судорожный, дрожащий вдох, он каким-то чудом сумел напомнить себе, что они всё ещё на него полагаются. Им нужна была его помощь. Каждая секунда, которую он терял, стоя в оцепенении и одиночестве посреди коридора, была секундой, которую он мог бы провести рядом с больными – исцеляя и заботясь о них. И поэтому, собравшись с новыми силами, он заставил себя сдвинуться с места, и вскоре коридор вывел его к следующему пациенту.

Формула была проста. Всё, что от него требовалось – это улыбнуться, сотворить пару исцеляющих заклинаний, перекинуться парой слов и пойти дальше. Было куда проще, когда больные спали: тогда оставалось лишь вылечить их и уйти. Если бы только существовало заклинание для исцеления заражённых тканей… Если бы только его пенициллин действовал эффективнее… Если бы только он смог продавить более действенные методы профилактики, тогда…

Он покачал головой. Всё нормально. По словам Kitty, за последние две недели общее число заражённых снизилось с двух с половиной тысяч до тысячи семисот пятидесяти. И это было отлично! Но всё равно недостаточно. Оставалось ещё столько дел, стольким людям требовалась помощь, столько всего…

< ◇ >

Вы изучили: [Сопротивление Истощению] Ур. 8

< ◇ >

Он отмахнулся от системного окна. У него не было на это времени. Не сбавляя шага, он применил исцеляющее заклинание на себе. Тело дёрнулось от вливания нежеланной энергии, напряжённые мышцы рефлекторно сократились в попытке расслабиться, а мозг заполнился белым шумом.

А когда всё закончилось, дышать стало чуточку легче. Теперь он мог продолжать идти. Ещё совсем немного. Впереди по коридору уже маячила следующая дверь. Ещё совсем немного.

< ◇ >

Вы получили сообщение.

< ◇ >

Его рука поднялась, чтобы смахнуть уведомление, но замерла на полпути. Это мог быть Kitty. Вдруг что-то случилось? Поддавшись сомнениям, он открыл его.

< UrsulaUrsulot [Этаж 67]: Эй, Mole, в больнице всё в норме? Ты уверен, что не хочешь, чтобы Jazz помогла? Ничего страшного, если уже поздно. Не странно ли оставаться совсем одному с Бен Эвилом и .. Kitty?

Я слышала от + о том, что случилось сегодня & мне жаль, что меня там не было. Линне опять чуть не отбросил коньки & … но это не важно. Прости. Я хотела оставить для тебя еды, но если честно, выглядело это как-то
мерзко … Ты вообще ужинал?

Мы посидим ещё пару часов, Rat заступит в ночную смену через 3 часа, но
я тебя дождусь. Сколько тебе ещё там торчать? Пожалуйста, не забывай
хоть немного отдыхать. //Салли >

Острый укол вины пронзил его грудь. Мало того, что он заставил волноваться Kitty, так теперь из-за него переживала и вся группа. Поколебавшись лишь мгновение, он принялся набирать ответ.

< SuperMoleman [Этаж 67]: Эй, Салли!

Спасибо, что проведала, для меня это много значит. Но тебе правда не стоит обо мне беспокоиться! Завтра у тебя работа, так что тебе и правда лучше лечь спать пораньше.

Пожалуйста, не жди меня. Я в порядке. Постараюсь вернуться до прихода Rat'а. Если ты волнуешься, что я задерживаюсь из-за того, что случилось сегодня, то дело совсем не в этом. Мы оба видали и похуже, верно? К тому же, если мне понадобится компания, у меня есть Kitty. Он отличный слушатель, и хотя он подозревает Беневила, думаю, со временем они поладят. Ещё раз спасибо, что написала. Скоро буду дома.

P.S. Извини, но, как я уже говорил Plus'у и Jazz, я бы предпочёл, чтобы вы не писали мне во время работы. Я сообщу, когда закончу, но повторюсь: я очень не хочу, чтобы ты не спала из-за меня. >

Он стиснул зубы. Он ненавидел общаться с друзьями так резко, но он был занят делом, а их беспокойство лишь выбивало его из колеи. Поэтому, превозвозмогая чувство вины, он отправил сообщение и с облегчением вздохнул. Затем он снова сосредоточился на работе – на двери прямо перед ним.

И лишь открыв её и шагнув внутрь, он вспомнил, чья это палата.

Там, в одиночестве посреди тесной комнатушки, лежал Линне. Его крошечный силуэт на мгновение показался похожим на свернувшегося в узел осьминога: конечности переплелись друг с другом. Одни натянулись туго, словно тросы, а другие раздулись, как готовые лопнуть сардельки. Если бы не тот факт, что центр этого скрученного комка вздымался и содрогался от неровных, прерывистых вдохов, Эмиль бы решил, что гоблин уже мёртв. Запах, безусловно, создавал именно такое впечатление: гноящиеся раны бедолаги источали по всей комнате вонь, ничем не уступающую зловонию гниющей падали.

Собрав волю в кулак, Эмиль пересёк палату. Линне поступил неделю назад, когда его нашли без сознания прямо на пороге больницы. Даже тогда он почти не приходил в себя, а незаживающая рана на его руке была замотана истёртыми обрывками ткани. Вонь, ударившая им в нос после снятия этой импровизированной повязки, до сих пор оставалась самым мерзким запахом в жизни Эмиля. Не зная о его прошлом ровным счётом ничего и не найдя при нём никаких личных вещей, кроме дневника, исписанного абсолютной тарабарщиной, они могли лишь предположить, что он был бездомным. Беневил прокомментировал его состояние и предложил позволить ему уйти безболезненно, но Moleman ответил отказом.

Его ещё можно было спасти. Он явно пришёл к ним от безысходности – если бы он искал быстрой и лёгкой смерти, то направился бы к забаррикадированному входу. Отказать ему в помощи означало бы пойти против каждого принципа, которым руководствовался Эмиль. И всё же, теперь, здесь…

«Сегодня», – эхом пронёсся в его мыслях голос Kitty.

Стиснув зубы, Эмиль подошёл к стоявшему в палате тазу с водой. Он взял небольшое полотенце для рук, окунул его в воду, слегка нагрел с помощью заклинания и вернулся к Линне. Лицо гоблина исказилось от боли, а лоб покрывала блестящая плёнка пота и грязи. Применив к полотенцу очищающее заклинание, он осторожно протёр лицо Линне и убрал грязь с испариной. Затем он вытер его руки и ноги. Он тщательно прошёлся между складками опухшей кожи, удаляя гной из вскрывшихся волдырей. Ему приходилось давить в себе порыв отшатнуться от того, насколько твёрдым стал этот раздувшийся живот, от лихорадочного жара его кожи и от тошнотворного запаха открытых ран. На теле не осталось ни единого участка, который бы не кровоточил или не гнил заживо. Он вымыл его ступни, туловище, а затем решился на самую сложную задачу. Задержав дыхание, чтобы не вдыхать худшую часть зловония, он снял тугие бинты с заражённой руки Линне.

Черви. Копошащиеся. Белые личинки и белые яйца контрастировали с поблёскивающей чёрной плотью – некротизированной, мёртвой, одновременно горячей и холодной. Крошечные жвалы с голодным остервенением вгрызались в мясо, глаза-бусинки видели всё и ничего одновременно. Вся кисть распухла настолько, что было невозможно отличить ладонь от пальцев. В тех местах, где должна была быть только плоть, обнажились кости, а там, где требовалась кожа, осталась лишь разжижённая слизь. Лоскут того, что когда-то могло быть кожей, отслоился вместе с бинтом. С этой дряблой массы капал гной и белые выделения. И внезапно Эмиль перестал быть в палате. Он оказался в куда более тёмном, куда более гнилостном месте. Запах смерти среди жизни и разложения вторгался в его ноздри, резал глаза и сводил с ума. Маленькие тела смотрели на него и умоляли о спасении. В воздухе кружили трупные мухи. Тела слились в отчаянном предсмертном объятии, и Kitty… Kitty…

«Эй, мужик, возьми себя в руки».

Эти воспоминания вырвали судорожный вдох из его груди, и он моргнул. На глазах выступили слёзы. Запах гниения вдруг оказался прямо в горле, он когтями продирался в лёгкие, обжигал и жаждал, чтобы Эмиль поскорее присоединился к мертвецам.

Тяжёлый бинт вылетел из его руки и отлетел в другой конец комнаты. Эмиль пошатнулся и вцепился в спинку кровати. Отвращение и первобытный ужас грызлись в его черепе, словно пара бешеных псов. Он пытался дышать, делал вдохи и выдохи, но каждый глоток воздуха сопровождался чудовищным зловонием смерти. Запахом того, что скоро умрёт, того, что уже было мертво, и…

Эмиль рухнул на колени. Его знобило. Всё вокруг дрожало, а мир перед глазами превратился в размытое тёмное месиво. По крайней мере, стоя на коленях, он не видел Линне.

Он уронил голову на руки. Там, наверху, Линне всё ещё был жив. Его грудь по-прежнему вздымалась от натужного дыхания, а сердце продолжало биться. Но этому скоро придёт конец. Эмиль это знал. Он знал это уже целую неделю. Каждое мгновение жизни Линне было очередным маленьким чудом. Но лимит этих чудес был исчерпан. Эмиль знал это. Конечно же, он это знал. Он не был ни слепым, ни глухим.

Разве так уж неправильно было надеяться, что Линне станет лучше? Что он сможет бросить вызов судьбе, поправиться и показать миру, кем он является на самом деле? Они даже не знали его имени! «Линне» – это было единственное слово, которое он смог произнести при поступлении. Они даже не могли с уверенностью сказать, было ли это его именем, именем кого-то из его знакомых, или же просто словом на языке, которого они не знали. Кем бы он ни был, сегодня ночью он умрёт. Одно-два исцеляющих заклинания могли бы отсрочить это на несколько часов, может быть, даже позволили бы ему дожить до рассвета, но…

Какой в этом смысл?

Его мышцы казались истощёнными и обессиленными, и всё же он заставил себя подняться. Ноги подкашивались и грозили подвести его в любую секунду. В палате был всего один стул, скромно стоявший в углу. С огромным трудом Эмиль доковылял до него, а затем поднял и переставил к кровати Линне. Он сел, ссутулив спину и низко опустив голову, глядя в пол. Казалось, будто ему на грудь давит пятитонная бетонная плита. Проведя рукой по лицу, он поймал себя на горьком смешке.

"И зачем я вообще это сделал?" — хрипло пробормотал он.

"Ты ведь глухой. Ты бы не услышал, даже если бы я проскрежетал этим стулом через всю комнату."

На кровати, с крепко зажмуренными глазами и открытым в предсмертном хрипе ртом, грудь Линне клокотала при каждой попытке сделать вдох.

"Чего ты хочешь?" — спросил Эмиль.

"Хочешь жить? Или хочешь умереть?"

Он стиснул зубы.

"Да имеет ли это вообще значение? Тебе больно. Будь ты животным, тебя бы усыпили ещё неделю назад. Потому что страдания хуже смерти, так ведь? По крайней мере, так говорит Беневил. Но он ошибается. Жить – это счастье. Кто не любит жить? Жить – это…"

Что-то горячее и обжигающее подступило к горлу, и внезапно Эмиль перестал что-либо видеть из-за пелены слёз.

"Это хорошо. Это действительно здорово. Я… я люблю…" — произнёс он.

Он вытер глаза рукавом, но пелена никуда не делась.

"Чёрт возьми. Какого хрена я творю? Я не…"

С комом в горле от подступивших слёз Эмиль протянул руку и положил её на плечо Линне.

"Я не могу спасти тебя. Ты уже мёртв! Разве ты не понимаешь? То, что я делаю, пытаясь сохранить тебе жизнь… Это чистой воды эгоизм. Это ужасающая гордыня, и твои страдания – это та цена, которой я пытаюсь за неё расплатиться."

Он рассмеялся.

"Потому что, понимаешь, по-настоящему ужасна не моя гордыня, заставляющая поддерживать в тебе жизнь. Ужасно то, что я действительно могу спасти тебя," — сказал он.

"Мне достаточно сказать лишь слово, и ты будешь спасён без малейших потерь с моей стороны. Мне даже не придётся марать руки. Я просто скажу слово, и ты вернёшься в идеальном состоянии. Лучше, чем когда-либо."

В полумраке палаты даже сам Эмиль не мог понять, был ли изданный им звук смехом или воплем отчаяния.

"Разве это не жестоко? Нет, это хуже, чем жестоко – это милосердие," — произнёс Эмиль.

"Если бы у меня не было этого выбора, то твоя смерть стала бы просто трагедией. Ещё одна жертва этой чумы, ещё одна строчка в завтрашнем отчёте о потерях. Но теперь?"

Эмиль почувствовал, как его безумная ухмылка болезненно дёрнулась.

"Теперь это даже смешно."

Он встал. Мир вокруг поплыл, а пол тошнотворно качнулся под ногами. Единственным, что удерживало его в вертикальном положении, была мёртвая хватка за край кровати Линне. Он чувствовал едкое жжение подступающей к горлу желчи.

Молча он позволил себе податься вперёд, и теперь его лицо находилось всего в нескольких сантиметрах от Линне. В темноте он видел, как поблёскивающие капли его собственных слёз падают на лицо умирающего гоблина, стекают вниз и смешиваются с его свежим потом. Его лицо исказилось от горя, все мышцы свело болезненной судорогой.

"Прости меня," — выдавил он.

"Мне ни за что не следовало тянуть так долго. Мне так жаль. Я так хотел, чтобы ты поправился. Я думал, что если буду достаточно заботиться, если буду помогать тебе, если вложу достаточно любви, то…"

Он подавил рыдание.

"Но всё работает совсем не так, верно? Когда ты настолько болен, тебе становится только хуже. Прости, что не понял этого раньше. Я мог бы избавить нас от стольких страданий, но теперь…"

Он сжал руку в кулак, сделал глубокий, дрожащий вдох и посмотрел вниз на Линне. Не говоря ни слова, он наклонился ещё ближе, обнял беднягу и крепко прижал к себе. Линне прошипел от боли, издал булькающий, жалобный звук и снова обмяк.

"Всё хорошо. Тебе не нужно меня прощать. Просто спи, и пусть тебе приснятся тёплые летние дни, мягкая трава и улыбки тех, кого ты любишь. В своё время я присоединюсь к тебе. А до тех пор… Спокойной ночи. Я люблю тебя."

< ◇ >

Разряд

< ◇ >