«Как можно не заметить, что в тебя вонзили такую штуковину?»

Пока я, потрясённая до глубины души, пыталась осознать происходящее и никак не могла подобрать слов, Лиам уже успел открыть свой саквояж и достать оттуда несколько флаконов с лекарствами. Быстро оценив размеры и глубину раны, он посмотрел на неё всего несколько секунд, после чего отдал приказ пугающе спокойным голосом:

— …Отойди в сторону.

Почему?

Если я отпущу рану, она истечёт кровью и умрёт.

Однако на лице Лиама читалась такая непоколебимая уверенность, что я невольно замерла. И именно тогда мой взгляд упал на флакон в его руке.

Я его узнала.

Это было то самое средство.

То самое лекарство, о котором он когда-то сказал:

«Полей этим раствором небольшую рану, и кровотечение остановится».

То самое лекарство, которое он дал мне перед отъездом.

Не колеблясь ни секунды, Лиам вылил содержимое флакона прямо на рану.

Жидкость немедленно зашипела и вспенилась, а уже через мгновение из раны начала подниматься густая белая пена. Кровь, смешиваясь с этой пеной, стекала по телу Кристин и скапливалась на полу, образуя прозрачную багровую лужу, в которой отражалось её мертвенно-бледное лицо.

Но Лиам даже не думал останавливаться.

Почти полностью опустошив первый флакон, он уже доставал следующий и продолжал вливать раствор в рану так щедро, словно совершенно не боялся израсходовать всё содержимое саквояжа.

— Лиам, хватит… остановись…

Пробормотала я, но уже в следующую секунду стала свидетельницей чего-то совершенно невероятного.

Рана, из которой ещё недавно кровь хлестала так, будто её выталкивал наружу какой-то подземный насос, начала затягиваться прямо у меня на глазах.

Слишком быстро.

Невозможно быстро.

Скорость регенерации выглядела попросту нечеловеческой.

Я даже не успела толком осознать происходящее, как глубокая рана размером с фалангу пальца полностью закрылась, оставив после себя лишь тонкий белый шрам.

Это было невозможно.

Абсолютно невозможно.

И всё же человек, только что совершивший это невозможное, находился прямо передо мной.

Некоторое время Лиам сидел неподвижно, приложив ладонь к затянувшемуся шраму и прикрыв глаза, а затем медленно поднял голову.

Серые брюки, жилет и даже белоснежная рубашка были насквозь пропитаны кровью.

— Самое страшное позади. Теперь её нужно просто отвезти в больницу и обеспечить полный покой. С ней всё будет в порядке.

На лице Лиама Мура появилась улыбка облегчения.

Но…

Как?

«Признавайся, ты что, хилер из какой-нибудь фэнтезийной игры?»

«Или алхимик, раз используешь такие зелья?»

«Как ты это сделал?»

«Да до такого даже Стальной Алхимик не додумался бы…»

Я с огромным трудом проглотила все вопросы, которые уже готовы были сорваться с языка.

Напряжение, сковывавшее моё тело всё это время, наконец отпустило меня.

Я бессильно осела на пол и, словно человек, который только что избежал катастрофы, начала повторять одно и то же слово снова и снова:

— Жива… жива… жива…

Пока я сидела так, Лиам успокаивающе похлопывал меня по плечу.

Лицо девушки выглядело спокойным.

Нет.

Стоп.

Я что, окончательно сошла с ума?

Разве человек, только что получивший ножевое ранение, может выглядеть спокойным?

Наверное, правильнее было бы сказать иначе.

По крайней мере, она больше не выглядела так, будто смерть уже стояла у неё за спиной и ждала лишь последнего вздоха.

Симптомы шока постепенно отступали.

Дыхание становилось ровнее.

Крови на полу собралось столько, будто кто-то вылил полтора литра красного вина, хотя размер лужи наверняка увеличился ещё и благодаря тому раствору, который Лиам столь щедро вливал в рану.

Слава богу, она не умрёт.

Осознание этого накрыло меня такой мощной волной облегчения. 

Я сидела, безучастно глядя на кровавую лужу, и только теперь осознала, в каком ужасном состоянии нахожусь сама. Волосы окончательно растрепались и спутались, а руки были перепачканы кровью так сильно, что казались чужими.

— …Ах да. Точно. Мэри.

Мэри, которую я отправила за помощью, до сих пор не вернулась.

Мы вдвоём ни за что не сможем перенести Кристин самостоятельно. Нам нужны люди, которые помогут аккуратно и безопасно транспортировать её. Если же мы собираемся отвезти её в лондонскую больницу, необходимо успеть на поезд.

«Есть ли здесь врач?»

«Было бы замечательно, если бы был».

«Если же нет, придётся немедленно отправляться на станцию».

«Сейчас ещё утро».

«Поезда должны ходить».

«Поэтому прежде всего необходимо успокоиться и найти помощь». 

Осознав, что сидеть на месте бессмысленно, я поднялась на ноги.

Лиам посмотрел на меня с нескрываемой тревогой.

— Может быть, лучше подождать, пока помощь сама придёт сюда?

— Разве ты не слышишь, как тихо в доме? Она кричала так громко, что не услышать это было невозможно.

После короткого колебания Лиам крепко сжал край моей юбки и настойчиво произнёс:

— …Если что-то пойдёт не так, немедленно возвращайся сюда.

Я улыбнулась ему, всем своим видом показывая, что беспокоиться не о чем, после чего направилась к двери.

Прости, Лиам.

Но я совершенно не собиралась произносить вслух что-нибудь вроде:

«Да что может случиться?»

Только для того, чтобы тебя успокоить, я не собиралась произносить подобное вслух, потому что это был самый настоящий стопроцентный флаг смерти.

Особняк оказался пуст.

Не просто тихим, а совершенно пустым.

Абсолютно пустым.

В нём не было ни друзей жениха, которые якобы приехали на свадьбу, ни слуг, которых и без того было немного.

Я попыталась найти хотя бы Джеймса Стрэндона, однако нигде не ощущала даже намёка на его присутствие.

Если бы в доме оставался хоть кто-нибудь, я непременно услышала бы голоса, шаги, скрип половиц или хотя бы отдалённый шум.

Однако на этом этаже царила такая абсолютная тишина, что она казалась почти неестественной.

Создавалось впечатление, будто все обитатели особняка одновременно покинули его в спешке и бесследно исчезли, оставив после себя лишь пустые комнаты и мёртвое безмолвие.

На всякий случай я сверилась с мини-картой в углу зрения и заметила какое-то движение во втором кабинете. Возможно, это была Мэри. Нет, обычно подобные кабинеты использовались как личное рабочее пространство, а значит, скорее всего, там находился хозяин дома. Я решила подняться на третий этаж, чтобы высказать этому ублюдку всё, что о нём думаю, прямо в лицо.

Дверь кабинета была слегка приоткрыта, и из узкой щели тянуло едким запахом гари.

Распахнув дверь, я увидела Джеймса Стрэндона. Он лежал на полу с широко раскрытыми, остекленевшими глазами, а из раны на его шее толчками хлестала кровь. Если называть вещи своими именами, живым человеком он уже не был.

Рядом с бездыханным телом Джеймса Стрэндона стояла Мэри и тяжело дышала. Она тоже была вся в крови, а её лицо распухло так, словно её сильно ударили. Судя по всему, именно она подожгла шторы.

Девушка, до этого безучастно смотревшая на разгорающееся пламя и поправлявшая сбившуюся одежду, обернулась. Она заметила меня. Пока я стояла, не в силах вымолвить ни слова, Мэри выронила из рук подсвечник и показала мне свои окровавленные ладони.

— Это я его убила.

Произнеся это, она счастливо и свободно рассмеялась, как беглый каторжник, впервые ощутивший на лице свежий морской ветер. Это была улыбка человека, который наконец сбросил с себя невыносимое бремя.

— Но почему…

— Хозяин приказал мне убить госпожу.

В голосе юной горничной зазвучали ярость и возмущение.

— Он сказал, что если я воткну лезвие в её корсет, никто ничего не заподозрит.

— Но вы же могли этого не делать.

Преступления совершают люди, и происходят они только тогда, когда человек принимает осознанное решение переступить черту. Если бы никто не хотел убивать, то не было бы и жертв убийств.

— …Он угрожал жизнью моего младшего брата.

Ах. Шантаж.

Мы все прекрасно знаем, к каким чудовищным страданиям может привести власть, основанная на проклятой классовой системе, когда ею злоупотребляют те, кто стоит выше по социальной лестнице. Если бы Мэри была немного старше или обладала большим жизненным опытом, она бы поняла, что Джеймс Стрэндон вовсе не такая важная и всемогущая птица. По сравнению с настоящей лондонской элитой он был всего лишь жалким, ничтожным червём.

Справившись с эмоциями, я снова заговорила:

— И по этой же причине вы убили Джеймса Стрэндона?

— К тому же он собирался убить и меня. Он сказал, что если я не умру тихо и без лишнего шума, то сделает с моим братом такое, о чём мне страшно даже подумать. Поэтому я и сделала это.

Она говорила всё быстрее, но каждое слово звучало удивительно ясно.

— Он сказал, что я должна умереть. Только так он сможет разыграть из себя безутешного вдовца, потерявшего горячо любимую жену. Он уверял меня, что мёртвые не умеют говорить, и если я умру, то все концы будут спрятаны в воду. Но скажите мне, мисс, разве смерть не уравнивает всех, независимо от их статуса и происхождения? Правило о том, что мёртвые не говорят, в равной степени относится и к хозяину.

Юная горничная потёрла лоб более-менее чистой рукой и сделала шаг ко мне.

Пока мы разговаривали, огонь уже полностью уничтожил шторы и перекинулся на деревянный пол и стены. Тлеющие остатки ткани падали вниз, словно огненные кометы, а от едкого запаха дыма в горле начало першить.

Мэри бросила последний взгляд на труп Джеймса Стрэндона и заговорила так, словно окончательно приняла решение:

— Я останусь здесь. Как он и говорил, мёртвые не умеют говорить. Никто никогда не узнает правду о том, что произошло в этом кабинете. Люди решат, что трагедия в день свадьбы была не чем иным, как проклятием. Семье Стрэндонов пришёл конец. И этому проклятому особняку тоже. Всё богатство, построенное на кровавых деньгах госпожи, должно сгореть дотла.

Маленькая рука, испачканная засохшей кровью, вцепилась в мой рукав. Мэри несколько раз настойчиво повторила свои слова, и то, с какой твёрдостью она проговаривала каждое из них, не оставляло сомнений в непреклонности её решения.

— Огонь очень скоро охватит весь особняк. Уходите, мисс. И, умоляю вас, передайте мои глубочайшие извинения госпоже.

С этими словами она силой вытолкнула меня в коридор. Оставив меня наедине с этим неожиданным признанием, Мэри заперла дверь изнутри.

Закрывая дверь, юная горничная счастливо и безмятежно улыбнулась.

— Мэри!

Я изо всех сил заколотила в дверь. Затем навалилась на неё плечом, но дверь лишь слегка подалась и не открылась. Мэри намертво заперлась изнутри.

Пламя, вырвавшееся из кабинета, начало стремительно расползаться по особняку. Деревянные панели, щедро пропитанные маслом для блеска, вспыхивали как спички. Огонь набирал силу, жадно пожирая стены и подбираясь к потолку.

Почему он распространяется так быстро?

Я совершенно не понимала причины.

Когда я только нашла Мэри, пожар едва начался, но за те несколько минут, что мы разговаривали, половина дома уже оказалась охвачена огнём. Я кожей чувствовала обжигающий жар, похожий на раздвоенный язык гигантской змеи, и пламя не собиралось останавливаться. Именно эта ненасытность огня и пугала сильнее всего. Пока у него есть пища, он будет гореть вечно.

Я снова с разбегу ударила плечом в дверь и закричала. Плечо невыносимо ныло, но спасение человеческой жизни было гораздо важнее боли.

— Мэри, открой эту чёртову дверь! Чёрт бы тебя побрал! Послушай меня!

Я врезалась в дверь раз пять, прежде чем, схватившись за ноющее от тупой боли плечо, отступила назад.

Я не могла стоять здесь вечно. Огонь распространялся с пугающей скоростью, и если бы я задержалась ещё хоть немного, моя собственная жизнь оказалась бы под угрозой. Я могла просто не успеть выбраться из этого пекла. 

У меня не было противогаза, а, как известно, большинство людей при пожаре погибает не от огня, а от отравления угарным газом. Если честно, я уже чувствовала, как тело становится тяжёлым и непослушным.

В конце концов, осознав тщетность своих попыток, я развернулась и молча поспешила прочь.