Уезд Уокхён, лежавший к северо-западу от Сакчжу, делился на четыре городка и шесть деревень.

Среди них скромно приютилась деревушка Усимбо. В ней находилась небольшая начальная школа, располагавшаяся в поместье семьи Чу — старинной усадьбе с более чем вековой историей.

Нынешним главой рода являлся Чху Хён До — человек, совмещавший обязанности школьного наставника и старосты деревни Усимбо.

Селяне любили Чху Хён До куда больше казенных уездных чиновников и почтительно называли его «учителем-старцем».

Облаченный в опрятное ученое одеяние, Чху Хён До, как обычно, вел урок для сельских ребятишек в открытой беседке во дворе усадьбы.

— В книге сказано: «Княжич Дянь спросил Мэнциуса: в чем долг благородного мужа? Мэнциус ответил: в возвышении помыслов». Что значат эти слова?

Услышав вопрос наставника, детишки загомонили, словно голодные птенцы, выпрашивающие червяка:

— Когда княжич спросил, что надлежит делать ученому мужу, Мэнциус ответил, что нужно стремиться к высоким помыслам!

Чху Хён До довольно улыбнулся правильному ответу, но один из учеников поднял руку:

— Учитель, а что такое эти «высокие помыслы»?

— Ха-ха, какой любознательный.

Этот вопрос планировалось разобрать на следующем занятии, но какая разница? Чху Хён До лишь радовался тяге учеников к знаниям.

— Высокие помыслы означают следование человеколюбию и справедливости.

— А что есть справедливость?

Вопросы сыпались один за другим.

— Мэнциус учил: убивать людей — противно человеколюбию, а красть чужое — противно справедливости.

— Значит, если я никого не убиваю и ничего не ворую, я уже благородный муж?

— Ха-ха-ха! Разве долг человека исчерпывается лишь этим? Однако сии два деяния — тягчайшие из грехов, и потому они строго запрещены.

Чху Хён До тепло рассмеялся, и в этот миг на краю площадки его взгляд наткнулся на маленькую девочку, стоявшую, надув щеки и скрестив ручки на груди.

Чху Рён, его единственная дочь, которой в этом году исполнилось девять лет.

Ребенок, появившийся на свет на склоне его лет, чья мать скончалась в тяжелых родах.

«А ведь верно... Я же обещал сегодня сводить ее на ярмарку и купить сладостей».

Судя по обиженно надутым губкам, девочка разозлилась из-за того, что отец затянул урок, отвечая на вопросы учеников.

— Что ж, на сегодня закончим. Время обеда.

— Спасибо, учитель!

Торопливо сложив свитки, ребятишки высыпали из беседки, а Чху Рён со всех ног бросилась к отцу, будто только этого и ждала:

— Папа!

— Да, милая.

— Я так долго тебя ждала!

— Ха-ха, прости, сокровище мое.

Чху Хён До повернул голову к стоявшей неподалеку служанке, и та с улыбкой покачала головой. Было ясно: малышка выбежала во двор, даже не умывшись после сна. Впрочем, сколько терпения может быть у ребенка? Для нее четверть часа тянулись как целый год.

— Отец виноват, заставил тебя ждать. Ну что, пойдем собираться?

— Опять собираться?! Пойдем прямо так!

— Прямо так? А обедать?

— На улице купим карамельных петушков и поедим!

— ...

Чху Хён До с укоризной посмотрел на дочь. Заменять обед сладостями?

Однако, видя нетерпение в ее круглых блестящих глазенках, отказать было выше его сил. Да и к чему долгие сборы? Деревня Усимбо находилась прямо за воротами, и все ее жители были для них словно родная семья.

— Ох, горе ты мое. Ладно, идем.

— Только чур не бросать меня одну, когда опять начнешь со всеми здороваться! Договорились?

— Договорились, договорились.

Чху Хён До сделал вид, будто не в силах противостоять крохотной ручке, тянувшей его за рукав, и поднялся на ноги.

— Сун Хва.

— Слушаю, господин.

— Прибери книги, пожалуйста.

— Конечно, господин.

Служанка тихо вздохнула и ласково улыбнулась.

— Ну что, доченька, идем?

— Да! Понеси меня на шее! На шее!

— Барышня! Лицо господина старосты... — попыталась вмешаться служанка, но Чху Хён До остановил ее взмахом руки и присел перед дочерью:

— Залезай.

— Ура!

— Ох, господин, разбалуете вы ее... Что потом муж делать будет?

— А я никогда замуж не пойду!

Она была еще совсем ребенком. Домашние часто ворчали, что из-за потакания отца девочка вырастет своенравной, но если дочь счастлива, о чем еще может мечтать отец?

Усевшись на плечи Чху Хён До, Чху Рён приложила пальчики к нижним векам и озорно показала Сун Хва язык.

— Я скоро вернусь!

Когда Чху Хён До двинулся к воротам, трое стражников усадьбы, дежуривших неподалеку, неторопливо пошли следом.

Но стоило им приблизиться к выходу, весело болтая, как внезапный леденящий крик выплеснулся ушатом ледяной воды на мирную атмосферу усадьбы.

— А-а-а-а!

— Пощадите!..

Вопли раздавались один за другим.

— ...?

На лице Чху Хён До отразилось недоумение. Что происходит?

Усимбо всегда была тихой, сонной деревней. Разбойники обходили ее стороной, ведь поживиться здесь было нечем, а самым крупным происшествием за долгие годы считалась разве что пьяная потасовка у кабака.

Но эти крики... Они были полны смертного ужаса.

Почуяв неладное, Чху Хён До торопливо ссадил дочь на землю. Один из стражников тут же сорвался с места и бросился к воротам, чтобы разузнать обстановку.

Спустя мгновение...

Хрясь! БУМ!

Тяжелый деревянный засов, запиравший створки ворот, разлетелся в щепки, и тело стражника с чудовищной силой влетело обратно во двор.

— Кх-х... гр-р-р...

— Чжун Дон?!

Живот мужчины был вспорот, и хлынувшая вместе с внутренностями кровь залила каменные плиты двора.

— Ха-ха-ха...

Не дав опомниться свидетелям расправы, виновник кошмара неспешной поступью перешагнул через порог.

Это была женщина.

В ее опущенной руке покачивался окровавленный клинок. Она тяжело дышала, обливаясь потом от усталости.

Ее нос был расплющен и свернут набок чудовищным ударом, превращая лицо в уродливую маску, однако она даже не пыталась скрыть его под платком.

Средь бела дня, под лучами яркого солнца, она явилась в дом старосты деревни Усимбо. И совершив зверское убийство средь ясного дня, скалилась, словно вырвавшийся из преисподней демон.

— Ты кто такая?!

Оставшиеся стражники заслонили собой Чху Хён До и прижавшуюся к нему Чху Рён. Обнажив мечи, они в ужасе уставились на незваную гостью.

— Фух...

Женщина остановилась, перевела дыхание, утерла пот рукавом и, вздернув подбородок, окинула присутствующих презрительным взглядом из-под полуопущенных век:

— Какая удача. Я успела вовремя.

— ...?

Вовремя? Для чего?

В этот момент через каменную ограду усадьбы посыпались темные тени.

Больше полусотни вооруженных людей в темных одеждах заполонили двор и облепили крыши павильонов.

— Боги милосердные!..

Чху Хён До в ужасе огляделся. Стражники, прикрывавшие его, попятились, сжимая дрожащие рукояти мечей. Единственное, на что у них хватило мужества — не выронить оружие из трясущихся рук.

— Ч-что вам нужно?!

Женщина, окончательно восстановив дыхание, беззаботно рассмеялась:

— Забавно. Но вам не кажется, что вокруг стало слишком тихо?

— ...?!

И только сейчас Чху Хён До осознал: истошные крики снаружи затихли. На улице стоял день, но над деревней повисла мертвая тишина, словно наступила глухая полночь.

— Можете перерезать их всех, — равнодушно бросила женщина своим бойцам. — Всех до единого. И тех, кто остался снаружи, тоже.

— Вы... вы убили жителей деревни?! — Чху Хён До вытаращил глаза от неописуемого ужаса. — Что вы творите, изверги?!

— Разве сам не видишь?

— ...

— Впрочем, ты все равно сдохнешь. Мне нужна только она.

Она указала острием клинка на маленькую Чху Рён.

Староста заслонил дочь спиной. Почему их целью стала его дочь? Он не богач, не важный сановник. Всего лишь учитель в захолустной деревушке!

Но размышлять было некогда — разум Чху Хён До затмила единственная мысль: защитить своего ребенка любой ценой.

— Неужели вы не страшитесь законов империи?! Творить такое средь бела дня...

— Законов? Плевать я хотела на законы страны, которая совсем скоро рухнет в прах.

— Рухнет?..

Чху Хён До ошарашенно пробормотал эти слова, но женщина даже не удостоила его ответом.

— Вообще-то, мне доставило бы огромное удовольствие резать вас по одному и наслаждаться вашими муками, — с леденящей жестокостью произнесла она.

Женщина небрежно взмахнула рукой, и несколько головорезов шагнули к Чху Хён До и его дочери.

— А-а-а-а!

Не выдержав чудовищного давления, стражники усадьбы бросили мечи и в панике кинулись наутек.

Вжих! Вжих!

Короткие взмахи клинков — и брызнувшая кровь расчертила воздух, словно алые шелковые ленты.

Нападавшие изначально не собирались оставлять свидетелей в живых. Даже муравью не суждено было уползти из этого двора.

Шлеп. Шлеп.

Беглецы не успели сделать и пяти шагов: их безжизненные тела тяжело рухнули на камни.

Во всем дворе остались лишь беззащитный учитель и его маленькая дочь.

Превозмогая леденящий ужас, Чху Хён До наклонился и подобрал клинок, выроненный стражником. Его руки ходили ходуном от страха, но отступить он не мог.

Какая бессмыслица.

Законы Поднебесной оказались настолько бессильны, что нелюди, ценящие человеческую жизнь дешевле мухи, средь бела дня вырезали целую деревню. А он, слабый книжный червь, не имел никакой силы, чтобы защитить самое дорогое, что у него было.

Стиснув зубы до скрежета, Чху Хён До перехватил рукоять обеими руками.

— Какая слезливая родительская любовь, — женщина презрительно усмехнулась. — Было бы забавно посмотреть, как ты истошно воешь, глядя на то, что мы сделаем с твоей дочуркой... Но у меня нет времени из-за одного проклятого ублюдка. Так что сдохни быстро.

Женщина поморщилась от боли в переломанном носу, и головорезы ускорили шаг.

«Небеса!.. В чем мой грех, за что вы караете меня?! Ответьте мне, умоляю!..»

Чху Хён До мысленно взвыл от отчаяния и неумело махнул мечом перед собой.

Разбойники лишь глумливо ухмыльнулись, глядя, как дрожащий старик рубит пустой воздух...

Но Небеса ответили на его отчаянную мольбу.

Хрусь! БУМ!

Движение во дворе мгновенно замерло. Все головы, словно по команде, повернулись к воротам.

— Эй... Этот проклятый ублюдок — это ты обо мне, что ли?

— ...?

В разбитый проем ворот неспешно вошел молодой человек в черных одеждах. Одной рукой он небрежно волочил за волосы окровавленного головореза, очевидно принадлежавшего к свите женщины, а на другое плечо небрежно закинул обнаженный меч.

— Ты... кто еще такой?!

Лицо женщины побелело от шока, а на губах вошедшего заиграла недобрая усмешка:

— О как. Знакомая рожа.

— ...

— А я-то думаю, что за мерзкий осадок на душе остался...

Чжинму с глубоким вздохом отшвырнул полуживого головореза в сторону.

— Эх, надо было прийти чуточку раньше.

Сплюнув ругательство, Чжинму медленно поднял взгляд и оглядел замерший двор.

Никто не посмел пошевелиться.

И дело было вовсе не в его наглой невозмутимости. В воздухе повисло такое сокрушительное, удушающее давление, что у присутствующих перехватило дыхание. Колоссальная аура Чжинму тяжелой плитой накрыла все поместье.

— Позволь задать тебе пару вопросов, — Чжинму криво улыбнулся, но от этой улыбки веяло могильным холодом. — Ты ведь тоже из «Дворца»?

Женщина едва заметно вздрогнула, не в силах скрыть растерянность от внезапного и бьющего в самую точку вопроса.

Впрочем, ее молчание сказало куда больше любых слов.

Шурх.

Когда Чжинму небрежно извлек из-за пазухи красный конверт, в глазах женщины вспыхнуло яростное пламя:

— Ты, ублюдок!..

Чжинму лишь тихо рассмеялся:

— Что, только сейчас признала? А я на твой расквашенный нос уже битую минуту любуюсь.

Он весело хмыкнул, а веки женщины задергались от бессильной злобы.

Красное письмо. Донесение, в котором она сообщала главе Торговой гильдии Шаньси о том, что почти настигла цель, и отчитывалась о текущих действиях.

Но прошлой ночью, когда она отослала охрану и собиралась переодеться, на нее напал этот монстр!

— Если ты из «Дворца», — продолжил Чжинму, — значит ли это, что и глава купеческой гильдии Шаньси из ваших шестерок?

Брови женщины сошлись на переносице, образуя глубокую складку.

— Похоже, я угадал. Но почему вы, выродки, каждый раз творите одно и то же?

— ...?

— Издеваться над беспомощными — ваше тайное хобби, что ли?

— ...

— Впрочем, плевать. Чего я вообще с вами рассусоливаю?

Чжинму махнул рукой, и улыбка мгновенно стерлась с его лица.

Он медленно вскинул голову. Глаза сверкнули опасным блеском, а тонкие губы разомкнулись, чеканя каждое слово, словно вынося смертный приговор:

— Как бы там ни было... вы вторглись на мою землю и посмели нарушить мои правила.

Внешнее спокойствие на его лице сменилось всепоглощающей жаждой убийства, закружившейся вокруг него яростным вихрем.

Его темные глаза замерцали холодным блеском обсидиана, а вырвавшаяся из тела энергия черным туманом расползлась во все стороны, заполняя двор дыханием смерти.