Двери распахнулись медленно, тяжело, будто не открывались целую вечность. В первую секунду мне даже показалось, что я услышал не скрип петель, а какой-то низкий, протяжный стон — словно сам храм не слишком-то хотел выпускать наружу то, что скрывал у себя внутри. По краям арки вспыхнули огни: сначала один, потом второй, потом сразу целая цепочка тускло-алых ламп, и свет побежал вверх по камню, высвечивая древние узоры, вырезанные над входом.

Даже воздух изменился

До этого на площади стоял обычный фестивальный шум: смех, споры, звон посуды, чьи-то выкрики, музыка из дальних переулков, треск механизмов, шорох шагов по камню. Но стоило дверям раскрыться, как всё это будто втянуло внутрь невидимой воронкой. Люди не замолкли мгновенно — нет, тишина нарастала волнами, — но через пару секунд площадь уже стояла почти неподвижная, настороженная, внимательная.

Даже Чейз — Чейз, мать его, — наконец заткнулся.

А это уже само по себе было событием почти сверхъестественным.

Шёл второй день фестиваля, и именно сегодня должно было начаться главное действо — открытие таинства Первой двери. Вокруг этого момента последние недели строились слухи, сплетни, ставки, идиотские теории и ещё более идиотские обещания. Кто-то уверял, что в этот раз таинство покажет воспоминания древних правителей. Кто-то клялся, что можно будет услышать секреты живых людей. Кто-то вообще рассказывал, будто за Первой дверью хранится нечто, что способно вывернуть наружу самую суть человека — всё, что он прячет даже от самого себя.

Я, конечно, не верил почти ни во что из этого.

Но смотреть всё равно было интересно.

Я уставился на только что открывшийся проход. Изнутри храма не вырвался ни свет, ни дым, ни театральная вспышка — только густая темнота, бархатная, плотная, как чернила. И уже из этой темноты шагнул человек.

На нём был фиолетово-чёрный костюм, безупречно строгий и настолько идеально сидящий, что казался не одеждой, а второй кожей. Матовая ткань на рукавах поглощала свет, а более гладкие вставки на груди и плечах, наоборот, мягко поблёскивали в свете ламп. Высокий воротник закрывал шею почти до подбородка, делая силуэт вытянутым, чужим, почти нечеловеческим. Лицо скрывала маска — не вычурная, не карнавальная, а лаконичная, тёмная, с резкими линиями и едва заметным металлическим отливом. Она не обезличивала его, а, наоборот, делала присутствие ещё более ощутимым.

Было в нём что-то очень неприятное и очень притягательное одновременно.

Из тех людей, которые заходят в комнату — и ты сразу понимаешь: сейчас либо начнётся что-то важное, либо кто-то умрёт. Возможно, и то и другое.

Он шёл медленно, уверенно. Не как артист, выходящий на сцену, а как человек, который и есть сама сцена, сам ритуал, сам центр происходящего. Толпа расступалась перед ним не потому, что её просили, а потому, что иначе почему-то не получалось. Его шаги были почти не слышны, но я всё равно почему-то считал каждый.

Вокруг центральной площадки уже сияли магические и механические конструкции, которые до этого терялись в общем праздничном хаосе, а теперь словно проснулись. Вдоль ограждений тянулись фонари на тонких латунных ножках; внутри стеклянных колб вместо обычного пламени медленно кружились голубоватые искры, сталкиваясь и распадаясь на более мелкие огни. Между столбами висели гирлянды из кристаллов, чеканных пластин и крошечных зеркал — они тихо звенели от ветра, будто перешёптывались на своём языке. Каменные плиты под ногами были исписаны лунными символами, и некоторые из них едва заметно светились багровым изнутри, словно под землёй тлел скрытый жар.

В самом центре круга горел огонь.

Странный огонь. Тёмно-алый, густой, почти вязкий на вид — словно в костёр подмешали жидкий рубин или кровь, которую научили светиться. Он не трещал и не метался, как обычное пламя. Не плясал от ветра. Он будто дышал: расширялся, сжимался, наклонялся в одну сторону, потом в другую, как живое существо, прислушивающееся к людям вокруг.

Честно говоря, пламя мне не нравилось.

Когда мужчина дошёл до середины отгороженного круга, он остановился. Его фигура на мгновение замерла между алым светом снизу и холодным серебром лун сверху. Потом он чуть поднял голову и заговорил.

Голос у него оказался глубоким, сухим, с хрипловатым отзвуком — как если бы старая бумага вдруг обрела дар речи.

— Дамы и господа… приветствую вас на пятилетнем фестивале Таинства восьми лун.

Площадь слушала так тихо, что я слышал, как где-то позади кто-то нервно сминает в руке бумажный стакан.

— Пять лет назад, — продолжил он, — здесь впервые прозвучали голоса прошлого. Пять лет назад небеса приоткрыли то, что смертным видеть не положено. Пять лет назад мы впервые осознали: память — не убежище, а дверь. И каждая дверь однажды открывается.

По толпе пробежал едва уловимый шорох.

— Сегодня, под светом восьми лун, мы вновь обратим взор к тайнам, скрытым за лицами, именами, клятвами и улыбками. Да узрим же мы не только загадки окружающих нас миров, но и собственные пороки. Да услышит каждый то, чего не хотел бы знать. Да увидит то, от чего предпочёл бы отвернуться. Ибо таинство не судит, не утешает и не лжёт.

Он сделал паузу.

Казалось, даже фонари перестали потрескивать.

— Таинство объявляется открытым.

В ту же секунду где-то наверху, над храмом, пробили часы.

Первый удар прокатился по площади глухо и тяжело. Потом второй.

Ровно два.

Звон пошёл кругами, ударился о фасады домов, взлетел по черепичным крышам, рассыпался в переулках и снова вернулся эхом. И сразу после этого свет Красной луны хлынул вниз.

Не мягко. Не красиво. Почти насильно.

Он разрезал ночной воздух узким прямым столбом и обрушился прямо в центр круга, туда, где стоял человек в маске. Алое сияние разлилось по плитам, высвечивая начертанные на них знаки. Символы вспыхнули все разом, будто кто-то на мгновение раскалил их изнутри. Красный свет пополз по камню, по перилам, по краям чёрного пламени, по складкам одежды стоявшего в круге человека.

На короткое, жуткое мгновение вся площадь стала похожа на раскрытую рану.

А потом он исчез.

Никакой вспышки.

Никакого дыма.

Никакого эффектного финта с плащом и театральным разворотом.

Просто секунду назад он был — и секунду спустя его уже не было.

В круге остался только алый свет, глухо пульсирующие символы и огонь, который на мгновение вытянулся вверх, будто проводил исчезнувшего.

Толпа замерла.

Тишина стала такой плотной, что я буквально ощущал её кожей. Кто-то втянул воздух, кто-то ахнул, кто-то, наоборот, перестал дышать. Я поймал себя на том, что тоже застыл, как идиот, уставившись в пустое место, где ещё недавно стоял этот тип.

Честно? Даже у меня по спине прошёл холодок.

Потом где-то справа раздался восторженный, совершенно неуместный голос:

— Вааа, вот это было круто! Я уже не могу дождаться, узнаю ли сегодня чей-нибудь секретик!

Толпа дрогнула, и напряжение сразу пошло трещинами. Люди зашевелились, заговорили, снова начали дышать.

— Ты видела того мужика в маске? — тут же отозвался рядом женский голос. — Он же просто краш. Лица не видно, а харизма такая, что я бы ему душу продала.

— Тебе лишь бы душу кому-нибудь продать, — фыркнула её подруга.

— Ну а что, если стильно?

Я невольно хмыкнул.

Праздничная площадь очень быстро вернулась к привычному состоянию: кто-то обсуждал речь, кто-то спорил о значении ритуала, кто-то уже побежал к лавкам, будто только что не стоял с вытаращенными глазами перед мистическим исчезновением человека под лучом Красной луны.

Ну а я, естественно, не стал терять время.

Пока все были заняты открытием фестиваля и коллективным восхищением мужиком в маске, я лениво скользнул взглядом по толпе в поисках чего-нибудь более интересного лично для меня. И довольно быстро нашёл.

Немного в стороне, возле одной из металлических оград, стояла девушка с синими волосами. Не кричаще-синими, как у уличных фриков, а глубокими, холодными, почти стальными; под светом фонарей они отдавали серебром. Несколько длинных прядей падали ей на лицо, но, судя по выражению, её это совершенно не волновало. Она смотрела в телефон с таким холодным раздражением, будто фестиваль, толпа, таинство и вообще существование человечества происходили назло лично ей.

Разумеется, я решил подойти.

Во-первых, она реально была красивой.

Во-вторых, стояла одна.

В-третьих… ну, не мог же я просто пройти мимо.

Я поправил куртку, быстро провёл рукой по волосам, принял выражение лица «обаятельный, но ненавязчивый» и направился к ней.

— Привет, скучаешь? — сказал я самым дружелюбным голосом, на который вообще был способен. — Не хочешь составить мне компанию сегодня? Просто пройтись по фестивалю, посмотреть, что интересного. Без обязательств, без странностей, всё культурно.

Она медленно подняла глаза от телефона.

Посмотрела на меня.

Потом — сверху вниз.

Потом снова в глаза.

В этом взгляде было столько ледяного презрения, что я почти физически почувствовал, как у меня где-то внутри умирает маленькая надежда.

— С павлинами не общаюсь, — ровно ответила она. — Свободен.

Я моргнул.

На секунду даже не нашёлся, что сказать.

Нет, меня отшивали и раньше. Я был красив, но, как показывает практика, не всем хватает вкуса это оценить. Но тут формулировка ударила особенно прицельно.

Павлин.

Серьёзно?

Я тяжело вздохнул и мысленно выругался.

«Чёрт. Почему всякий раз, когда мне кто-то реально нравится внешне, всё заканчивается вот так? Закон подлости? Проклятие? Неправильная фаза луны?»

Она уже снова уткнулась в телефон, совершенно ясно давая понять, что диалог окончен, моё существование несущественно, а шансы на успех умерли ещё до того, как я открыл рот.

Я постоял ещё секунду, сохраняя лицо.

Потом очень аккуратно, будто поправляю складку на её куртке, сунул карточку со своими контактами в карман и отступил.

На случай, если она вдруг прозреет.

Или хотя бы напьётся к вечеру.

С чувством попранного достоинства я вернулся к Дориану и Чейзу. Эти двое, конечно же, не могли просто стоять спокойно. Они уже вяло, но упорно спорили о чём-то своём: Чейз жрал какие-то засахаренные орехи, а Дориан смотрел поверх чужих голов с выражением почти религиозного экстаза, будто чувствовал приближение драгоценной лавки с редкостями.

Чейз заметил меня первым. Его лицо тут же расплылось в той мерзкой ухмылке, которая у него всегда появлялась, когда он чуял возможность поиздеваться.

— О боже, — протянул он. — Наш неудавшийся купидон вернулся. Ну что, опять не удалось ни с кем замутить?

— Ой, да иди ты нахуй, — прорычал я.

— Значит, точно не удалось, — довольно заключил он и закинул в рот ещё горсть орехов.

— Так мы сегодня пойдём на ярмарку или нет? — раздражённо вмешался Дориан, словно всё остальное вообще не имело значения. — Там вообще-то могут продаваться редкие коллекции магических камней! И если мы сейчас не поторопимся, лучшие экземпляры разберут в первые же часы.

— Хорошие магические камни продаются на аукционах, придурок, — отрезал я. — На рынке одна шмаль, стекляшки и дешёвые подделки для восторженных дебилов.

— Нельзя отрицать вероятность того, что среди подделок окажется нечто стоящее! — тут же возразил он с таким жаром, будто защищал научную диссертацию. — Кроме того, иногда ценность артефакта определяется не происхождением, а свойствами!

— А иногда ценность хлама определяется тем, сколько идиотов готовы за него переплатить, — сказал я.

— Ребят, а когда мы есть будем? — вклинился Чейз.

— Если ты не понял, тебя никто не спрашивал, даун, — буркнул я.

— Эй, за себя говори, — фыркнул он. — Элиас, если честно, из нашей тройки ты самый отбитый.

- Неправда, - сказал Дориан отсутствующим тоном. - Самый отбитый - это тот торговец, который в прошлом году пытался впарить мне осколок обычной зелёной бутылки под видом фрагмента фейского резонатора.

— И ты ведь почти купил, напомнил ему я.

— Потому что он уверенно врал!

— Камушки.. камушки.. трагично простонал он, уже явно не слушая нас.

Так или иначе, на ярмарку мы все же попёрлись.