Истинный Дракон Пхун Хван.

Великий мастер эпохи, ступивший на тропу Мурима в нежном двенадцатилетнем возрасте и вознесший Восемь Форм Облачного Дракона на недосягаемую прежде высоту.

В прошлой жизни Хёкрён Муган искренне восхищался его несгибаемым духом, невзирая на вечную пропасть между Праведными и Темными силами.

Они жили в одно время, дышали одним воздухом, и теперь этот легендарный старец стоял перед ним, взирая на Чжинму с благоговением, снизу вверх, признавая его новую, непостижимую высоту.

Они лишь стояли друг напротив друга, но от обоих исходило столь невыразимое, давящее величие, что зрители затаили дыхание, нервно сглатывая ком в горле.

— Хе-хе… Поистине великолепно.

— …

Чжинму ничего не делал.

Он даже не пытался высвобождать внутреннюю энергию.

И все же то, как он стоял, казалось абсолютно естественным. Нет, само слово «естественность» казалось слишком искусственным, чтобы описать это зрелище.

Нынешний Чжинму сам уподобился природе.

Он походил на утес, веками обтесываемый ветрами и дождями, на могучее древо, чьи корни вросли в самые недра земли назло свирепым бурям.

Чжинму растворился в окружающем мире так, словно всегда был его неотъемлемой частью.

Его дыхание казалось весенним ветерком, а движения рук и поступь — колыханием ветвей на ветру.

Пхун Хван, посвятивший постижению Дао всю свою жизнь, застыл в безмолвном восторге перед этой картиной:

— Ни добра, ни зла, ни демонической скверны… Что же за ступень ты покорил?

— Кто знает? Трудно облечь это в слова… Скажем так: свобода от любых различий.

— Свобода от различий…

Спокойный ответ Чжинму раскаленным железом врезался в разум Пхун Хвана.

Дао, Магия, Тьма — каждый мастер грезит о том, чтобы достичь предельной грани своего пути.

Однако Пхун Хван осознал истину, лишь взглянув на Чжинму.

«А-а!..»

Абсолют.

Его невозможно загнать в рамки определений.

Это первозданное, неразделенное состояние сущего.

Именно из него родилось добро, из него возникло демоническое начало, из него произошла сама смерть.

Вся тьма вещей берет начало в Едином и лишь со смертью возвращается к Нему.

Неудержимый восторг вспыхнул в глазах Пхун Хвана, застывшего на пороге Великого Просветления лишь оттого, что стоял лицом к лицу с Чжинму.

Манрю Гвичжон. Десять тысяч рек возвращаются к единому истоку.

Эти слова знали все любители праздных бесед, но мало кто понимал их истинную суть.

Десять тысяч потоков извиваются по лику земли, но в конце концов все они сливаются в великом море, имя которому — Вода.

Она бежит по канавам, шумит в ущельях, струится в ручьях.

Изначально она была единой, но люди нарекли ее разными именами, хотя ее природа ни на йоту не отличается от природы моря.

Да, все сущее изначально было Единым, но смертные искусственно разделили его на части, возведя границы.

Вот почему никому не удавалось достичь абсолюта.

В это мгновение разум Пхун Хвана пронзило неописуемое откровение.

Словно густой туман рассеялся без следа, распахнув врата чистого сознания.

Предубеждения и догмы, сковывавшие его разум долгие десятилетия, рассыпались в прах, и на их месте пустила корни новая, первозданная истина.

— А-а-ах!..

Разве можно описать словами этот экстаз познания?

Влажная пелена затуманила взор Пхун Хвана, и крупные слезы, сорвавшись с ресниц, окропили холодный камень.

Не увидев Чжинму, он никогда бы не постиг этого.

Лишь узрев перед собой истинный путь, можно сделать первый шаг в неведомое.

Шлеп.

Пхун Хван обессиленно опустился на колени, но лицо его сияло неописуемым, чистым блаженством:

— Благодарю тебя… Лишь на краю могилы мне даровано было узреть это.

— …

Пхун Хван сам не заметил, как перешел на исполненный глубочайшего почтения тон.

В его взгляде читалась и горечь от долгих лет, растраченных на блуждание по ложным тропам, и безграничная признательность Чжинму, ставшему тем светочем, что озарил его последний шаг.

Глядя на юношу полными благоговения глазами, старец отвесил земной поклон.

— Сасук!

— Дедушка-наставник!..

При виде столь немыслимого зрелища ученики Конрюна вскрикнули от неописуемого потрясения.

Они не могли понять.

Поступки тех, кто постиг истинное Дао, простым смертным кажутся безумием, а их речи звучат загадочными притчами, недоступными для понимания непосвященных.

— Я не знаю, как отблагодарить тебя за столь великое озарение перед лицом смерти…

— Оно не пришло внезапно.

Пхун Хван выказывал безмерное почтение, но Чжинму держался с ним на равных.

Вся насмешливость и ребячество испарились без следа. На смену им пришло бездонное, величественное спокойствие.

К Пхун Хвану пришло то же озарение, что познал сам Чжинму.

Обретение истинной природы называют внезапным пробуждением через постепенное взращивание.

Кажется, будто человек прозрел в единый миг, но на деле за этим мигом стояли долгие десятилетия упорного, невидимого миру труда.

Не пройди Пхун Хван через все свои тернии, он никогда бы не понял увиденного.

В глазах Чжинму, смотревшего на старца, промелькнула тень светлой печали.

Он знал, что произойдет дальше, ибо испытал это на себе.

Пхун Хван осознал, что его время пришло.

Познав то, что не положено ведать смертному человеку, он больше не мог оставаться в этом бренном мире.

У Чжинму оставалось слишком много незавершенных дел и мирских привязанностей, поэтому он зубами цеплялся за жизнь смертного. Но у Пхун Хвана не было причин задерживаться.

— Видишь ли ты своими очами то же, что вижу я?

— Нет.

Чжинму покачал головой:

— Все люди разные, и тропы, которыми они шли, не похожи одна на другую. Как может наше видение быть одинаковым? Ты прозрел благодаря мне, но я послужил лишь искрой. И как можно втиснуть неизмеримое откровение в горстку жалких слов?

— …

— Это твой собственный путь.

— Если так… то кто же тогда ты сам?

— Я? Я — это я.

Лицо Пхун Хвана дрогнуло от загадочной улыбки, вызванной этим простым ответом, похожим на даосскую притчу.

Наконец он понял. Он узрел истину своим духовным зрением.

Человек перед ним был настоящим, но в то же время вовсе не тем, за кого себя выдавал.

Это до боли знакомое ощущение дикой, необузданной свободы и первозданной мощи…

— Хёк…

— Ц-ц, неужто просветление даровало тебе духовное око? Этот безумный огнепоклонник Пукри До Чхон тоже меня признал.

— …

Чжинму не стал отрицать и не попытался скрыть правду. Он лишь горько усмехнулся.

— Как тебе это удалось?

— Я и сам толком не ведаю.

Раньше Чжинму смутно полагал, будто все дело в божественной траве бессмертия. Но постигнув Великий Предел, осознал: за его перерождением стояло нечто неизмеримо большее.

Впрочем, какая теперь разница?

— У тебя остались сожаления в этом бренном мире?

— …

Пхун Хван промолчал, лишь пристально глядя на юношу.

— Времени у тебя почти не осталось. Так к чему медлить? Передать это последнее откровение своим ученикам — разве не это последняя нить, что держит тебя здесь?

— …

Услышав слова Чжинму, Пхун Хван медленно обвел взглядом замерших в благоговении мастеров Конрюна.

Вот истинная причина, почему он так отчаянно жаждал скрестить клинки с Чжинму, заранее зная, что не сможет одолеть его.

— Хе-хе, пожалуй, ты прав. Какой смысл ворошить былое? Прошлого словами не вернешь и спорами не разрешишь.

— …

— Ты воистину великолепен.

— А то. Иначе и быть не могло.

Чжинму улыбнулся и кивнул. И в тот же миг движения Пхун Хвана изменились, переняв ту же первозданную плавность.

Естественные, как скала, лишенные малейшей искусственности.

— Не вини меня, если мой танец покажется тебе неуклюжим.

— Что ж, постарайся меня не разочаровать. Иначе на твою могилу я вместо жертвенного вина вылью помои.

Они переглянулись и рассмеялись. И в следующее мгновение без единого слова ринулись навстречу друг другу. Они не столкнулись, как вода и масло, но слились воедино — плавно и естественно, словно соль, растворяющаяся в чистой воде.

Пхун Хван обратился Белым Драконом, грациозно парящим среди белоснежных облаков в ясный полдень. Чжинму стал Черным Драконом, мечущим громы и молнии среди грозовых туч, изливающихся ливнем в знойный летний день.

Движения их рук, поступь и выпады, превосходящие любые пределы человеческих возможностей, превратились в завораживающий танец двух божеств, расцветающий повсюду мириадами призрачных узоров.

Это не была кровавая битва насмерть — это был парный танец двух начал, сплетающихся в непрерывном, изысканном круговороте ударов и парирований.

Свидетели этой неописуемой картины застыли, не в силах закрыть рты от потрясения.

— Ветер… — сорвался чей-то благоговейный шепот.

Каждый из присутствующих ощутил это.

Ни один из бойцов не вкладывал в удары грубую силу, способную сотрясать горы, но вокруг их танца сам собой заструился невидимый поток ветра.

Кому-то этот ветер казался ласковым и теплым, кому-то — пронизывающе-ледяным.

В какой-то миг по щекам Главы ордена Конрюн Ун Хэ покатились беззвучные слезы.

Почему?

Силуэт Пхун Хвана с каждым взмахом становился все более прозрачным.

Старец являл перед Чжинму всю полноту и глубину боевых искусств, накопленных Конрюном за века.

Но с каждым ударом его бренная оболочка словно истончалась, растворяясь в воздухе.

— Ученики Конрюна, слушайте! — разнесся над пиком голос Ун Хэ.

— …?

Этот спокойный, дрожащий от слез голос разнесся дальше любого боевого клича:

— Это последнее наставление, которое наш сасук оставляет нам!

— …

— Запечатлейте каждый его взмах в своих очах! Выжгите его в своих сердцах! И всегда благодарите Небеса за то, что вам довелось жить в одну эпоху с ним!

Быть может, оттого, что в голосе Главы ордена звучала неизбывная скорбь, ученики Конрюна один за другим залились слезами, но никто не посмел отвести взгляда, жадно впитывая каждое движение танца.

Этот танец длился долгие часы. Солнце достигло зенита и медленно покатилось на запад.

Лишь когда облака на горизонте окрасились алым золотом заката, пляска мечей наконец стихла.

Чжинму замер на том же месте, откуда начал.

А Пхун Хван тихо лежал на холодных каменных плитах.

Помолчав, Чжинму медленно опустился на колени и бережно сложил руки старца на груди, расправив полы его одеяния.

На теле мастера не было ни единой раны. Казалось, он просто уснул, и на его умиротворенном лице сияла безмятежная, счастливая улыбка.

— И чего ты так лыбишься… старый хрыч, — проворчал Чжинму и медленно отступил назад.

Ибо ученики Конрюна уже пали ниц, творя прощальный земной поклон.

Истинный Дракон Пхун Хван обрел высшее просветление и вознесся на Небеса.

Чжинму стоял неподвижно, пока даосы Конрюна благоговейно уносили бренное тело своего предка, провожая их удаляющиеся спины долгим взглядом.

Лишь когда алое зарево окончательно угасло и холодная тьма укутала вершины гор, Чжинму поднял взор к ночному светилу.

Ушел еще один человек, с кем его связывала память о прошлой жизни.

На сердце стало так горько, что нестерпимо захотелось напиться.

— Чхон…

Взгляд Чжинму, искавший Чхон Сана, внезапно наткнулся на съежившегося неподалеку Гакчхуля.

Вся светлая грусть мигом испарилась без следа, уступив место забытому гневу.

— А ну подойди.

— …А?

Гакчхуль, все еще изображавший вселенскую скорбь, вздрогнул и испуганно вытаращил глаза, наткнувшись на свирепый, налитый кровью взгляд господина.

— Иди сюда, говорю. Горе горем, а дела никто не отменял. Кажется, нам с тобой предстоит очень долгий и душевный разговор. Ночь длинная… Поболтаем по душам, а, Гакчхуль?

Ночь на Конрюне была тихой, как и подобает обители бессмертных.

И хотя из покоев, где остановился Чжинму, до самого рассвета доносились душераздирающие вопли, ни один даос Конрюна даже не подумал поинтересоваться, что там происходит.

Напротив, они старательно затыкали уши.

Ибо каждый на этой горе прекрасно знал: излишнее любопытство — вернейший способ достичь высшего просветления и отправиться на Небеса раньше положенного срока.

Конечно, вознесение — предел мечтаний любого даоса.

Но на сегодня одного Пхун Хвана Конрюну было более чем достаточно.

Ведь в бренном мире у них оставалось еще слишком много земных забот.