Рано утром за Любо прикатила нарядная бричка, запряженная сивой лошадёнкой, и мужчина уехал в город за покупками. П. же провалялась в кровати почти до полудня, вращаясь с одного бока на другой, со спины на живот. Она торопливо прогоняла в голове события последних недель в поисках чего-то примечательного, но ей, отчего-то, ни о чём важном не думалось, а ещё, точно на зло, старый перелом давал о себе знать надоедливым зудом у плеча. Сославшись для себя самой на грядущую непогоду, приведшую её к потере мыслительной остроты, П., наконец, встала и, приведя себя в порядок, вышла из своей комнатушки.
Идя вдоль по узкому светлому коридору, П. с опаской поглядывала на большие двери: спальню Любо, его ванную и, конечно же, кабинет – яркую створку с бронзовым молотком. Не то, чтобы ей кто-то запрещал бродить по дому и ходить куда вздумается - двери Любо не запирал, но от одного вида этих комнат, даже снаружи, П. становилось, пусть и в самую малость, но дурно, как иногда случается с человеком от запаха в свежеубранных больничных палатах.
Спустившись вниз по широкой лакированной лестнице, П. зашла на кухню, подойдя к столешнице, она пощупала тыльной стороной ладони кофейник.
- Остыл. Кофий значит тёпленький, как грязная водичка.
П. поморщилась и, подняв тяжёлый кофейник, с громким бульканьем отхлебнула из носика. Взяв со стола большой белый платок, чтобы отереть губы, она обнаружила под ним блюдо с сахарными булочками и снова скривилась в лице.
- Булки должны быть с мясом.
Потянувшись и широко зевнув, П. неуклюже обулась в бабуши и вышла в сад, где она немного побродила вдоль овощных грядок. Вырвав молодой редис и обтерев об штанину, П. хрустко съела в два укуса до самой листвы. Подойдя к остеклённому питомнику, где Любо выращивал наиболее прихотливые цветы для букетов и венков, П. пощупала лепестки шток-роз, шумно понюхала белые лилии и, разумеется, замарала нос яркой, приставучей пыльцой. Размазав оранжевую пыльцу по всему лицу в попытке её стереть, П. только испачкала рукава розового рабочего платья. С лёгкой досадой бросив это занятие, она прошлась вдоль фруктовых деревьев, пиная гнилые апельсины, и давя их деревянным каблучком так, чтобы белые косточки брызгали во все стороны. Тут, сквозь шум потревоженной ветром листвы, П. услышала знакомый хриплый, певучий голос.
-Как по саду-огороду любит козочка гулять...
Чуть не поскользнувшись на апельсиновой кожуре, едва не теряя бабуши, П. поспешила в заднюю часть сада, к калитке, окружённую кустами цветущих айвочек.
- После козьего разгулья урожая не собрать…
Встав на цыпочки, П. запальчиво выглянула за калитку - на стоге прошлогоднего сена, брошенного кем-то по ту сторону дороги, сидел дядька.
Он был жилистым, рослым мужчиной с большой, седой головой и хитрыми, добрыми глазами, почти такими же, как у его старшего брата. На голове дядька носил нарядный гречневик, украшенный серебряными месяцами, на ногах блестящие, красные сапоги. Сегодня за его плечами П. разглядела не охотничье ружьё, а большой плетёный короб, но нож был, как и всегда, заткнут за расшитый кушак.
- Привет, сударыня! Принимай гостей! – лукаво улыбнулся дядька, прикусив загубник резной трубки.
- Привет, Яска! – весело выкрикнула П., подпрыгивая из-за калитки и размахивая поднятыми вверх руками, - Как здоровье? Как поживаешь? Хорошо, что ты пришёл, а то Любо нет.
- Знаю!
Яска поднялся на ноги и, ловко, выбив трубку о высокий каблук сапога, подошёл ближе.
- Да. А мне вот и заняться не чем. А тут ты как раз вовремя. Хочешь кофе? Он как раз остыл.
- Благодарствую, конечно, - рассмеялся Яска, отвесив короткий поклон, - но откажусь.
- А? Ну…А чё тогда?
- А тогда собирайся, пойдём ко мне чаем угощаться. Жониха твоего, сударыня, до вечера не будет, ты тут одна, без присмотру. А я тебя, баламошку*, знаю, налопаешься кореньев немытых прям с огороду и будешь с бесовской своей коробочкою вусмерть маяться.
Подтянув лямки большого плетёного короба, Яска подошёл к заборчику и с игривой укоризной взглянул на П.
–Тю-ю! Ну ты и захухря.* Где так извозилась?
Яска прихватил пальцами рукав своего льняного кафтана и попытался стереть с лица П. яркие разводы, оставленные лилейной пыльцой.
- Да об цветы. – отвечала П., помогая Яске оттереть себя от пыльцы.
- Ха! Да не говори. Об цветы изгомзялась! Эка мой братец мужичонка сволыжный, у него в хозяйстве даже цветы злодействуют. Ну не три, одежонку свою нарядную побереги. Грязь – не сало. Само отстанет. Ладно!
Яска сделал шаг назад, прибоченился и, залихватски сдвинув гречневик на бок, возвестил:
- Я тебе гостинец принёс! Выходи за калитку.
Пока П. боролась с щеколдой, дядька поставил на дорогу плетёный короб. Откинув крышку, Яска наклонился в него и пропал почти по самый пояс, но когда П., наконец, подошла, быстро вынырнул и молвил:
- Подставляй руки!
На протянутые ладони Яска вывалил россыпь угощений: орешки, масляное сахарное печенье, сушки, изюм, семечки и свежую, ещё покрытую молочным, пушистым воском чернику, которая, под властью какого-то колдовства, совсем не измялась.
- Спасибо, конечно! Но куда мне это всё девать? Карманцев то широких – нема.
- Ой-ой, лишь бы поворчать. Ничего тебе не нравится, - насмешливо посетовал Яска, - ладно, вертай взад и иди газету принеси из дому и соберись поскорее, провозимся – уже вечер будет. Давай-давай. Шустрее-шустрее.
- Всё-всё, бегу! Сейчас приду!
Ссыпав гостинцы в протянутую руку дядьки, П. рванула в сторону дома. Забежав на кухню и скинув бабуши, она мельком огляделась и быстро приметила вчерашнюю газету, положенную у плиты для растопки. Сунув лист в карман, она обула, брошенные ею у порога ещё вчера, полустоптанные кроссовки и уже собиралась было уходить, как сообразила, что стоило бы оставить Любо записку, на случай, если он вернётся раньше.
На маленькой тумбе под грустным натюрмортом с дичью и табачной меленкой, лежали писчие принадлежности. П. послюнявила чернильный карандаш и начиркала на первом попавшемся листке: «Ушла с Яской». Внезапный шелест крыльев заставил П. сгорбиться.
- Не трогайте, пожалуйста! Это моё! – немного раздражённо сказала она, поставив на записку тяжёлую чернильницу, в качестве пресс-папье. П. подняла голову – в темноте, под потолочными балками, на неё глядели бесчисленные глаза птиц и маленьких зверей.
- Эту записку никуда уносить не нужно. Правда, не трогайте, пожалуйста.
П. всегда старалась не думать об этих зверушках, получалось это настолько хорошо, что она напрочь забывала о них, когда те не девали о себе знать.
Проводив прислужек Любо настороженным взглядом, П. вышла назад в сад.
Запрокинув ногу на ногу, Яска расселся за кованым садовым столом и довольно покуривал. Увидев, как П. подошла к нему, он, прикусив загубник, дёрнул из кармана газетёнку и, скрутив кулёк, смёл со стола гостинцы. Оправив края кулька, сделав из них аккуратные ушки, дядька вручил куль П. и, откинув голову чуть назад, запыхтел трубочкой.
П. нравился запах табака и она без задней мысли втянула носом немного клубившегося дыма. Привычный аромат отчего-то взбудоражил её не на шутку, и в голове замерцали воспоминания, не догорая и до середины, затухая тот час, как сырые спички, П. растерянно попыталась ухватиться за них, но мысли её были нежны и непрочны, подобно клочкам растаявшей в воде бумаги. Ей чудилось воспоминание о ком-то в потёмках сумеречного, воющего зимнего вечера. О видении жарком как белая печь, лохматом и душном, точно тяжёлая шуба и навязчивом, как вкус жирного мяса, который она тогда...когда? впервые сочла сытным, а не отвратным.
П. тот час пришла в себя, когда Яска хлопнул её по плечу жилистой рукой и заговорил:
- Не думай ты ни о чём вот так, сударыня. Давай, пошли уже, самовар стынет.
Яска ударил себя по коленям, выбил трубку о край стола и, водрузив короб на спину, двинулся к дальней калитке, зазывая П. с собой раскидистым взмахом руки.
Выйдя на запылённую дорогу, П. и Яска двинулись вдоль края поля, огороженного развалами прошлогоднего, выцветшего сена. В дикой траве мурчали кузнечики, по светлому небу плыли маленькие, рыхлые облачка, короткие дуновения ветерка прогоняли нарастающий зной - благодатная погода для прогулки, но не для П.
Первые минуты пути дались ей легко, благодаря дружескому задору, передавшемуся от Яски, но уже совсем скоро она растеряла почти весь энтузиазм, лоб её покрылся болезненной испариной, солнце стало напекать лохматую макушку.
П. с плохо скрываемым раздражением ощущала, как мелкая дорожная пыль ложится ей на лицо и руки. Только нежелание услышать шутливые замечания спутника и надежда на то, что из гостей её, быть может, заберёт Любо по возвращению из города, кое-как останавливали П. от того, чтобы просить Яску усадить её в заплечный короб.
После недолгого пути дорога повела вниз с холма, луг сменился раскидистым ивняком, а затем и широкой стеной старого леса. Из-под свода деревьев и кустарника, нависавших над дорогой пахло отнюдь не влажной, душистой баней, как бывает в тёплые месяцы, но тянуло прохладной сыростью, которую вспотевшая П. встретила с воодушевленным облегчением.
- Яска, давай передохнём минуточку, я притомилась.
- Хах! Ну давай!
Дядька мигом скинул короб с плеч, повалился на обочину и, чиркнув спичкой о каблук, задымил резной трубкой. Чаша её была искусно вырезана, на бурой древесине резчик, а быть может и сам хозяин люльки, изобразил плоды и колокольцы орлика.
П. громко втянула носом воздух и, приставив ко лбу ладонь, обратилась к вершине холма, с которого они только что спустились - вдалеке было всё ещё видно шпиль дома Любо.
- Да... - выдохнул Яска, - хоромы что надо. Витражное окошко особенно хорошо, звезда, светило – отлично подходит для такой-то домины.
П. снова шмыгнула носом и помяла в руках газетный кулёк, убеждаясь, что она не порвала и не распустила его по пути.
- Ты чего гостинцы не грызёшь?
- Не хочу, жарко ужасно. Хорошо, что уже до леса долши, тут свежо, хорошо так.
- Нравится тебе болотный дух, а? Попрешница.*
П. улыбнулась в ответ.
- Ну всё, отдохнула? Идти всего ничего, а мы ползём, как пара калек.
Лесная дорога, хоть и хорошо изъезженная, ухоженная, из-за густых зарослей деревьев по обочине, производила впечатление штольни, переполненной приглушенными птичьими голосами, где от мириадов маленьких, юрких теней, которые отбрасывала листва, немного рябило в глазах. Прохлада, почти предрассветная, наполняла здесь каждый зябкий вздох, казалось, что вот-вот и изо рта начнёт вырываться пар. Вскоре вокруг стало так сыро, что дорожная глина сделалась скользкой, чтобы не оступиться точно на покрытой жиром земле, П. пришлось стараться идти по самому центру колеи. Ступая по пучкам мелкой, мшистой травки, П. смотрела на следы колёс, оставленные точно совсем недавно, хоть она и не разбиралась в следопытстве, но была уверена, что Любо проезжал здесь, направляясь в город, как бы П. сейчас хотелось тоже ехать, а не брести.
- Так, полезай-ка в короб, - внезапно произнёс Яска, остановившись. Ура!
Услышав эти почти заветные слова, П. не на шутку обрадовалась. Придерживаясь мнения, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, она закрутилась вокруг Яски, без надобности помогая ему снять со спины короб, откинуть крышку.
- А то ты так скоро вся угадишься и промочишь обувку. Надо было мне проследить, чтобы ты нормально оделась, да что-то сплоховал. Давай, аккуратно только, не завались никуда.
Взяв дядьку за подставленный локоть, П. неловко перекинула ногу через плетёную стенку и таки чуть не завалилась, с хрустом примяв край горловины. Яска по обыкновению усмехнулся и, схватив П. за предплечье своей жилистой рукой, ловким и сильным движением, в котором чувствовалось обыкновение, помог ей очутиться в коробе. Не прилагая никаких видимых усилий, дядька надел вышитые лямки на плечи, с лёгкостью поднявшись, выпрямился и, как ни в чём не бывало, двинулся дальше. П. поудобнее привстала в коробе на коленях, так, чтобы плечи и седая макушка Яски не закрывали ей вид на лес, которым она теперь могла наслаждаться без каких-либо забот. Не смотря на тяжесть короба, Яска шагал как ни в чём не бывало, по своей привычке громко ступая на пятки, слегка вразвалочку.
П. отогнула бумажное ушко кулька и поглядела на несколько двуцветных печений. Она не любила хрустящее печенье, сахар напоминал ей песок, а какао, какое бы дорогое оно ни было в этих краях, отдавало горькой пылью. Однако, чувство благодарности вынуждало её угоститься, П. насыпала в рот маленькую пригоршню черники. Все остальные гостинцы в кулёчке и грецкие орехи, и сушки с тмином были ей не по вкусу.
-А вот скажи-ка мне, девчонка.
- Ау?
- Как там мой брат поживает?
- Да всё нормально в целом. Вроде. Не знаю.
- Как ты можешь жить с кем-то под одной крышей и не знать, как у него дела?
- Я живу своей жизнью, в чужие дела и головы не лезу.
- Ах!
- Любо здоров, сыт, а что ещё?
Яска укоризненно вздохнул, поджав губы.
- Хорошо, "невестушка"... А куда это мой братец отправился сегодня? Зачем поехал?
- Ну... В город укатил.
- Да, в город, знаю я, но куда конкретно?
- На базар наверное.
- На базар? В будний день?
- Или с учениками повидаться.
- А с каких пор мастер сам ездит к ученикам с визитами?
- Яска! Ну чего ты пристал, не знаю зачем-то поехал, наверное что-то надо, уж если бы Любо хотел, чтобы я была в курсе, он бы наверное мне рассказал. А как по мне вообще!
-М-м?
- Наверное, он там злодействует опять.
Яска громко рассмеялся, а откуда-то сверху посыпались старые иголки и блестящие паутинки, П. тут же упрятала куль на дно короба, чтобы в гостинцы не насыпалось веточек.
- Ладно, всё понятно. Кстати, об учениках его, как они тебе, девочка?
П. хотела было промолчать, но тут же передумала и ответила Яске в привычной манере - громким и протяжным сапом.
Дядька снова расхохотался.
- Эй, на горбу. Дай мне орешков или ещё чего на зубок, раз сама не ешь.
П. отсыпала немного орешков и крохотных печенюшек на протянутую ладонь, и Яска с громким хрустом принялся разжевывать их, продолжая идти вперёд.
Не прошло и четверти часа, как деревья слегка расступились, мшистые ели сменились высокими, стройными соснами, то тут, то там на сухой, чистой дороге запестрели маленькие цветочки: красный и синий клевер, изжелта-оранжевые лютики. Когда деревья совсем расступились и путь пошёл через луг, дорога крутым поворотом ушла дальше в сторону блестевшей на горизонте полоски реки, за которой находился город, а в сторону замельтешила плохо протоптанная, старая тропинка, уходя в очередной лесок.
- Ты пойти пешком не хочешь?
- Не хочу, неси меня уже теперь до дома.
Дядьки гыкнул, оправил лямки на плечах и свернул на тропинку - там, в полумраке развесистых крон старых ясеней, где благоухала высокая, белая сныть, по правую руку, в окружении рдеющих кустов калины из зарослей проступали замшелые стены широкой избы, уложенной чёрным известняком.
Яска остановился и задумчиво посмотрел на угрюмое жилище, окружённое кустами горьких ягод, точно изгородью, вместо князька на крыше располагалась старая, деревянная цапля, уже перекосившаяся и посеревшая от дождей и времени, но в фигурке всё ещё читалась искусная рука мастера. Мастера Любо.
-Чего стоим? - поинтересовалась П., подперев кулаком подбородок.
- А что бы и не постоять? Может я устал?
Яска повернулся через плечо и вкрадчиво спросил:
- Тебе тут неприятно находиться?
- Да не то чтобы. Старый забытый дом всегда само по себе зрелище унылое, весь брошенный какой-то.
- Да с чего бы? Мы теперь тут с братцем устроили себе амбар да погребок, в общем, весьма хорошая сарайка. Я кошу пару раз за лето, сейчас просто не досуг, а так тут ничем не хуже, чем тогда.
- И ничем не лучше.
- Да ладно тебе, ты только вдумайся, кто бы поверил, что в доме волшебника с таким гордым, грозным именем теперь хранят сушёные травы и кадки с мёдом.
- Я не говорю, что дом плохой или что-то в этом роде. Но мне отчего-то тут не по себе, какая-то тревога нахлынивает, понимаешь?
Яска понимающе угукнул.
- Наверное, это из-за печки, - почти шепотом молвила П., глядя в никуда.
- Из-за чего?
П. нахмурилась и ответила Яске многозначительным, сопящим молчанием. Дядька же пожал плечами на её очередной надутый недомолвок.
- Ладно, девочка, хорошо. Пойдём тогда уже до меня поскорее, почти пришли.
П. хотела было возразить, что Яска злоупотребил понятием «почти», но отвлеклась, глядя на постепенно тонущую в алеющих зарослях чёрную-чёрную избу, погрузившись в собственные без причины тревожные размышления. Взобравшись на пригорочек, дядька без предупреждения присел на корточки и скомандовал:
- Прибыли, сударыня! Заземляйтесь!
П., ухватившись за плетень, поспешно выбралась из короба и вышла на середину тропинки - они, наконец, дошли до жилища Яски. На замшелой крыше деревянной землянки, рядом с треснувшим коником, на ветру покачивались пахучие заросли желемыха. Его листья и горький, землистый аромат чем-то напоминали крапиву, но толстые, как у гречишника, стебли и стан травы, отдалённо напоминавший людские фигуры, не давали спутать желемых ни с чем другим.
Не смотря на то, что на улице был поздний обеденный час, свет через старые ясени падал так, что казалось, будто наступило время заката. П. не раз отмечала эту особенность и находила её уютной и чарующей, точно домик Яски был картинкой из книжки со сказочками, разве что на плетене, вместо старых горшков, ей категорически недоставало черепа, хоть бы пусть и бараньего. Дверь землянки не была затворена, стояла нараспашку, заходи, кто хочет, если смелый.
- Милости просим, гостья дорогая, не тушуйся.
Пол землянки был выложен утрамбованной глиной, повсюду лежали
вьюки, подвешены связки трав и цветов от чего в жилище дядьки пахло очень по-домашнему, тёплый и терпкий запах навевал мысли о старом дачном домике.
П. наспех всполоснула пятерни в рукомойнике, обтёрла их об штаны и взобралась на короткую, но высокую лавчонку, сев спиной к оконцу, лицом к печи.
Зеркало печи и опечье, выбеленные и нарядные, были почти точно также ловко расписаны, как и в старом доме Любо, только цветы у дядьки были совсем другими, по всей протяженности красовались цветы водосбора и весёлые бубенчики его плодов; рядом на резном залавке* стояли всевозможные кадушки и туески, до краёв наполненные свежими, точно неувядающими грибами – в основном волнушками и опятами.
- Хорошо у тебя, дядька.
- Атож!
- Ну что, разливай чай. Я пить хочу страшно.
Кивнув, дядька взялся за блестящий самовар, стоявший в нише – печурке.* Увидев это, П. возмутилась:
- А чего ты мне говорил, что он стынет-то? Лишь бы соврать! Я горячее не очень люблю.
Видимо, прибывая в некой надежде умаслить свою ворчливую гостью, Яска, не теряя времени даром, водрузил перед П. забытый ею кулёк с гостинцами, там же выставил деревянный противень с фигурными пряниками.
Пряники были искусно отпечатаны – с красивыми, лубочными картинками: избушки, зайки, гусики. П. взяла пряник и постучала им по краю стола, звук был гулкий и крепкий.
- Раз не ешь, не мацай! - отозвался дядька, подливая воду черпаком в самовар.
- Не люблю пряники, они все в этой сахарной противной корке,- П. положила пряник назад на поднос, - будто песок ешь.
- А ты, думается, много песка в своей жизни ела?- отвечал ей Яска, бросая в трубу-жаровню сухие шишечки.
- Да не особо, в детстве, разве что-то, когда таскала редиску в детском саду.
- Где? – хохотнул Яска,- Это что же получается, - продолжил он в том же духе, - братец не шутил, когда говорил, что ты что-то навроде овоща? Кабачка?
- Тыквочка. Тоже мне, шутники. Нет. Не важно.
П. вздохнула, отчётливо выражая своё нежелание продолжать разговор, сев в пол оборота к окну. От собственных слов и странных, будто неродных воспоминаниях ей сделалось лихо, вдобавок, она резко уловила, что её вновь забеспокоил старый перелом ключицы. Внутри самой кости точно дрожали десятки крошечных пузырьков, от чего тянущий, едва уловимый зуд начал причинять хоть и вполне терпимый телесно, но раздражавший душевно неуют.
Оконное стекло с уличной стороны было покрыто не то толстым слоем изжелта-зелёной сосновой пыльцы, не то грязью, стекавшей с земляной крыши – наслаждаться видом было более чем затруднительно. Чтобы отвлечься, но при этом ненароком не встретиться взглядом с Яской, П., по своей обыденной привычке, стала искать, куда бы ей деть глаза.
На подоконнике лежали большие, немного запылённые ножницы, а в простенке, помимо привычных мух, иссохшая бабочка – крушинница. П. видела эту бабочку ещё в свой прошлый визит весной; пудреные крылья непостижимо сохранили свою лимонно-жёлтую яркость. Впрочем, это, что в землянке Яски, что в старой избе Любо, не говоря уже о новом доме, было П. не в новинку.
Вскоре вода самоваре заклокотала, а П., наконец, немного пришла в себя.
- Мне что-то совсем не думается, видимо, скоро будет дождь.
Ножки тяжеленного самовара с грохотом ударились об стол, убедившись, что всё стоит надёжно, Яска обтёр вспотевший лоб рушником и перекинул его через плечо.
- Уф! - выдохнул дядька, - Если ты так говоришь, значит, дождю быть: ты почти всегда ловко угадываешь непогоду.
Поставив на конфорку нарядный, белый заварочник, Яска обернулся к П., та сидела молча, задумчиво морща чёрныё бровки.
- Ну чего ты, сударыня? Опять тебе нездоровится? – участливо поинтересовался он, а затем, помолчав не долго, спросил,- Ты, может микстуру свою от дурной головы забыла принять?
Не дожидаясь ответа, Яска продолжил хлопотать: расставил на столе блестящие, расписные чашки и блюдца, вынул из сундука завёрнутую в полотенце сахарную голову, почти такую же большую, как у его гостьи.
- Микстура да…- нежданно отозвалась П.- Не пора ли пить..? – голос её звучал утомлённо и немного хрипло, точно у неё пересохло в горле,- У-у.- П. тихонько замотала головой, - По расписанию послезавтра. А так…- она положила локти на стол и легла щекой на предплечье, - Я помню, что надо, а зачем надо?
- Девочка…- довольная улыбка исчезла с лица Яски, взгляд его наполнился участием, почти родительской жалостью.
- Напомни мне, зачем я её вообще пью?
Дядька тотчас растерялся, взяв край полотенца, висевшего у него на плечах, он вновь обтёр лоб; отрывисто и тяжко вздохнув, Яска сел на соседнюю лавку лицом к распахнутой двери и скрестил руки на груди.
- Вот что, - молвил он чуть погодя, собравшись с мыслями,- я могу тебе это напомнить, но! Но, не стану. Если я тебе напомню, то сам на себя разозлюсь. Но, что хуже всего, на меня разозлится Любо, а этого я не хочу ещё больше. Тебе-то невдомёк, но поверь мне, в молодости мой старший братец был скор на расправу.
- Ну что он тебе сделает-то? Тростью приложит? С ножом кинется? А!- крякнула П., отмахнувшись ладонью, - Я же сама прошу, так ему и скажу. Тоже мне, взрослые дядьки, а нравы как у пацанья. Жуть. – резюмировала она.
- Дело не в том, что он мне сделает, а в том, что у меня нет ни нужды, ни желания ссорится с ним, тем более из-за того, что я поврежу твоё, сударыня, душевное спокойствие. В общем!- Яска хлопнул в ладоши, и, взялся разливать по кружкам густую заварку, - не забивай себе головушку, думай поменьше, а ещё вон там, да, бери кусачки и наколи нам сахарку.
Придвинув к себе серебряную тарелку с высокой сахарной головой и насилу разобравшись, как к ней приступится, П. принялась откалывать сахар; делала она это неумело и куски отстреливали во все стороны, один из них даже прилетел в чашку, что Яска наполнял кипятком из блестящего самовара.
- Ловко, сударыня, очень ловко.
- Яска, ну, а может всё же напомнишь?
- Неа.
- Ты уверен?
- Так точно.
- Я сомневаюсь…
- В себе или во мне?
- Ну,- призадумалась П., принимая из рук Яски чашку чая на блюдце, - во всей этой ситуации. Меня тревожит, что я особо не тревожусь, хотя стоило бы…
Едва не поперхнувшись закусанным кусочком сахара, Яска громко рассмеялся, отирая губы рушником.
- Да ты сама себе докучная сказка, я погляжу!
П. с шумом и бульканьем подула в чашку, шмыгнула носом, Яска протянул к руку и отсыпал на её край блюдца несколько кусочков сахара из ладони.
- Не пей пустой, давай, заправляйся. От сладкого настроение всегда лучше.
- А я вот знаешь, - резво возразила П., - солёное больше люблю.
- В том месяце ты любила горькое. Всё у тебя ни как у людей.
- Все люди разные, сегодня ты любишь одно, завтра другое, это всё зависит от того, чего твоему здоровью не хватает. - парировала П.
- Ха! – Яска ударил себя по колени, - Ой, что припомнил. Того парнишку!
- Какого?
- Ну волчонка.
В ответ П. отвела глаза в сторону, выражая тем своё глубокое неудовольствие. Ей, как и многим, было не по душе, когда событие прошлого вменялось в промах, которое она таковым не считала вовсе.
- А что он там хотел то, не напомнишь, а? – мурлыкал Яска, потягивая чай из блюдца, лукаво щурясь.
- Я сделала всё верно, эффект именно такой, какой и был запрошен.- пробрюзжала П.
- Ну-ну. - посмеялся дядька,- Теперь он волк в людском обличии.
Услышав это, П. в миг не на шутку разгорячилась: она вытаращила чёрные глазищи, высоко вскинула брови, стиснула зубы и затараторила сквозь них:
- Он выздороветь хотел? Хотел! Я его вправила? Вправила! Чего вы с Любо от меня ещё хотите? Чем мой метод хуже ваших лухарских?
- Каких-каких? – хохотал дядька, откусывая сахарок.
- Дорогих!
- Ну-ну, а твой способ тогда какой, м? – Яска наклонился к ней поближе и аккуратно толкнул её плечо локтем, - Дешёвый?
- Дешёвый и сердитый! – отсекла П., – Я работаю на результат в первую очередь.
Яска не стал дразнить ей дальше, лишь продолжил тихонько посмеиваться и наигранно охать, тихо попивая чай, прикусывая то сахарок, то пряник.
Когда с чаем было покончено, Яска откинулся спиной к стене и, закинув ногу на колено, вынул из-за пазухи трубку и кисет, на котором вышита горделивая сорока. Набивая трубку, дядька с едва уловимой тревогой глядел на П., которая, словно самая грустная в мире мышь, грызла маленькую сушку.
- Что ты, сударыня, в самом деле, обиделась на меня?
Яска щёлкнул пальцами, и между его едва сжатыми большим и указательным пальцами заиграл маленький огонёк, словно от вспыхнувшей спички. П. тот час поспешила разбрюзжаться:
- Будто нечем другим зажечь, обязательно надо манерничать. Я же знаю, что у тебя в кармане спички есть, на печке тоже вон лежат, ты ими самовар разжигал.
- Ох-ох!- передразнил Яска, раскуривая трубку.
- Что же с тобой делать...- дядька выпустил изо рта тонкую, длинную полосу дыма и сладковато-миндальный запах странного табака окутал П. Этот душистый чад был ей по душе, она чуть улыбнулась.
- Хочешь я тебе бусы подарю?
- Из сушек? – приободрилась П., подняв голову и воодушевленно посмотрев на дядьку. Не то, чтобы она не могла сама раздобыть себе сушки, но их было приятно получить в подарок, особенно когда они были собраны в бусики.
- Если хочешь, даже из баранок.
- Хочу из сушек.
- Вот и славно! А то я уже боялся, что ты совсем расклеилась. Ну-ка.
Яска повернулся в сторону печи и громко рявкнул, стуча ладонью по голенищу своего красного, яркого сапога: Эй там! Неси сушки, слышали ведь!
Из-за печки проворно выскочила пара чумазых зайцев. При виде их П. брезгливо сморщилась, стиснув зубы, изображая на лице намеренную брезгливость. Зайцы, кланяясь, положили на стол платок и, спотыкаясь, ретировались восвояси.
- Служки…
- Чегось?
- Это так неприятно, все эти зверушки на побегушках.
- Всегда поражался, почему они тебе не милы. Ты же любишь зверей.
- Я люблю лягушек там, гусениц.
- Бабочек?
- Не, они противновые. Выглядят красиво, а столуются в отхожем месте. Мухи такие же, а вот из-за внешности репутацию красоток не держат.
Яска гыкнул. Развязав платок, он вынул небольшую связку сушек, сделанную наподобие ожерелка*, украшенного алыми ленточками.
Приняв подарок из рук дядьки, П. поблагодарила его, Яска же снова расслабленно облокотился на стену и продолжил курить, повернув голову к окошку. Довольно оглядев свои новые «бусики», П. принялась аккуратно упаковывать их в газетный кулёк к остальным гостинцам так, чтобы ничего не помять.
- Всё, подымайся. - неожиданно произнёс Яска в приказном тоне. П. повернулась к нему, глядя с лёгким удивлением.
- Чего на меня смотришь? В окошко глянь. Вон жених твой приехал. Собирайся!
༶෴ღ෴༶
*Баламошка — полоумный, дурачок.
*Захухря — неряха, растрепа.
*Попрешница — женщина, которую хлебом не корми, дай поспорить.
*Залавок – (в данном случае) длинный ящик с крышкой для хранения хозяйственных вещей.
*Печурка - углубление в печи, полочка.
*Ожерелок – многорядное шейное украшение.