Мы спустились по лестнице «Гранд-Кракова» в тишине.

Лия идёт первой, и это на неё не похоже. Обычно она крутится где-то рядом, прижимается, обвивает хвостом, щебечет — но сейчас она молчит и смотрит прямо перед собой. Её уши прижаты к голове, хвост безвольно волочится по ступеням, и вся она выглядит как побитый котёнок. Никакого «мяу», никакого «я пушистый котёнок с лисьим хвостом». Просто тишина. Это напрягает меня больше, чем любые её выходки.

Кира идёт сзади. Она крепко сжимает саквояж обеими руками и старается держаться как можно ближе ко мне. Её лицо спокойно, но я вижу, как напряжены её плечи, как побелели костяшки на ручке саквояжа. Она сканирует коридор взглядом — каждый угол, каждую тень, каждую встречную горничную.

Интересно, она вообще когда-нибудь расслабляется?

В вестибюле нас встретили взглядами. Постояльцы замерли на полуслове. Официанты и горничные застыли с подносами. Портье за стойкой регистрации открыл рот и забыл его закрыть. Неужели они все вспомнили тот завтрак? Хотя нет, не думаю, я на себя сама не похожа, а Киры и Лии тогда тут не было. В любом случае, три девочки, из которых чистокровная только одна, спустились я по парадной лестнице в сопровождении личной охраны Архимага. Это не просто зрелище — это событие, достойное утренней газеты.

Швейцар, что когда-то не пускал меня в этот чёртов отель, потому что я выглядела как бродяжка, теперь распахнул передо мной дверь. Огромный, накачанный тигр в ливрее с золотыми галунами поклонился так низко, что его нос едва не касается колен — это именно то, чего не хватало моему тонкому душевному состоянию.

Я вижу, как дрожат его руки, как блестит испарина на лбу. Он помнит меня. Он узнал. И теперь он в ужасе.

Хах, боишься, что я нажалуюсь Архимагу да?

Я прошла мимо, не сказав ни слова. Мне плевать на него. Сейчас я думаю о другом.

Лия на мгновение потянулась к моей руке — её пальцы коснулись моего запястья, холодные и влажные, но она тут же отдёрнула ладонь, заметив взгляд одного из охранников-быков. Он не смотрит на неё враждебно. Просто смотрит. Но этого достаточно. Лия отступила на полшага и ещё сильнее вжала голову в плечи. Её хвост теперь просто висит, как мокрая верёвка.

Разумеется, я сама её взяла за руку, чтобы она не боялась. Она дрогнула, попыталась отдёрнуть руку, но я настойчива. Ни за что не дам моей лисичке-сестричке нервничать. Кира, заметив это, взяла меня за другую руку.

— Ты дрожишь. Успокойся. Он не сделает нам ничего плохого, — произносит она ровным голосом.

Я не ответила. Я не дрожу. Я бессмертна. Я убивала и умирала. Я не буду трястись перед собственным учителем.

Мы прошли в распахнутые двери.

На улице ярко — ноябрьское солнце режет глаза после полумрака вестибюля. Я прищурилась, прикрывая лицо ладонью, и увидела перед собой кортеж. Три машины охраны, чёрные, блестящие, с гербами Триумвирата на дверцах. И в центре — паромобиль Архимага. Огромный, чёрный, с серебряной отделкой по бортам, он стоит у тротуара, как прирученный зверь, и от него пахнет паром, машинным маслом и чем-то неуловимо дорогим.

Войцех уже внутри. Я его видно через открытую дверцу: сидит на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и лениво листает какие-то бумаги. Рядом с ним — подушка и аккуратно сложенный плед.

Серьёзно? Ну, он и вправду вообще всегда спит.

Охранник открыл дверцу. Я забралась первой. Салон просторный, обитый тёмной кожей, с деревянными вставками. Сиденья мягкие, как облако, и моё тело, привыкшее к жёстким стульям и кроватям с панцирной сеткой, медленно утонуло в этом комфорте. Кира села рядом, выпрямив спину и сжав саквояж на коленях. Лия прижалась к моему боку и постаралась занять как можно меньше места. Её хвост безвольно лёг на сиденье, уши прижались к голове и утонули в причёске.

Я встретила взгляд Войцеха напротив. Он поднял глаза от бумаг, окинул нашу троицу взглядом и усмехнулся.

— Юная леди Мила и её... сёстры, — произнёс он, растягивая слова. — Располагайтесь. Подушка одна, так что если хотите спать — советую драться за неё заранее.

— Мы не будем спать, — ответила я ровным голосом.

— Отказываете тебе в удовольствии, юная леди. Спать с... сёстрами куда удобнее на подушке и под пледом. Или же, вы предпочитаете открытость?

Тц, старый извращенец опять за своё.

Войцех, игнорируя мои мысленные возмущения, постучал по перегородке, отделявшей салон от водителя. Кортеж тронулся.

За окнами проплывает Краков — серый, холодный, ноябрьский, а я смотрю на проплывающие мимо улицы и чувствую... А что я чувствую? Страх, стыд, ненависть, горечь? Не знаю. Мы едем к Марии. К Якубу. К тем, кого я не смогла спасти.

Мария, Якуб... простите меня. Я вернулась слишком поздно и не так, как вы хотели.

Из передней машины, даже сквозь закрытые стёкла, доносится мощный, вибрирующий бас охранников-быков. Они что-то громко обсуждают, перебивая друг друга, и их голоса гудят, как два паровых котла на пределе мощности.

Войцех закатил глаза.

— Моя личная гвардия. Отборные интеллектуалы, как вы можете слышать. Обсуждают, кажется, сравнительные достоинства пива и эля.

Я не ответила. Я посмотрела на него, на то, как он небрежно откинулся на спинку сиденья, как лениво листал свои бумаги, как постукивал пальцами по подлокотнику. В салоне пахнет дорогим табаком, чем-то сладким и чем-то ещё. Может, воском. Может, кожей. Может, властью.

Первые несколько минут прошли в молчании. Войцех не торопился начинать разговор — он ждал, пока я освоюсь. Или, может, ему просто лень — кто знает?

А потом он вдруг привстал, наклонился и опустил спинку одного из кожаных сидений. Под ней обнаружился шкафчик с чайным сервизом и несколькими бутылками. Войцех взял фарфоровую чашечку с золотым ободком и насыпал в неё заварку и подошёл к стенке. Открутил какой-то краник, и оттуда с тихим шипением полился кипяток.

Он делает себе чай. В паромобиле. Из встроенного крана с кипятком. Я тоже так хочу.

Нет, серьёзно. Всё, решено! Расскажу об этом Юлии, и она заставит Казика купить паромобиль с функцией чайника.

Войцех заметил мой взгляд и приподнял бровку.

— Чай. Будете?

Я молча кивнула. Он налил вторую чашку и протянул мне. Никакой издёвки. Никакой заботы. Просто констатация факта: тут все любят чай.

Домбровские пускай сами там давятся своим кофе. Нормальные зверолюди пьют чай.

Я взяла чашку обеими ладонями. Горячая.

Войцех отпил из своей чашки и лениво произнёс:

— Итак, юная леди. Вы, я вижу, не теряли времени даром... А я-то думал, вы будете скучать по дворцовой жизни. Оказывается, вы прекрасно устроились. Впрочем, я не удивлён — у вас всегда был талант оказываться в центре событий.

Ты понятия не имеешь, через что я прошла. Ты сидел в своём кабинете и спал головой на столе, пока мы бежали в нищите. Пока Мария и Якуб...

Я заставила себя выдохнуть. Сжала чашку чуть крепче и ответила сдержанно:

— Многое изменилось.

— О, не сомневаюсь. — Он сделал ещё глоток. — Но я, признаться, рад, что вы живы...

Он замолчал на полуслове. В салоне вновь повисла тяжёлая тишина. Кира сидит с прямой спиной и сверлит Войцеха взглядом. А я смотрю на него и чувствую, как внутри закипает ярость.

— Каково это — служить Триумвирату? — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановиться. — Вы же были учителем Марии! Вы были частью дворца! Вы предали Короля и Королеву, и убили их!

Войцех посмотрел на меня долгим взглядом. Потом отставил чашку и откинулся на спинку сиденья.

— Юная леди, вы же были в тот день в тронном зале. — Он покачал головой. — Вы своими глазами видели, кто убил Георга и Беатрису. Что до «предательства»... Что ж, Король не мог вести Королевство должным образом, поэтому это сделали мы. Ничего личного.

— Ничего личного? — Я чувствовала, как внутри закипает ярость. — Вы просто... узурпировали власть?

— Я выбрал дело, которому могу быть полезен. — Он пожал плечами. — И, между прочим, Триумвират сделал для Королевства немало хорошего. Вы, юная леди, может быть, этого не замечаете, но факты — упрямая вещь.

Он начал загибать пальцы.

— Мы отменили крепостное право. Миллионы зверолюдей перестали быть чьей-то собственностью. Они свободны.

Свободны умирать с голоду на обочинах или трудиться на тех же самых землевладельцев, что и раньше.

— Мы национализировали заводы и земли, которые веками принадлежали кучке аристократов. Теперь они служат государству. Налоги идут на армию, на дороги, на больницы.

Кто-то живёт на целом этаже самой дорогой гостиницы в городе и катается на паромобиле с чайником.

— Мы вычистили коррумпированных чиновников. Те, кто воровал из казны, отправились на каторгу. Аппарат стал работать эффективнее.

Вы просто заменили одних воров другими. Теми, кто лоялен лично Станиславу.

— Мы разгромили Гильдию Воров. Виктория мертва, её сеть уничтожена. Работорговля, похищения — всё это под корень.

А Зденек теперь добропорядочный гражданин? А от того, что Гильдия переименовалась в частные охранные предприятия, их сотрудников просто простили?

— Мы восстановили армию и полицию. На улицах снова порядок. Граждане могут не бояться, что их зарежут в подворотне.

Киру чуть не изнасиловали в подворотне... Ладно, ладно! Тут согласна, полиция в последнюю секунду успела прийти на помощь.

Войцех остановил перечисление и взглянул на меня. Я молчу, сжав челюсти. Он видит, что я не согласна. Но он не давит.

— Вы можете сколько угодно фыркать про себя, юная леди. Но факт остаётся фактом: до нас была анархия и загнивающая монархия. Сейчас — пусть несовершенный, но порядок.

Опять повисла пауза. Войцех посмотрел в окно на проплывающие мимо дома с облупленной штукатуркой и голыми ветвями деревьев у подъездов. Потом перевёл взгляд на меня.

— Впрочем, моя основная работа — не в этом. Вся эта бюрократия, национализация, борьба с коррупцией — это... побочные эффекты. Моя истинная задача гораздо важнее.

Я насторожилась.

— Какая?

— Я ищу то, что, как все считают, не существует. — Он понизил голос, и его обычная ленивая интонация исчезла. — Я ищу... скажем так, источник одной древней угрозы. Той, что когда-то почти уничтожила цивилизацию.

О, прекрасно. Ещё одна очередная опасная тайна, с которой я случайно столкнусь, гуляя по улице через пару месяцев. Жду не дождусь.

— И как успехи? — спросила я осторожно.

— Пока никак. — Войцех потёр переносицу. — Я перерыл пол-Академии, пол-Королевства... И ничего. Но есть одна зацепка... — Он замолчал. — Впрочем, это не для ваших ушей, юная леди. Скажем так: я очень надеюсь, что мои подозрения не подтвердятся.

Не знаю, что там это за угроза, но меня чуть не разобрало на кубики в сломанной эфиросфере, когда люстра сделала из меня лепёшку. Думаю, это важнее.

Лия, кстати, всё это время ластится. Распушила хвост, хлопает ресницами, подставляет уши и в целом ведёт себя как «я — милая лисичка, погладьте меня».

Её хвост то и дело скользил по сиденью, распространяя волны лавандового запаха, а сама она тихо, почти беззвучно мурлыкает.

Войцех заметил. Он повернулся к Лии, приподнял бровку и усмехнулся.

— Юная леди, боюсь, алломон на меня не действует. Волки не восприимчивы. Однако я ценю старания.

Лия замерла на мгновение. Её уши дрогнули, хвост замер на полувзмахе. А потом она просияла ангельской улыбкой.

— Я не поэтому! — пропищала она. — Я просто пушистая! Меня все гладят! Это не феромон, это я!

Войцех хмыкнул и — о чудо — всё-таки погладил её по ушам. Медленно, почти рассеянно, как гладят кошку, которая сама запрыгнула на колени.

Лия аж расцвела. Её хвост снова завилял, а уши встали торчком.

Ну вот. Даже Архимаг не устоял. Лия — оружие массового поражения. Если бы она захотела, она могла бы завоевать мир. Просто ходила бы от одного правителя к другому и подставляла уши.

Дальше мы ехали молча. Войцех продолжал рассеянно гладить Лию по ушам, и она млела, прикрыв глаза. Кира...

Кира налила себе чай из того самого краника. Без спроса. Просто встала, взяла чашку, открыла краник, налила кипятку, насыпала заварки и села обратно с таким невозмутимым видом, будто делала это каждый день. Войцех проводил её взглядом, но ничего не сказал.

Кира — единственный зверочеловек в этом королевстве, который может украсть чай у Архимага и заставить его чувствовать себя неловко из-за этого.

Я молчала. Смотрела в окно. Мы выехали за город.

Паромобиль катил по ухабистой дороге, и за окнами проплывали голые деревья, покосившиеся заборы, заросшие сорняками поля...

Я узнавала эти места — тот самый поворот, ту самую старую липу у дороги, тот самый покосившийся указатель. Сердце начало биться чаще.

Кортеж замедлился. За окном показались знакомые очертания — тот самый загородный дом. Мой дом. Вернее, дом, где всё закончилось. Где я нашла их. Где прочитала надпись на стене.

Дом выглядит ещё более заброшенным, чем раньше. Забор оброс плющом, тот оплёл решётки, пробрался между прутьями и теперь свисает тяжёлыми, мёртвыми плетями. Сад зарос. Трава на лужайке пожухла и полегла, и среди неё торчат голые кусты — шиповник, кажется. Или что-то, что когда-то было шиповником. В доме, судя по всему, последний месяц никого не было. Может, дольше.

Войцех тоже посмотрел в окно. Его лицо стало серьёзным.

— Знаете, юная леди, — тихо сказал он, — Мария заслуживала лучшего. И Якуб. И вы.

Я не ответила. Горло перехватило.

Кортеж остановился. Охранник открыл дверцу. Войцех вышел первым и протянул мне руку. Я приняла её — его пальцы оказались холодными и сжали мою ладонь на мгновение крепче, чем нужно.

— Идёмте. Попрощаемся с ней... — Он посмотрел мне в глаза.

Я вышла из паромобиля, чувствуя, как дрожат ноги. Ветер ударил в лицо — холодный, ноябрьский, пахнущий прелой листвой и сырой землёй. Я не была здесь с тех пор, как нашла их тела. Всё заросло. Могилы всё ещё были там, но теперь их едва можно было разглядеть под слоем жухлой травы и опавших листьев.

Нужно почаще приходить сюда. Приводить могилы в порядок. Они заслужили хотя бы это.

Кира и Лия остались в машине. Я попросила их не ходить со мной. Это личное.

Войцех шёл рядом, но не вторгался в моё пространство. Он остановился в нескольких шагах, давая мне время побыть одной. Я всталн над могилой Марии, опустив голову. Не плачу. Слёз больше нет — я выплакала их всё месяцы назад. Но внутри что-то сжалось в тугой, холодный ком.

Войцех подошёл ближе. Он молчал долго — может быть, минуту, может быть, две. А потом заговорил — тихо, почти шёпотом:

— Я не смог защитить её. Я должен был быть там. Но меня не было. И теперь... теперь я могу только сделать то, что должен.

Он повернулся к охранникам и отдал короткий, сухой приказ:

— Приступайте.

Что?

Я резко разворачиваюсь к нему. Мои глаза расширяются от ярости и непонимания.

— Что?! Вы не можете... Это же могила! Это святое!

Войцех встретмл мой взгляд спокойно, почти устало.

— Юная леди, я понимаю ваши чувства. Правда. Но я должен убедиться. — Его голос становится мягче, но не теряет твёрдости. — Нужно точно знать, действительно ли это наша дорогая Мария. Она, как вам известно, обожает розыгрыши.

Розыгрыши?! Он говорит о розыгрышах, когда речь идёт о теле моей сестры?!

Но я не успела возразить — охранники уже достали лопаты.

Эй! Какого хрена?! Ублюдки, уберите от неё свои руки!

Я подалась вперёд, но один из быков схватил меня. Его ручища сомкнулась на моём плече, как стальной капкан. Держит крепко. Не вырваться.

— Отпустите! — Я рванулась, но он даже не шелохнулся. — Войцех, прекрати это! Это моя сестра! Ты не имеешь права!

Он не ответил. Даже не обернулся. Просто стоит и смотрит, как двое быков работают лопатами с той же эффективностью, с какой трактор копает котлован. Комья земли летят в стороны. Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но бык держит меня, как куклу.

Войцех не отвёл взгляда от могилы. Его лицо осталось спокойным.

Вскоре лопата ударилась о что-то твёрдое. Гроб.

Я замерла. Перестала вырываться. Просто замерла, вцепившись пальцами в рукава собственного плаща, и смотрю. Я не хочу видеть, но не могу отвести взгляд. Я хочу взять и кинуть огненный шар в Войцеха. Или в копателей.

Крышку подняли. Войцех наклонился, всматриваясь. Его лицо не изменилось, но голос, когда он заговорил, прозвучал глухо:

— Браслеты их... но, гм, тела изуродованы... видимо, ещё при жизни. Плюс процесс разложения... Но не бойтесь, юная леди. В столице есть некоторые... способы точно установить личность даже в таком состоянии.

Способы. Какие способы? Магия? Вскрытие? Что ты собираешься с ними делать, старый извращенец?

Он выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то похожее на сочувствие, но оно было глубоко запрятано под слоем профессионализма.

— Если это действительно Мария и Якуб, я перезахороню их в семейном склепе. Думаю, несмотря на всё, она бы хотела быть поближе к матери. — Он сделал паузу. — Если это не её тело... что ж, я дам вам знать.

Я рванулась. С кулаками. С рёвом. Со слезами, которые вдруг хлынули из глаз, хотя я была уверена, что они кончились ещё месяцы назад.

— УБЛЮДКИ! ОТПУСТИТЕ! ЭТО МОЯ СЕСТРА! ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА! ВОЙЦЕХ!..

Бык держит. Я била его по рукам, по груди, пыталась лягнуть — бесполезно. Он как скала. А Войцех развернулся и пошёл обратно к кортежу. Уже у машины он обернулся и добавил — тихо, почти нежно:

— Юная леди. Я знаю, что вы меня сейчас ненавидите. Но я делаю это не из праздного любопытства. Если есть хоть малейший шанс, что она жива... или что её смерть была подстроена... Есть те, кто мог бы это сделать.

Быки погрузили два гроба в паромобили. Тяжёлые, тёмные, с комьями земли на крышках. Охранник повёл меня к паромобилю Войцеха. Я больше не кричала. Не вырывалась. Просто шла, глядя прямо перед собой, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неотвратимо рушится.

Меня буквально затолкали обратно в паромобиль. Бык-охранник, тот самый, что держал меня, пока раскапывали могилу, разжал руку только тогда, когда я оказалась на сиденье. Я дышу тяжело, сжимая кулаки, и чувствую, как внутри всё клокочет от бессильной ярости.

Войцех сел напротив, даже не взглянув на меня. Назвал адрес поместья Домбровских — спокойно, буднично, как будто мы только что не эксгумировали останки моих сестры и брата, и улёгся на свою подушку. Закрыл глаза. Всё. Как будто ничего не случилось.

Он спит. Он правда спит. После того, как раскопал могилу своей же ученицы, он просто лёг и закрыл глаза.

Лия и Кира сели по бокам от меня. Лия прижалась всем телом, обвила хвостом мою ногу и уткнулась носом в моё плечо. Она замолчала. Никаких «мяу», никаких «я тебя согрею». Просто молчит и держит меня. Кира взяла мою руку в свою и сжала так, что побелели костяшки. Её лицо осталось спокойным, но её плечи напряжены. Она тоже в ярости. Просто не показывает.

Я глубоко вздохнула и через силу отхлебнула чаю из чашки, которую до сих пор сжимала в руке. Чай уже остыл.

Я бы с удовольствием немедленно засунула эту чашку Войцеху куда-нибудь в... Куда-нибудь. Но вредить Архимагу прямо на глазах у его мордоворотов? Тут же Кира и Лия. Их просто убьют. Да и остальную семью — они же знают, где поместье Домбровских. Придут, арестуют, казнят. И я снова останусь одна.

Нет. Я уже потеряла Марию и Якуба. Я больше не буду рисковать семьёй только потому, что конкретно я — бессмертная. Они — нет. Кира, Лия, Юлия, Леона, Ян, даже Казик — у них нет моей способности возвращаться. Если их убьют, они не воскреснут. И я этого не переживу.

Я посмотрела на Войцеха. Он лежит на своей подушке, укрывшись пледом, и его дыхание ровное и спокойное. Ни единого признака волнения, стыда или хотя бы неловкости.

Как он умудряется? Как он может просто закрыть глаза и уснуть после того, что сделал? У него вообще ни совести, ни чего там ещё у волков — нет?

Хотя, о чём я думаю. Это же Войцех. Тот самый Войцех, который домогался до Марии на глазах у всего дворца. Который отпускал пошлые шутки про «запах юной леди». Который предал корону и стал одним из узурпаторов. У него никогда не было совести. С чего бы ей вдруг появиться сейчас?

Я сжала чашку так, что фарфор жалобно скрипнул. Кира мягко, но настойчиво разжала мои пальцы и забрала чашку, поставив её в подстаканник.

Мария, Якуб... вы видели это? Видели, что он сделал с вами? Вы лежали там, в земле, целых три месяца, а он пришёл и выкопал вас, как... как... У меня даже слов нет.

Я закрыла глаза. Слёз не было. Только сухая, колючая ярость, которая скреблась где-то под рёбрами и не желала уходить.

Доехали до поместья Домбровских. Войцех проснулся мгновенно, как будто и не спал вовсе, сел, поправил мантию и коротко бросил:

— Выходите.

Нас троих просто высадили у ворот. Никаких прощаний, никаких «спасибо за компанию».

Войцех сослался на то, что у него теперь целая куча работы, некогда по гостям шастать, и кортеж уехал.

Чёрные машины, серебряная отделка, гербы Триумвирата — всё это великолепие скрылось за поворотом, увозя с собой два гроба.

Я стояла у ворот поместья и смотрела вслед. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки, а с губ уже готово было сорваться заклинание. Огненный шар. Один. Прямо в заднюю машину.

Нет. Там гроб Марии. Если я попаду — он загорится. Она сгорит. Я не могу. Не могу.

Я опустила руки. Разжала кулаки. Глубоко вздохнула — холодный ноябрьский воздух обжёг лёгкие.

— Мила, — тихо позвала Кира. Она стояла рядом, всё ещё сжимая саквояж. — Идём. Холодно.

Лия прижалась к моему боку и обвила хвостом мою талию. Её уши были опущены, а глаза — огромные, зелёные, полные тревоги.

— Ты... ты в порядке? — пропищала она и тут же осеклась, поняв, насколько глупым был этот вопрос.

Я не ответила. Просто развернулась и пошла к воротам поместья. Ноги были ватными, но спина — прямой. Я не позволю им видеть, как мне плохо.

Забавно, но мы вернулись почти к обеду.

В поместье стояла тишина — довольно уютная, уютная, сонная, какая бывает, когда никто никого не ищет, не похищает и не хоронит заживо. Судя по всему, Юлия ещё не успела обнаружить нашу пропажу и перерыть весь Краков в поисках трёх несовершеннолетних преступниц. Что ж, уже неплохо.

— Так, — сказала я, отряхивая плащ. — Чисто для галочки: нужно найти Юлию и показаться ей. Чтобы она не волновалась. И не наказывала нас.

Кира кивнула и поправила саквояж. Лия, которая к тому моменту уже немного отошла от потрясения и снова начала вести себя как обычно, прижалась к моему боку и пропищала:

— А если мама уже волнуется? И мы пришли, а она сидит и плачет, и думает, что нас похитили? Или того хуже — она уже собирает поисковый отряд!

— Тогда мы скажем, что ходили гулять, — ответила я.

Мы втроём пошли по поместью. Оно было тихим и пустым — видимо, все заняты своими делами. По пути мы заглянули в столовую и стащили оттуда печенье. Лия немедленно съела три штуки и попыталась стащить четвёртую, но Кира перехватила её за запястье, даже не глядя.

Наконец мы остановились у двери спальни Юлии. Я, недолго думая, толкнула створку.

Картина маслом, холст, галерея.

Лера лежит на кровати на животе, голая до пояса, а Юлия сидит на ней верхом и делает Лере массаж. Спина у Леры блестит от масла, Юлия в одном халате, который едва прикрывает то, что должен прикрывать, и её пальцы двигаются по лопаткам Леры.

Судя по всему, Лера в этом участвует добровольно. Её хвост, пушистый и полосатый, обвил талию Юлии, а сама она тихонько мурлыкает и издаёт... иные звуки. Даже не пытается сдерживать своё... удовлетворение.

Дверь распахнулась, и обе, естественно, повернулись к нам. Лера покраснела до кончиков ушей, до кончика хвоста. Юлия хихикнула, ничуть не смутившись, и пропела:

— Маленькие кошечки, в очередь~ Мамочка у вас одна~

— СТУЧАТЬСЯ НУЖНО! — взревела Лера, и в нас полетела подушка.

Кира захлопнула дверь за долю секунды до того, как подушка врезалась в косяк. Глухой удар. Тишина. Мы втроём встали в коридоре и переглянулись.

Ладно, что ж. С Юлией всё в порядке. Она не волновалась. Она была занята. Очень занята. Это хорошо.

— Мама делает массаж тёте Лере, — пропищала Лия. — Это хорошо. У тёти Леры спина болит. Она много сидит за книгами.

— Ты знала? — спросила я.

— Нет. Но это логично.

Кира ничего не сказала. Только поправила рукав плаща, который чуть завернулся, и тихо, почти беззвучно вздохнула.

Я хотела было слинять к Ви и Максу. Ну, просто раскрывать их как-то неловко было бы. Они, конечно, та ещё парочка извращенцев, но всё же. Ви помогла мне с татуировкой. Макс... ну, Макс хотя бы извинился. И кормил стейком. И не лапал меня хвостом уже... сколько? Дня два? Прогресс.

Но Лия и Кира, поняв моё намерение, немедленно прильнули ко мне с двух сторон. Лия обвила хвостом мою талию и задрала голову, глядя на меня снизу вверх огромными зелёными глазами.

— Мы с тобой, — заявила она. — Куда ты, туда и мы. Эта тётя Ви — она странная. Она дует в уши и сыплет порошок в трусы. Я не доверяю ей. Я буду тебя защищать.

Кира обняла меня сзади и обкрутила хвостом мою ногу.

— Я тоже, — произнесла она ровным голосом. — Никуда ты от нас не уйдёшь.

Я вздохнула. Что ж, буду надеяться, Ви и Макс не сильно огорчатся, что их секрет знает ещё кто-то...

Например, Юлия, которая обязательно расскажет его всем в городе.

Ви и Макса в поместье не оказалось.

Мы прошерстили поместье раз двадцать, даже больше. Заглянули в каждый угол, в каждую гостиную, в библиотеку, на террасу, даже в оранжерею — там дедушка-директор поливал свои цветы и что-то тихо напевал себе под нос, но ни Макса, ни Ви там не было. Пообедали и снова не встретили их. Нигде. Вообще.

Ой, да ладно. Неужели они каждый раз после утра просто сбегают из этого поместья к себе домой? Мда. У них там, наверное, кровать уже заменена на новую, и теперь они её добивают.

Я прислонилась плечом к колонне в главном зале и задумалась.

Невидимость мне нужна. Прямо сейчас. Если я не научусь контролировать эту чёртову татуировку, я так и буду ходячей бомбой — захочешь спрятаться, а вместо этого разнесёшь полгорода. Ви — единственная, кто может помочь. Значит, надо ехать к ней домой. На Академическую, семнадцать.

Я обстучала карманы. Денег нет, но вы держитесь.

Нужно стащить где-нибудь грош на такси.

Я огляделась. В главном зале пусто.

В столовой — только посуда.

В гостиной — только спящий на диване Казик, у которого я не стала бы воровать даже под угрозой смертной казни, потому что он сам сидит без гроша.

В библиотеке... ну, там только книги. И Лера. Которая после того, что я видела в спальне Юлии, наверное, не захочет меня видеть ближайшие лет десять.

Таксисты эти чёртовы! Грабят честный народ! Грош — это же почти как дневная зарплата рабочего на заводе! Просто чтобы проехаться!

Я заглянула под скатерть в столовой. Ничего. Заглянула под диванные подушки. Крошки, пыль и пуговица. Ни одной монетки.

Надеюсь, они подавятся этим грошем. Нет, серьёзно. Никто не оставил нигде бесхозной серебряной монетки. Даже бабушка Домбровская, у которой денег куры не клюют, не разбрасывает их по коридорам.

А жаль. Могла бы.

Я вздохнула и прислонилась спиной к стене. Кира и Лия стоят рядом и ждут.

— Мы что, не поедем? — спросила Лия, и её хвост безвольно лёг на пол.

— Пока нет, — ответила я. — Но я что-нибудь придумаю.

В следующий раз при встрече скажу Войцеху, чтобы разобрался с этими грабителями. Они дерут грош за поездку в соседний квартал. Это же несправедливо.

Он же Архимаг. Он должен регулировать цены на такси. Наверное...

Или хотя бы выделить мне бесплатный проездной за моральный ущерб.

Я подумала, почесала голову и решила, что час прогуляться пешком — это не так уж страшно.

В конце концов, паромобили двигаются примерно со скоростью пешехода, так что многое я не потеряю. Верно?

Мы собрались с Кирой и Лией, оделись, вышли.

Круто, да?

Мороз и солнце, день чудесный...

Хоба! Начался проливной дождь.

За секунду хвост Лии промок до нитки, и она жалобно запищала.

Хоба! Дождь усилился, как бы напомнив мне, почему никто не любит осень.

Я клялась, что никогда в жизни больше не поеду на омнибусе. Я скорее умру, чем сяду в это конное корыто с бабками в час пик. Я...

Что ж, наступили трудные времена, которые требуют трудных решений.

Остановка для общественного транспорта по крайней мере, с козырьком от дождя. Мы встали под ним втроём, прижавшись друг к другу. Лия дрожала и пыталась отжать хвост. Кира стояла с прямой спиной, но её губы чуть посинели от холода. А я смотрела на пустую дорогу и думала о том, что денег на омнибус у меня нет.

Зато есть Кира и Лия.

Кира утащила три парвуса у какого-то кота, который курил на остановке. Просто прошла мимо, задела его плечом — и всё. Он даже не заметил. Я заметила, но промолчала.

А вот нечего было курить возле детей! Сам виноват. И вообще, курение убивает! Можно сказать, Кира сделала доброе дело — он скурит меньше сигарет и дольше проживёт... Дольше будет курить... Хм.

В любом случае, деньги на проезд у нас теперь имелись.

Омнибус всё никак не ехал.

И ещё не ехал.

И ещё.

И вообще, он едет только когда сам хочет, а сейчас он не хочет. И чё? Мы тут уже полчаса стоим. Ало, где наш омнибус?

Тц.

Придётся пешочком втроём под проливным дождём.

Мы отошли от остановки. Прошли квартал, два. Промокли до нитки — душ сегодня можно не принимать.

Обмёрзли так, что у меня зуб на зуб не попадает. Лия уже не пищит — просто молча плетётся рядом, прижимаясь к моему боку и волоча мокрый хвост по лужам. Кира держится стойко, но её пальцы, сжавшие ручку саквояжа, посинели.

Почти дошли до дома Ви. И тут нас обогнал омнибус. Тот самый.

С кондуктором на подножке, с тёплым светом в окнах, с колёсами, которые бодро разбрызгивают лужи. Он проехал мимо нас, обдав фонтаном грязной воды, и скрылся за поворотом.

Я стояла и смотрела ему вслед.

Честно? Я чуть не запустила в него огненный шар.

— Мила, — тихо позвала Кира, и я почувствовала, как её холодные пальцы сжали мою ладонь. — Не надо.

— Я ничего не делаю, — ответила я, всё ещё глядя на то место, где скрылся омнибус.

— У тебя глаза горят, — заметила Лия, и её голос дрожал от холода. — Как у кошки перед прыжком. Ты сейчас либо кого-то убьёшь, либо заплачешь. Я не хочу ни того, ни другого. Пойдём уже

Я глубоко вздохнула. Выдохнула. Представила, как омнибус красиво, с фейерверком взрывается огненным шаром и мне стало чуть-чуть легче.

— Ладно, — сказала я. — Идём.

Мы свернули на Академическую и через пару минут уже стояли у двери дома номер семнадцать. Свет в окнах горит. Из трубы идёт дым. Пахнет чем-то вкусным — кажется, жареным мясом.

Я подняла руку и постучала.

Дверь распахнулась. На пороге стоит розоволосая горничная.

Сегодня она, хвала всем богам, была одета. Трусы-шорты и рубашка, на удивление, застёгнутая на все пуговицы. Уже прогресс.

Но её взгляд, спокойный и оценивающий, был всё тем же, что и в прошлый раз: она знала, что мы придём. Знала, когда именно. И знала, что мы промокнем.

Я открыла рот, чтобы хоть что-то сказать — «здравствуйте», «мы к Ви», «извините за вторжение», — но не успела. Горничная молча, без единого слова, схватила меня за плечо, втащила внутрь, потом Киру, потом Лию, которая только пискнула от неожиданности. Дверь захлопнулась.

Дальше всё происходило быстро и молча. С нас стащили мокрые плащи. Сунули в руки по пушистому полотенцу. Усадили за стол. На плите уже закипел чайник, и на столе материализовались три кружки — одна для меня, одна для Киры, одна для Лии. Всё это без единого вопроса, без единого комментария.

Она пугает меня. Серьёзно. Эта горничная пугает меня больше, чем Войцех, больше, чем бабушка Домбровская, больше, чем вся Гильдия Воров вместе взятая. Она двигается так, будто знает будущее. Или читает мысли.

— С-спасибо, — выдавила я, всё ещё прижимая полотенце к мокрым волосам.

Горничная коротко кивнула и отошла к плите — помешивать что-то в кастрюле.

А потом по лестнице спустились двое.

Первым — Макс. Во фраке. В настоящем, чёрном, с иголочки, фраке, который сидит на нём так, будто он родился в этом фраке и никогда не носил ничего другого. Никакой расстёгнутой рубашки. Никакого ленивого прищура. Он выглядит как... как нормальный аристократ.

Почти. Почти — потому что хвостом он держит кружку с чаем.

Ну конечно. Куда же без этого.

Рядом с ним Ви. Тоже одетая. В платье. Нормальное, тёмно-синее, с длинными рукавами и закрытым воротом. Никаких штанов, никаких кепок, никаких рубах нараспашку.

Я даже зажмурилась на секунду, чтобы убедиться, что мне не мерещится.

— Горничная? — Ви скрестила руки на груди и приподняла бровку. — Ты что-то попутала, детский сад по другому адресу. Это — мой дом.

— Это Лия и Кира, — сказала я, кивая на сестёр. — Мои сёстры.

— Очень мило. — Ви окинула их взглядом. — Зачем ты их сюда привела?

— Ну... — начала я, но тут Лия, которая к тому моменту уже успела высохнуть ровно настолько, чтобы снова начать действовать, взвизгнула:

— А МОЖНО ПОТРОГАТЬ ХВОСТИК?!

И прыгнула.

Прямо на Ви. Точнее, на её пушистый платиновый хвост, который как раз в этот момент беззащитно покачивался из стороны в сторону. Лия вцепилась в него обеими руками, прижалась щекой и замерла с выражением абсолютного, ничем не замутнённого счастья.

На лице Ви отразилась целая гамма чувств: досада, отвращение, непонимание, нерешительность и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия.

Её хвост через секунду уже полностью промок, впитав в себя всю воду с Лииной шерсти.

Макс молча, без единого слова, взял Лию за шкирку и поднял в воздух. Лия разжала пальцы, и мокрый хвост Ви с тихим шлепком упал на пол. Лия обиженно надулась, но вырываться не стала — просто повисла в руке Макса, как котёнок, и смотрит на него снизу вверх огромными зелёными глазами.

Она ни о чём не жалеет.

Кира тем временем подошла к Ви, открыла саквояж и достала ежедневник Архимага. Тот самый, который мы стащили из номера «Гранд-Кракова». Протянула его Ви.

Ви посмотрела на Киру. Потом на ежедневник. Потом снова на Киру. Вздохнула.

— Ну? — сказала я, делая шаг вперёд. — Учи меня.

Ви на секунду задумалась. Потом ухмыльнулась той самой, нахальной ухмылкой.

— Не могу.