С мягким, добродушным выражением лица Хершел Хопкинс тепло улыбался. По сравнению с тем молодым, энергичным и громогласным человеком из моих воспоминаний, он заметно постарел.

В уголках его глаз залегли глубокие морщины, кожа вокруг рта немного обвисла, выдавая неумолимое течение времени и естественную старость, а на тыльной стороне ладоней проступили возрастные изменения, по которым становилось ясно, что прежняя физическая сила уже не та, что в молодые годы.

И всё же, несмотря на все внешние перемены, в нём по-прежнему безошибочно угадывалась особая, невероятно мягкая и притягательная харизма, которая с годами, казалось, стала только глубже и выразительнее.

Сделав неторопливый глоток ароматного чая, чтобы смочить пересохшее горло, он внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула лукавая искорка.

— Ну что скажете, разве он не забавный малый?

Услышав этот вопрос, я невольно снова погрузилась в воспоминания и живо представила себе яркий образ юного Лиама, который только что предстал перед моим мысленным взором.

Тот очаровательный мальчуган с пухлыми румяными щёчками, который с поразительной, совсем не детской серьёзностью изрекал умные мысли, удивительным образом сочетал в себе детскую непосредственность и какую-то необузданную, бунтарскую дикость, похожую на нрав непокорного молодого мустанга.

Слишком много разнообразных и противоречивых мыслей одновременно пронеслось в моей гудящей голове. Он был невероятно милым и трогательным, но в то же время отличался поразительной дерзостью и своенравием, и именно таким, как оказалось, был его истинный детский облик.

Однако, несмотря на бурю эмоций, ни одно из этих слов так и не сорвалось с моих губ, так что мне оставалось лишь тихо, почти неслышно рассмеяться в ответ.

Как бы точнее выразить это чувство, но в тот момент я отчётливо поняла, что огромная, почти непреодолимая дистанция между мной и неприступным Лиамом Муром хоть немного, но всё же сократилась.

Я совершенно не представляла, что он сам думает по этому поводу и как расценивает нашу связь, но для меня, после того как я собственными глазами увидела его детские годы, подобное сближение было абсолютно неизбежным.

Тщательно и осторожно подбирая подходящие слова, я после небольшой паузы всё-таки смогла выдавить из себя одну-единственную фразу:

— …Его умение притворяться и пускать пыль в глаза поистине не знает никаких мыслимых границ.

— Я искренне надеюсь, мисс Джейн, что вы не станете считать его закоренелым и безнадёжным лентяем, ведь за все эти долгие годы я привязался к нему так сильно, что теперь воспринимаю его почти как родного племянника.

В его голосе звучала неподдельная теплота.

И в этом не было совершенно ничего удивительного или неестественного, поскольку для Лиама Мура профессор Хершел Хопкинс всегда был не только мудрым наставником и единственным человеком, способным по-настоящему его понять, но и верным другом, который с успехом заменил ему родного дядю.

Хотя в настоящее время этот невыносимый детектив и позволял себе обращаться к профессору с непозволительной дерзостью и фамильярностью, используя обращение на «ты».

— Скажите, а с каких именно пор Лиам начал называть вас так…

Я слегка запнулась, подбирая слово.

— На «ты» и без должного уважения? — с понимающей усмешкой закончил за меня профессор.

— …Именно так.

Про себя я подумала, что, окажись на его месте, обращалась бы к такому почтенному человеку не иначе как «дядюшка» или, в крайнем случае, просто и уважительно «дядя».

И совершенно неожиданно ответ на этот интригующий вопрос прозвучал прямо у меня за спиной, заставив меня вздрогнуть.

— О, это знаменательное изменение в нашем общении произошло сразу после того, как я успешно окончил университет, моя дорогая супруга, и нам пришлось начать сотрудничать в профессиональной сфере, поскольку в нашей непростой работе зачастую возникают такие непредвиденные ситуации, когда необходимо полностью исключить любые личные симпатии и привязанности.

От неожиданности я едва не подпрыгнула на месте, и судорожный, испуганный вскрик уже готов был сорваться с моих губ, но в последнее мгновение предательски застрял где-то глубоко в горле.

Пока я торопливо и неуклюже пыталась проглотить обжигающий чай, чтобы не поперхнуться, сильная, крепкая рука легла мне на плечи и мягко притянула ближе.

Надо же было так глупо и нелепо попасться с поличным, обсуждая его персону прямо у него за спиной.

Однако самым невыносимым и мучительным испытанием для меня сейчас было то, что я до сих пор так и не смогла окончательно решить, с каким именно выражением лица мне следует встретить его пронзительный взгляд после всего услышанного.

В моём растревоженном воображении всё ещё слишком ярко и отчётливо стоял образ того маленького, невероятно очаровательного мальчика, и я всерьёз опасалась, что, если прямо сейчас посмотрю на этого взрослого, полностью сформировавшегося Лиама Мура, то просто не выдержу и разрыдаюсь в голос, отчаянно причитая о том, как же он умудрился так сильно и неузнаваемо вырасти.

Мужчина тем временем склонился к самому моему уху, и в его голосе прозвучала откровенно коварная интонация.

— Что-то не так, моя ненаглядная супруга?

— П-подожди одну секунду, дай мне прийти в себя.

Я почти физически ощущала, как мои уши предательски начинают пылать от неконтролируемого смущения и неловкости, прекрасно понимая, что в столь приличном обществе истошно кричать совершенно недопустимо. 

И почему, спрашивается, ему приспичило появиться именно в этот самый неподходящий момент, словно назло всем моим страхам? 

Господи, ну неужели нельзя было придумать какую-нибудь систему оповещения о неожиданном появлении главного босса или хотя бы установить специальную сигнализацию, предупреждающую о неминуемом приближении Лиама Мура!

Подошедший детектив строго посмотрел на Хершела.

— …Хершел, признавайся немедленно, ты снова имел неосторожность наговорить моей спутнице всякой нелепой чуши?

Хершел с нескрываемым удовольствием и интересом разглядывал моё пунцовое, пылающее лицо, а затем широко и добродушно улыбнулся, выдав ответ, который, казалось, был специально создан для того, чтобы окончательно и бесповоротно добить меня на месте.

— О, разумеется, мой мальчик. Я просто счёл своим долгом поведать твоей очаровательной супруге увлекательную историю из твоего далёкого прошлого о том, как ты однажды твёрдо и решительно вознамерился искусно притворяться и пускать всем пыль в глаза.

Услышав это безжалостное признание, я мысленно застонала от безысходности, осознавая лишь одно всепоглощающее желание: мне просто нестерпимо сильно захотелось немедленно оказаться дома, в тишине и покое.

Мужчина, бесцеремонно и ловко втиснувшийся на узкое сиденье прямо рядом со мной, немедленно выразил свой бурный и категоричный протест.

— Хершел, это совершенно недопустимо и возмутительно — вот так запросто, без малейшего зазрения совести, выбалтывать чужие сокровенные секреты из далёкого прошлого.

Профессор, ничуть не смутившись, вальяжно подпер подбородок рукой и с нескрываемым, неподдельным любопытством принялся наблюдать за тем, как Лиам откровенно злится и негодует, в то время как я испытывала лишь одно отчаянное желание: крепко-накрепко зажмурить глаза и провалиться сквозь землю.

Детектив подозрительно прищурился и перевёл взгляд на меня.

— И позволь поинтересоваться, как много из этих небылиц ты уже успела выслушать?

К моему огромному счастью, именно в этот напряжённый момент подошёл услужливый официант и принёс наш долгожданный завтрак, позволив мне с облегчением уклониться от прямого и крайне неудобного ответа. 

Я буквально кожей ощущала жгучее покалывание на щеках от его пристального, немигающего взгляда, и, если бы человеческий взор действительно обладал разрушительной силой, в моём лице уже зияла бы идеально круглая сквозная дыра.

— Пожалуйста, дай мне возможность хотя бы спокойно позавтракать.

Лиам, как и следовало ожидать, немедленно воспользовался случаем, чтобы вынести собственный безапелляционный приговор.

— Что ж, так и быть, тебе разрешается приступить к трапезе, однако, что касается тебя, Хершел, твой завтрак бесповоротно конфискован в качестве наказания за излишнюю болтливость.

Профессор недовольно и обиженно пробормотал себе под нос:

— Подобное бесчеловечное обращение со старшими можно смело классифицировать как самое настоящее издевательство над пожилыми людьми. Я, конечно, с самого твоего раннего детства прекрасно осознавал тот прискорбный факт, что в тебе напрочь отсутствует какое-либо уважение к старшему поколению… но вот так, без малейшей капли жалости и сострадания, мучить беспомощного старика, который, между прочим, является твоим законным крёстным отцом, это уже переходит все мыслимые границы.

И в этих словах была огромная доля истины, ведь возраст Хершела Хопкинса уже неумолимо приближался к шестидесяти годам, а в таком почтенном возрасте организм неизбежно слабеет даже при самом правильном трёхразовом питании, поэтому лишать его утренней порции еды было категорически нельзя и просто бесчеловечно. Сочувствуя положению профессора, я легонько, но весьма многозначительно ткнула Лиама пальцем под рёбра, призывая его к благоразумию.

— Маленький Мур, прекрати немедленно вести себя как ребёнок и не смей отбирать у глубокоуважаемого профессора его законный завтрак.

И в следующую секунду, о боже мой, мне пришлось с горечью признать свою роковую, непростительную оплошность.

Лиам Мур резко обернулся ко мне, широко распахнув глаза от неописуемого потрясения, а его выразительные серые зрачки лихорадочно и беспомощно метались из стороны в сторону, словно пытаясь найти спасение. 

На его побледневшем лице был написан такой неподдельный, искренний ужас от осознания того, что эта женщина каким-то совершенно непостижимым образом узнала его секретное детское прозвище, что мне стало немного не по себе. 

Я была абсолютно уверена, что, если прямо сейчас признаюсь в том, что собственными глазами видела сцены из его далёкого детства, он без малейших колебаний немедленно выбросится из окна мчащегося поезда.

— Я просто случайно услышала, что именно таким очаровательным прозвищем называл тебя многоуважаемый профессор, мой дорогой Маленький Мур.

Я попыталась сказать это как можно непринуждённее, хотя сдерживать смех было почти невозможно.

Лиам, сквозь зубы выругавшись с такой сердитой досадой, будто каждое слово давалось ему через усилие, окончательно капитулировал перед ситуацией и раздражённо пододвинул злополучную тарелку с овощным салатом обратно к торжествующему Хершелу.

— Чёрт бы тебя побрал вместе с твоим длинным языком, Хопкинс!

После этого он в отчаянии уткнулся горящим от стыда лицом в свои широкие ладони.

Наблюдая за этой комичной сценой, я не выдержала и тихо, но совершенно искренне рассмеялась. Тем временем Лиам Мур, дойдя до крайней степени отчаяния, безнадёжно упёрся лбом в жёсткий край деревянного стола и обречённо простонал:

— Скажите мне на милость, как далеко зашёл этот предательский рассказ и что ещё он успел тебе выболтать…

— Эм… ну, дай-ка подумать. Если мне не изменяет память, мы начали с твоих замечательных девяти лет и дошли примерно до…

Я задумчиво протянула последние слова, поскольку возраст Лиама в подростковый период было довольно трудно определить на глаз с абсолютной точностью.

Заметив моё лёгкое замешательство и вопросительно склонённую голову, Хершел с готовностью перехватил инициативу и радостно уточнил:

— Вплоть до его прекрасных шестнадцати лет, при этом мы, разумеется, не упустили ни одного сколько-нибудь значимого и грандиозного события из его бурной юности.

Я не могла упустить возможность подлить масла в огонь, поэтому добавила с нескрываемым удовольствием:

— Включая, конечно же, подробнейшие рассказы о том, каким непревзойдённым, гениальным лицемером и притворщиком ты был в те далёкие времена.

Хершел с лукавым видом посмотрел на Лиама, а затем заговорил тоном человека, который нисколько не раскаивался в содеянном.

— О, мой дорогой мальчик, если бы я только мог предположить, что мнение мисс Джейн имеет для тебя столь колоссальное и жизненно важное значение, я бы, несомненно, проявил гораздо больше такта и сдержанности в своих откровениях.

После этого мы с Хершелом, словно старые добрые заговорщики, весело и непринуждённо стукнулись кулаками в знак полного взаимопонимания и солидарности, совершенно не обращая внимания на то, что доведённый до отчаяния Лиам Мур был готов в буквальном смысле рвать на себе волосы от бессильной ярости и стыда.

Тем временем я, вооружившись тяжёлой серебряной вилкой и используя свою единственную здоровую левую руку, отчаянно и неумело пыталась разрезать на тарелке неподатливую яичницу с хрустящим беконом. 

Задача оказалась далеко не из лёгких, потому что контролировать силу нажима непривычной рукой было невероятно сложно. 

Какое несказанное счастье, что в моём распоряжении была именно вилка, ведь если бы мне пришлось пользоваться традиционными палочками для еды, я бы гарантированно осталась совершенно голодной, а пытаться зачерпывать длинные полоски жареного бекона обыкновенной столовой ложкой было бы и вовсе задачей за гранью человеческих возможностей.

Заметив мои жалкие и бесплодные мучения, Лиам, который до этого продолжал безнадёжно упираться лбом в жёсткий край стола, молча и решительно отобрал у меня вилку.

Затем он вооружился острым ножом и с пугающей методичностью принялся кромсать содержимое моей тарелки на аккуратные, удобные для жевания кусочки.

Наблюдая за тем, с каким леденящим кровь остервенением и скрытой яростью он расправляется с ни в чём не повинным завтраком, словно представляет на месте бекона самого болтливого Хершела, я с горечью осознала, что его скверный, невероятно мстительный и невыносимо сложный характер не претерпел абсолютно никаких изменений в лучшую сторону.

Закончив свою своеобразную кулинарную расправу, Лиам галантно пододвинул ко мне тарелку с идеально нарезанной едой и устало потёр лоб, на котором отчётливо виднелась длинная красноватая вмятина от длительного контакта с острым краем деревянного стола.

Затянувшееся молчание внезапно нарушил голос Лиама. Он обратился ко мне пугающе низко и хрипло, и этот голос свидетельствовал о том, что, несмотря на пробуждение, его связки всё ещё оставались в плену глубокого сна. Впрочем, для человека, привыкшего нежиться в постели как минимум до девяти часов утра, это было вполне ожидаемо и логично.

— Джейн.

Вспоминая безупречный, энергичный образ идеального детектива, который Лиам Мур всё это время так старательно и виртуозно поддерживал, я не могла не поразиться масштабу его грандиозного притворства.

— Внимательно слушаю тебя, мой дорогой, невероятно любящий поспать по утрам супруг.

Лиам обречённо выдохнул, словно окончательно смирился со своей незавидной участью, а затем сжал кулаки так сильно и угрожающе, будто был готов в любую секунду обрушить их на спину ни о чём не подозревающего Хершела.

— …Ладно, признаю своё поражение. Я действительно просто обожаю спать по утрам. Но клянусь, это вовсе не было преднамеренным лицемерием или желанием кого-то обмануть, просто в какой-то момент я искренне осознал острую, жизненную необходимость кардинально изменить свои вредные привычки в лучшую сторону…

Я не оставила ему ни единого шанса на оправдание.

— Ты имеешь в виду ту самую вредную привычку, с которой ты безуспешно и безрезультатно пытаешься совладать на протяжении вот уже более двадцати долгих лет?

Лиам всем своим видом изобразил крайнюю степень отчаяния.

— …Смилуйся, Джейн, я чувствую себя настолько униженным и опозоренным, что готов прямо сейчас умереть от всепоглощающего стыда.

О, умоляю тебя, только не вздумай умирать. Если Британская империя внезапно лишится столь выдающегося и гениального таланта, как ты, вся страна непременно погрузится в безутешный, многодневный траур.

Мысленно ответив ему именно так, я мягко и ободряюще улыбнулась, а затем доверительно опустила голову на его широкое, надёжное плечо, поражаясь про себя тому, как быстро и естественно мы вжились в роли счастливых молодожёнов. 

Почувствовав моё прикосновение, Лиам чисто рефлекторно и бережно обнял меня за плечи, после чего нервно и смущённо кашлянул, пытаясь скрыть свою неловкость. Однако я не собиралась так быстро прекращать эту маленькую пытку.

— Ах, этот безупречный образ моего идеального мужа, который каждое божье утро неизменно принимает освежающий душ, облачается в элегантный домашний халат и, уютно устроившись на мягком диване со свежей утренней газетой в руках, неспешно наслаждается чашечкой превосходного чая.

В его тихом протесте отчётливо проступила искренняя обида, а ближе к концу даже какие-то подозрительно слезливые нотки.

— Признайся честно, твоя истинная и единственная цель заключается в том, чтобы целенаправленно свести меня в могилу, заставив сгореть заживо от невыносимого стыда и публичного унижения?

Неужели ты действительно готов расплакаться из-за такой сугубо невинной мелочи, как уязвлённое самолюбие?

Я мысленно изумилась, однако благоразумно решила не озвучивать этот провокационный вопрос вслух, чтобы не усугублять и без того взрывоопасную ситуацию. 

Вместо этого я лишь загадочно и довольно усмехнулась, после чего с нескрываемым аппетитом обмакнула кусочек нежного яичного белка и свежеиспечённого хлеба в густой, растекшийся желток и отправила это великолепие в рот, с наслаждением отмечая, что вкус у этого простого завтрака оказался просто невероятно восхитительным и сладким.

И как раз в этот момент тишину вагона нарушил громкий и чёткий голос машиниста, прозвучавший из системы оповещения с важным объявлением:

<Уважаемые дамы и господа, обращаем ваше внимание на то, что через несколько минут наш экспресс прибудет на станцию…, где мы совершим длительную остановку на весь сегодняшний день, в связи с чем всем пассажирам будет предоставлена уникальная возможность с комфортом разместиться в местном отеле. Убедительная просьба заблаговременно подготовить и собрать весь свой багаж>.

Каким-то совершенно непостижимым, почти мистическим образом само название станции в этом подробном объявлении так и не прозвучало, словно его намеренно вырезали или заглушили неведомые помехи, и это показалось мне до крайности странным и настораживающим. 

Я медленно повернула голову и увидела, как Хершел, удивлённо и многозначительно приподняв густые брови в ответ на это загадочное сообщение, решительно поднялся со своего места, оставив на тарелке из-под салата лишь несколько аккуратно разложенных ломтиков спелых помидоров.

Только тут я внезапно спохватилась и осознала тот печальный факт, что расстроенный и сбитый с толку Лиам Мур за всё это время так и не притронулся ни к единому кусочку еды на своей тарелке.

— А как же твой завтрак? Неужели ты так ничего и не поешь перед длительной остановкой?

Он лишь отрицательно и довольно вяло покачал головой, при этом кончики его ушей всё ещё сохраняли предательский, пунцово-красный оттенок, выдававший крайнюю степень внутреннего смущения.

Понимая, что впереди нас ждут новые, неизвестные испытания, я благоразумно не забыла воспользоваться моментом и аккуратно завершила процесс сохранения своего текущего прогресса.

Когда мы наконец вернулись в своё уютное купе, чтобы собрать необходимые вещи и подготовиться к выходу, я совершенно случайно, анализируя внезапно исчезнувшую внутриигровую функцию отображения времени, осознала ещё один невероятно пугающий и совершенно не смешной факт, от которого кровь буквально застыла в моих жилах.

Окружающее пространство было до краёв наполнено пугающей, бьющей ключом жизненной энергией и невероятной реалистичностью. 

Учитывая тот факт, что я уже довольно долго была вынуждена существовать в этой суровой реальности, использование слова «реалистичность», возможно, было не самым точным выбором для описания моих ощущений, однако всё воспринималось именно так. 

Абсолютно всё вокруг казалось безусловно, стопроцентно и пугающе живым, хотя по всем законам логики и здравого смысла этого совершенно не должно было происходить в рамках обыкновенной видеоигры.

«Нет, этого просто не может быть», — попыталась я успокоить себя, хотя прекрасно понимала, что способность отчётливо ощущать чужое тепло, улавливать малейшие прикосновения, слышать размеренное дыхание и воспринимать прочие фундаментальные, жизненно важные проявления человеческого существования появилась у меня уже довольно давно.

Если быть абсолютно честной с самой собой, я уже даже не могла вспомнить, как именно всё это ощущалось в самом начале моего невероятного путешествия. 

Сколько бы я ни напрягала уставшую память и ни пыталась мысленно вернуться в прошлое, задавая себе одни и те же вопросы, разум оставался пугающе пустым и не давал никаких ответов, словно такой невероятно реалистичный способ существования всегда был для меня единственно возможным и совершенно естественным положением вещей.

И всё же, по крайней мере до этого переломного момента, окружающая меня игровая реальность старательно поддерживала искусственную и хрупкую иллюзию, которая была всего лишь похожа на настоящий живой мир. 

Именно это и сохраняло в моём затуманенном сознании чёткое понимание того, что я всё ещё нахожусь внутри сложной компьютерной симуляции.

«Нет, всё изменилось», — с нарастающей паникой осознала я, ведь единственной и самой главной зацепкой, которая раньше позволяла мне безошибочно определять этот мир как искусственно созданную игру, были голоса окружающих персонажей. 

Независимо от того, вели ли эти так называемые неигровые персонажи обычные беседы, заразительно смеялись, яростно злились или горько рыдали от горя, их речь всегда звучала для меня абсолютно плоско, монотонно и неестественно, словно механические звуки, доносящиеся из динамика давно сломанного старого радиоприёмника. 

В их словах полностью отсутствовали живые человеческие интонации, естественные колебания высоты голоса и индивидуальные особенности произношения, поэтому всё сливалось в один сплошной, безликий и невыразительный поток стандартного британского акцента, в котором невозможно было различить одного человека от другого.

Я изо всех сил попыталась отогнать от себя эти пугающие мысли и снова погрузиться в спасительное отрицание.

«Этого просто не может быть. Это какая-то чудовищная, нелепая ошибка моего воспалённого воображения».

Именно в этот момент Лиам Мур, галантно взявший на себя тяжёлую обязанность нести мой громоздкий багаж, внезапно остановился и с нескрываемым беспокойством обернулся ко мне, видимо заметив, что выражение моего лица стало слишком странным, потерянным и испуганным. 

Его голос прозвучал с такой поразительной, невероятно глубокой и искренней человеческой нежностью, что в нём отчётливо слышались все живые обертоны и интонации, которых там по определению быть не должно.

— Джейн, с тобой всё в порядке?