Я абсолютно добропорядочно провалялась в кровати до самого обеда, честное слово. Клянусь, за это время я не сделала ничего полезного — только лежала, вдыхала аромат хвоста Лии, тёрлась щекой о руку Юлии и позволяла Кире периодически сжимать объятия вокруг моей талии так, что у меня чуть рёбра не трещали.

Ладно, ладно! Каюсь!

Я всё-таки задремала. Совсем чуть-чуть, минут на сорок. Или на час... или на два — кто их считает, эти минуты, когда вокруг так тепло и пахнет лавандой? Слишком уж умиротворяющая атмосфера в этой кровати. Не вам меня винить.

Но в конце концов я проснулась окончательно. Тело, выспавшееся за сутки сначала у Ви, потом здесь, отказывалось дальше лежать без дела. Я попыталась встать — аккуратно, медленно, чтобы не потревожить остальных.

Разумеется, ничего не вышло.

Лия проснулась мгновенно, будто у неё внутри был какой-то невидимый будильник, настроенный на любое моё движение. Её глаза распахнулись, уши встали торчком, и она тут же прильнула к моему боку, обвивая хвостом мою ногу.

— Ты куда? — пропищала она требовательно, хотя ещё даже не проснулась толком.

Кира открыла глаза молча. Посмотрела на меня, оценила обстановку и придвинулась ближе, прижимаясь к моему плечу. Её рука скользнула по моей талии и замерла там.

Юлия проснулась последней и выглядит… разбито. Под глазами залегли тени, уши безвольно обвисли, а волосы растрепались так, что напоминают птичье гнездо. Она попыталась улыбнуться, но вышло как-то криво.

— Хи-хи~, — произнесла она без обычного задора, — маленькая кошечка разбудила мамочку~. Теперь мамочка устала и не уснёт~.

Кира вдруг отпрянула от меня и пересела ближе к Юлии. Одним плавным движением она обвила хвостом талию приёмной матери и положила ладони ей на плечи.

— Мама, расслабься, — произнесла она ровным голосом.

— Маленькая помощница~? — Юлия моргнула, и в её глазах промелькнуло удивление, тут же сменившееся блеском. — О-о-о, хи-хи~. Моя большая кошечка знает, как сделать маме приятное~.

Кира принялась медленно массировать плечи Юлии с абсолютно невозмутимым лицом. Её пальцы двигаются с почти медицинской точностью, с какой она делает всё, за что берётся. Юлия закрыла глаза и чуть заметно выдохнула.

— И я! — Лия пискнула и тоже подскочила к Юлии. — Я тоже хочу помочь маме!

Она прильнула к Юлии с другой стороны и принялась неумело, но старательно мять её плечо. Если Кира делала массаж, то Лия… Лия просто мнёт, как тесто, но с энтузиазмом.

Юлия блаженствует. Её уши наконец-то перестали безвольно висеть, хвостик дёрнулся, и она даже начала тихо, почти беззвучно мурлыкать, хотя казалось бы — разве кролики мурлыкают?

А потом Лия ляпнула:

— Мама, ты поправилась!

Повисла тишина.

Юлия открыла глаза. Её лицо перекосилось — не от ярости, нет. От того особого, материнского чувства, когда твой ребёнок говорит что-то настолько возмутительное, что ты уже просто не можешь на него возмущаться.

— Маленькая лисичка~, — произнесла она ледяным голосом. — Ты не получишь ни грамма сладкого до тех пор, пока сама не станешь выглядеть как тётя Леона~.

Уши Лии медленно прижались к голове. Хвост безвольно упал на кровать.

— Но… — пропищала она, — но тётя Леона худая! Очень худая! У неё вообще ничего нет! А у меня есть! И у тебя есть! Это же хорошо!

— Хи-хи~, — Юлия улыбнулась той самой улыбкой, — вот и посмотрим, насколько хорошо~.

Лия надулась. Её щёки стали похожи на два пушистых шарика, а хвост нервно заходил из стороны в сторону. Она перевела взгляд на меня, явно ища поддержки.

Я пожала плечами.

— Сама виновата. Нечего было комментировать фигуру мамы.

— Но я же правду сказала!

— Правду иногда лучше не говорить.

— Это глупое правило! — Лия топнула ногой по матрасу, но без особой злости. Скорее, обиженно. — Я вот всегда говорю правду! За правду никогда ничего не бывает!

— Тебе только что запретили сладкое, — напомнила Кира, не отрываясь от массажа.

— Это другое! Это не считается!

Юлия рассмеялась — на этот раз по-настоящему, запрокинув голову, и её плечи затряслись. Кира чуть ослабила хватку, чтобы не сделать больно, и на её губах тоже появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Но даже сквозь смех я вижу, как Юлия то и дело почти бессознательно прикасается пальцами к своему животу, словно проверяя, на месте ли он.

Хах. Даже когда они ссорятся из-за ерунды, даже когда Лия ляпает глупости, а Юлия угрожает наказанием — это всё равно… уютно.

Странное слово для нашей семейки, но другого не подберу.

Лия, всё ещё надутая, прижалась к моему боку и прошептала:

— Мила, ты же мне дашь конфету? Тайком? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?

— Нет.

— Ты жестокая сестра!

— Я справедливая сестра. Ты оскорбила маму — страдай.

— Это было не оскорбление! Это был комплимент! Мама красивая! И… и фигуристая! Как ваза!

— Ваза, — повторила Юлия, улыбнувшись. — Я — ваза.

— Красивая ваза! — поспешно добавила Лия. — С цветочками!

Юлия вздохнула и погладила её по голове.

— Ладно~, — произнесла она. — Так и быть, маленькая лисичка~. Сегодня ты прощена~. Но запомни: мама — не ваза~. Мама — это мама~.

— Я запомню, — пообещала Лия и тут же просияла. — А сладкое?

— Сладкое — через неделю~.

— Ну ма-а-ам!

Я фыркнула и уткнулась лицом в подушку, чтобы скрыть улыбку. Кира за моей спиной тихо, почти беззвучно вздохнула — кажется, она тоже смеётся, просто не показывает виду. А потом, когда Лия отвлеклась на спор с Юлией о том, считается ли мёд сладким, Кира чуть наклонилась ко мне и прошептала:

— Мама стала больше есть с тех пор как у нас появился дом. Я считала: за последнюю неделю она съела на три пирожных больше, чем обычно. И на два ужина.

— Ты считала её пирожные? — уточнила я.

— Я всё считаю, — ответила Кира с абсолютно невозмутимым лицом.

Я хмыкнула и покосилась на Юлию. Она как раз в этот момент потянулась к графину с водой, и её ночная рубашка чуть натянулась на животе. Совсем чуть-чуть — никто бы и не заметил. Но Кира заметила. И Лия, при всей своей непосредственности, тоже заметила — иначе не ляпнула бы эту глупость про «поправилась».

Хм. А ведь и правда. Юлия всегда была… ну, не то чтобы худой, но подтянутой. Настоятельница как-никак. А теперь, когда у неё есть дом, кухня и никакой необходимости гоняться за кем-либо, она расслабилась. Мы все расслабились.

Даже я, кажется, чуть-чуть поправилась.

Я посмотрела на свою руку. Потом на свою талию. Потом на свою… ну, в общем, на то место, где у нормальных девочек должна быть грудь.

Нет. Всё по-прежнему, как доска. Спасибо природе за этот щедрый подарок.

Юлия тем временем поднялась с кровати и потянулась, хрустнув суставами. Солнечный свет упал на неё, и я вдруг заметила то, чего не видела раньше. Она и правда поправилась, но не так, как Казик после недельного запоя. У неё это выглядело… по-другому.

— Кира права, — заметила я, выбираясь из-под Лииного хвоста. — Ты стала больше есть. Это всё домашняя кухня. Раньше ты ела в монастыре три раза в день, а теперь — бессменно тренируешься готовить к открытию ресторана. Неудивительно, что ты поправилась.

Юлия замерла на полуслове и медленно повернулась ко мне. Выглядит довольно задумчивой.

— Маленькая кошечка~, — промурчала Юлия, но её слова прозвучали серьёзнее обычного, — ты считаешь, что я поправилась?~

— Ну… — я замялась. — Лия же сказала. И Кира заметила. И я… да. Есть немного.

Юлия опустила взгляд на свой живот. Положила на него ладонь. Замерла.

— Хи-хи~, — пробормотала она себе под нос, но как-то рассеянно, без обычного задора. — Наверное, ты права, маленькая кошечка~. Слишком много пирожных~. И булочек~. И печенья~. Я становлюсь толстой и ленивой~.

— Ты не толстая, — возразила Кира, и в её голосе прозвенела та самая, знакомая мне сталь. — Ты просто слишком много работаешь. Это другое.

— Много работаю~, — повторила Юлия и вдруг хихикнула — уже веселее. — Хи-хи~. Моя маленькая помощница делает комплименты~. Я тронута~.

— Это не комплимент, — отрезала Кира, поправляя складку на её рукаве. — Это констатация факта. Ты постоянно готовишь. Тебе нужно больше отдыхать и меньше нервничать. Я прослежу.

Юлия посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевела взгляд на меня, на Лию, и её лицо вдруг стало каким-то… беззащитным. Как будто она только что осознала что-то очень важное и ещё не решила, радоваться этому или пугаться.

— Вы у меня такие заботливые~, — прошептала она. — Самая лучшая семья~. Я вас всех очень люблю~.

Лия немедленно прижалась к её боку и обвила хвостом её талию.

— Мы тоже тебя любим, мамочка! Даже если ты поправилась! Это неважно! Ты всё равно красивая! Как ваза!

— Лия, — процедила Юлия, и её уши дёрнулись, — я не ваза~.

— Красивая ваза! — повторила Лия с упрямством, достойным лучшего применения. — С цветочками! И с узорами! И…

— Лия, если ты сейчас же не замолчишь, я посажу тебя на диету вместе с собой~.

Лия замолчала. Мгновенно. Даже хвост перестал метаться.

— Молчу, — пропищала она и для убедительности прижала уши.

Кира чуть заметно улыбнулась и продолжила массировать плечи Юлии.

Хм. Юлия поправилась. Мы все поправились. Это просто домашняя еда и никаких проблем. Пройдёт.

Разумеется, после массажа мы вчетвером — я, Кира, Лия и Юлия — отправились обедать.

Я натянула на себя пахнущий Виолеттой свитер и сунула ноги в стильные тапочки-тигрята с вышитыми мордочками. А что? Раз та горничная подарила мне эти поистине легендарные вещи, я буду носить их с гордостью.

Трепещите, краковские модники! У меня есть тапочки-тигрята!

За столом Юлия уже придвинула к себе тарелку с супом и взялась за ложку, когда Лия, сидевшая напротив, вдруг пискнула:

— Мамочка, ты же собиралась на диету!

Юлия замерла с ложкой на полпути ко рту. Её уши дрогнули. Она повернула голову и посмотрела на Лию с той самой улыбкой.

— Хи-хи~, маленькая лисичка~. Ты права~. Теперь ты тоже на диете, раз так следишь за мамой~.

Лия побледнела. Её уши прижались к голове, а хвост безвольно упал со стула.

— Молчу, — пропищала она и для убедительности прижала ладошки ко рту.

Юлия выдержала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и снова взялась за ложку.

— Диета может подождать до завтра~, — добавила она и отправила суп в рот.

— Поняла, мамочка, — выдохнула Лия и немедленно потянулась за булочкой.

Вообще, Юлия права. У меня складывается ощущение, что я провожу всё своё время за завтраками, обедами и ужинами, а между ними — бесконечное питьё чая с вкусняшками.

Страшно представить, что станет с нашей семьёй, когда мы откроем свой ресторан. Думаю, запасы еды будут проедать не посетители, а мы сами.

Бедные голодные студенты, которые зайдут к нам, никогда не дождутся своей порции. Повар будет слишком занят — кормить саму себя.

Я подумала это, параллельно поглощая тарелку супа. Ложка за ложкой. Суп вообще-то вкусный — Юлия постаралась, даже усталая и разбитая. Или это Кира? В любом случае, я ела и думала о том, что пора бы уже что-то делать с собой.

Нет, реально. Нужно садиться на диету. Заедание стресса никак не поможет увеличить мне грудь. Я навечно проклята выглядеть как мальчик.

Вот сейчас подстригусь и буду всем говорить, что меня зовут Милан! В честь итальянского города. А что? Звучит солидно. Милан Гольшанский. Будущий маг-целитель. И никакой груди.

Я мрачно посмотрела в свою тарелку, словно суп был виноват во всех моих бедах.

Хотя нет. Не буду стричься. У меня волосы до пояса, и Кира меня убьёт, если я их испорчу.

Я как раз дожевала последнюю ложку, когда дверь на кухню с грохотом распахнулась.

На пороге стоит Леона.

Она вся грязная, с головы до ног, с кончиков ушей до основания хвоста — вся в какой-то серой, въевшейся в одежду пыли, в пятнах сажи, в бурых разводах, происхождение которых мне даже не хотелось представлять. Её плащ разорван на плече. На костяшках пальцев запеклась кровь, её собственная или чужая — непонятно. Под глазами залегли такие тёмные круги, что казалось, будто ей поставили два фингала разом. Волосы торчат в разные стороны, как иглы дикобраза.

Она не спала двое суток. Это видно по тому, как она двигается — чуть замедленно, словно каждое движение давалось ей через силу, но при этом с той самой, хорошо знакомой мне хищной грацией загнанного в угол зверя.

Она вошла, сделала два шага и замерла. Её взгляд скользнул по кухне — по стульяс, по чашкам на столе, по Лии, прижавшейся к моему боку, по Кире, поправляющей скатерть, по Юлии, сидящей с кружкой чая…

И остановился на мне.

На мне — в дурацком свитере Ви, в тапочках-тигрятах, с чашкой чая в одной руке и ложкой в другой.

Повисла тишина, такая глубокая, что я услышала, как тикают часы в гостиной.

— Ты, — произнесла Леона.

Это было не «ты». Это был приговор.

— Я, — ответила я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. — Привет. Ты, наверное, голодная? Тут суп есть.

Леона смотрит на меня яростью. Каков шанс, что белка хочет меня убить за то, что напрасно искала меня двое суток?

Её зрачки расширились, хвост распушился и замер, а сама она, расправив плечи, выглядит, как будто собирается свернуть мне шею. Э-э-э, не собирается же?

— Где ты была? — произнесла она почти шёпотом.

— Меня похитили, — ответила я, стараясь, чтобы это звучало буднично. — Ну, типа того. Макс и его… э-э-э… знакомая. Они сделали мне татуировку. Потом я переночевала у них в доме, а утром меня отпустили. Вот, — я продемонстрировала свитер, — даже одежду подарили. И тапочки.

Леона моргнула.

— Татуировку, — повторила она всё тем же ледяным тоном.

— Ага. На спине. Хочешь посмотреть?

— Ты, — продолжала Леона, и её голос начал повышаться, — была в гостях?

— Ну… — я замялась, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок, — не совсем в гостях. Меня сначала парализовали. Но потом накормили стейком. И…

— В ГОСТЯХ?! — взревела Леона с такой силой, что я машинально прижала уши к голове. — ТЫ БЫЛА В ГОСТЯХ?! ПОКА Я ДВОЕ СУТОК ПРОЧЁСЫВАЛА ТРУЩОБЫ, ПОКА Я НЕ СПАЛА, НЕ ЕЛА, ПОКА Я ШЛА ПО СЛЕДУ ЭТОГО ГРЁБАНОГО УБИЙЦЫ МАРИИ И ЯКУБА — ТЫ БЫЛА В ГОСТЯХ?!

Она схватила стул, который сиротливо стоял неподалёку, и швырнула в мою сторону. Стул пролетел мимо и ударился в стену. Разлетелся в щепки.

Лия взвизгнула и вцепилась в мою руку, Кира заслонила нас собой, встав между мной и Леоной. Юлия плавно поднялась со своего места. Её лицо осталось спокойным, но в глазах загорелся огонь.

— Леона~, — произнесла она, тоном, в котором не было ни «хи-хи», ни игривости. — Успокойся~.

— УСПОКОИТЬСЯ?! — Леона развернулась к ней, и её хвост хлестнул по ножке стола с такой силой, что чашки звякнули. — Я ДВОЕ СУТОК ДУМАЛА, ЧТО ЕЁ ПЫТАЮТ ГДЕ-ТО В ПОДВАЛЕ! ЧТО С НЕЙ ДЕЛАЮТ ТО ЖЕ, ЧТО С МАРИЕЙ И ЯКУБОМ! А ОНА — В ГОСТЯХ!

— Я не просила тебя меня искать! — выкрикнула я, и мой голос сорвался. — Я не просила! Ты сама решила, что я в беде, и побежала!

— ПОТОМУ ЧТО ТЫ ВСЕГДА В БЕДЕ! — Леона шагнула ко мне, но Кира встала у неё на пути. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРОСТО СИДЕТЬ НА МЕСТЕ! ТЫ ВЕЧНО КУДА-ТО ВЛЕЗАЕШЬ! ТЕБЯ ВЕЧНО КТО-ТО ПОХИЩАЕТ, УБИВАЕТ, НАСИЛУЕТ! И Я ДОЛЖНА ТЕБЯ СПАСАТЬ!

— Я НЕ ПРОСИЛА!

Леона замахнулась — и я не поняла, на кого именно. На меня? На Киру? На весь мир сразу? Её кулак рассёк воздух в сантиметре от плеча Юлии, и та даже не шевельнулась, только чуть сместила вес, прикрываясь рукой.

И тогда Кира ударила её пощёчиной. Звонкой, хлёсткой, отрезвляющей пощёчиной, шлепок которой разнёсся по столовой, как взрыв.

Леона замерла. Её голова дёрнулась в сторону, на щеке расцвело красное пятно, и она уставилась на Киру с таким выражением, будто не могла поверить, что это произошло.

— Хватит, — произнесла Кира ровным, ледяным голосом. — Ты устала. Ты не спала двое суток. Ты на взводе. Но это не даёт тебе права орать на Милу и крушить мебель. И, — её голос стал на полтона ниже, — если ты ещё раз замахнёшься на маму, я не ограничусь пощёчиной.

Леона выдохнула. Сжала кулаки, затряслась.

А потом злобно фыркнула, пнула обломки стула так, что они разлетелись по всей кухне, развернулась и вышла.

Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что на стене покосилась какая-то картина.

В кухне повисла тишина. Густая. Звенящая. Лия дрожит, вцепившись в мою руку ногтями. Юлия медленно опустилась на стул и выдохнула, расслабившись.

Я опустила глаза в пол.

Она искала меня. Двое суток. Не спала. Не ела. А я сидела у Ви на кухне и ела стейк.

Я вздохнула и отставила тарелку с супом. Чай тоже оставила — он уже остыл, а холодная мята на вкус как разочарование. Какой-то слуга-тигр, возникший из ниоткуда, немедленно убрал посуду, даже не взглянув на меня.

Хааа... Мда.

В голове пусто и как-то... неудобно. Не перед кем-то конкретным — перед самой собой.

Когда я стала такой?

Когда-то давным-давно, а на самом деле всего-то пару месяцев назад, я сидела в поместье Кресовских и осуждала их. Всех этих богатых, сытых, самодовольных аристократов, которые жрут в три горла, пока дети в работных домах умирают от непосильного труда, побоев кнутом, голода и холода. Я смотрела на Пана Кресовского и размышляла, что он жрёт с золотых тарелок, пока дети давятся тухлой рыбой...

А сейчас что? Я сижу в поместье Домбровских, не менее богатом, не менее аристократическом, и точно так же жру суп, не замечая, кто его приготовил. Я не поблагодарила слуг. Я не подумала о том, где Леона, пока я тут прохлаждаюсь. Я даже не заметила, что она двое суток не спала, пока сама дрыхла в обнимку с сестрой.

Хороша, ничего не скажешь. Просто великолепна. Прямо как Пан Кресовский, только без браслета.

Я сползла со стула. Решительно. Тапочки-тигрята бодро простучали по каменному полу.

Первым делом — кухня.

Я вломилась туда, распахнув дверь с такой силой, что пожилой повар с заляпанным фартуком и половником в руке вздрогнул и чуть не выронил кастрюлю.

— Спасибо за суп, — выпалила я, глядя ему прямо в глаза. — Было очень вкусно. Правда.

Он икнул. Потом его усы дрогнули, и он устало, но искренне улыбнулся.

— Рад, что вам понравилось, госпожа, — ответил он и вернулся к плите, помешивая что-то в кастрюле.

Всё. Я развернулась и вышла. Один гештальт закрыт.

Теперь — Леона.

Она не из тех, кто слушает извинения. Слова для неё — пустой звук. Ей нужно увидеть, что я понимаю. И первый шаг — просто принести ей еду. Она не спала, не ела. Голодная, злая, вымотанная. Тарелка супа — это не извинение, это... жест. Знак того, что я заметила.

Я вернулась на кухню, взяла тарелку супа. Повар понимающе кивнул и даже добавил сверху кусок хлеба, и я двинулась искать Леону.

Она оказалась в гостиной, у окна.

Её хвост, весь грязный, безвольно лежит на полу, плечи опущены, и в целом вся её фигура выражает такую глубокую, вселенскую усталость, что я на нерешительно остановилась в дверях. Она не баже не умылась, грязь на её плаще уже высохла и потрескалась, на костяшках всё ещё темнеет запёкшаяся кровь.

Я подошла. Поставила тарелку на подоконник рядом с ней. Леона даже не повернулась.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то — и закрыла. «Прости»? Нет. «Я была неправа»? Тоже нет. Это не те слова, которые она сейчас услышит. Ей нужно что-то другое.

— Ты сказала, что шла по следу убийц Марии и Якуба, — произнесла я, глядя не на неё, а в окно, на серое ноябрьское небо. — Что ты узнала?

Молчание. Её хвост дёрнулся.

Я вздохнула и шагнула чуть-чуть ближе.

— Послушай, я понимаю, что ты злишься. Я правда понимаю. Ты двое суток не спала, искала меня, рисковала собой. А я в это время сидела в гостях и ела стейк. Это выглядит так, будто я...

Договорить я не успела. Леона резко развернулась, схватила поднос и швырнула его в мою сторону. Я чудом уклонилась, и тарелка с супом пролетела мимо, разлетевшись на осколки. Кусок хлеба упал мне под ноги.

— ВЫГЛЯДИТ?! — взревела Леона, и её глаза горят безумным огнём. — ТЫ ГОВОРИШЬ «ВЫГЛЯДИТ»?! Я ШЛА ПО СЛЕДУ УБИЙЦ МАРИИ И ЯКУБА! Я ДУМАЛА, ЧТО ТЕБЯ ПЫТАЮТ ГДЕ-ТО В ПОДВАЛЕ! ЧТО С ТОБОЙ ДЕЛАЮТ ТО ЖЕ, ЧТО С НИМИ! А ТЫ — В ГОСТЯХ! ТЫ ЕЛА СТЕЙК!

Она шагнула ко мне. Её рука сжалась в кулак.

Ну всё. Сейчас она меня ударит. И, в отличие от прошлого раза, Кира не успеет вмешаться.

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо!

Заклинание сработало быстрее, чем её рука достигла моего рта, чтобы заткнуть. Леона замерла на полудвижении, её тело обмякло и начало заваливаться вперёд. Я едва успела подхватить её, чтобы она не рухнула лицом в пол. Тяжёлая. Очень тяжёлая. Весит как небольшой шкаф. Хотя, это всё равно меньше, чем у Кати, там вообще лосиха какая-то.

Я аккуратно, насколько могла, усадила её в кресло. Прислонила спиной к спинке, поправила голову, чтобы она не свешивалась. Леона смотрит на меня остекленевшими глазами, и в них застыла ярость пополам с удивлением.

— Прости, — сказала я, вытирая кровь со щеки рукавом. — Но я не дам тебе себя избить. Не сегодня.

Леона не ответила. Не может.

Я села на подлокотник соседнего кресла и посмотрела на неё. Парализованная, беспомощная, она выглядела почти… красивой. Если не считать крови на костяшках, грязи на плаще и выражения абсолютной, вселенской ярости в остекленевших глазах.

Хах, парализованная Леона — это даже забавно, она похожа на очень злую статую. Интересно, если бы я сейчас её накормила с ложечки супом, она бы обрадовалась? Или просто стала бы ещё злее, когда очнётся? Лучше не проверять.

— Ты сильная, — сказала я вслух, глядя ей в глаза. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю... Ну, кроме Марии. И ты права — я постоянно влипаю в истории. Я не думала о том, что вы будете волноваться. Я вообще редко думаю о ком-то, кроме себя. Но...

Я замолчала, подбирая слова.

— Но я не просила тебя меня искать. Ты сама решила. Ты сама побежала по трущобам. Ты сама не спала. Я благодарна тебе за это — правда, благодарна. Но я не буду извиняться за то, что меня похитили. Это не моя вина. И я не буду стоять и позволять тебе меня бить, потому что ты устала и зла. Я не груша для битья.

Леона смотрит на меня. Её глаза жгут меня даже сквозь паралич. Но я не отвожу взгляд.

— И знаешь, что ещё? — продолжала я, понижая голос. — Пока ты меня искала, Ян искал меня тоже, он пошёл по кабакам с Казиком. Даже я понимаю, что это не потому, что я его сестра или командир, а потому, что он знал: если со мной что-то случится, ты этого не переживёшь. Он сделал это ради тебя. А ты? Ты хоть раз сказала ему спасибо? Хоть раз посмотрела на него не как на тряпку?

Молчание.

— Ты орёшь на меня за то, что я пропала, — закончила я. — Но ты сама пропадаешь каждый раз, когда уходишь в себя и не замечаешь его, и он не орёт. Он просто ждёт. Потому что любит тебя. А ты... ты даже не видишь этого.

Леона не ответила. Не может.

Тц, и как понять вообще, она восприняла всерьёз мои слова, или нет?

Я встала с подлокотника. Паралич продлится ещё какое-то время. Достаточно, чтобы она остыла.

— Я пока лучше пойду найду Яна, — сказала я, направляясь к двери. — А ты подумай над тем, что я сказала. Когда очнёшься — можешь снова орать. Но посуду лучше не трогай, я не думаю, что бабушка будет рада, если наша семья разобьёт весь сервиз.

Я уже взялась за ручку двери, когда добавила через плечо:

— И ещё. Спасибо. За то, что искала меня. Это было... приятно.

И вышла, прежде чем она успела бы что-то ответить... Ну, если бы она могла.

Итак, Ян...

Хм. Где бы мне найти Яна?

Я прислонилась плечом к стене в коридоре, и задумалась. Хотя Леона и осталась сидеть парализованной, весь её вид говорит о том, что если Ян не вернётся вот прямо сейчас, то меня не спасут ни Кира, ни парализующее заклинание.

Ян и Казик. Два волка. Отправились искать меня по кабакам.

Сама идея этого предполагает, что Казик во время расспроса каких-нибудь местных завсегдатаев пригубил бы кружку-другую. А потом ещё кружку. А потом, возможно, ещё пару кружек — чисто для пользы дела, чтобы информаторы разговорились. И так, ещё пару-тройку кружечек — раз уж всё равно зашли.

Конечно, я верю, что Ян добросовестно отнёсся бы к моим поискам… Но Казик — это Казик, и он с лёгкостью споил бы и Яна, просто за компанию. Просто потому, что «ну мы же волки, мы же вместе, давай по одной, за успех операции». Они ж друзья как-никак.

Вывод? Наши волки сейчас в стельку, и валяются где-нибудь под забором. Или в канаве. Или в ближайшем кабаке, уронив голову на стол.

Шастать по городу в поисках двух «соискателей» мне не очень-то и хочется. Во-первых, на улице холодно. Во-вторых, я не знаю Краков. В-третьих, если я опять куда-нибудь исчезну, моя семья меня прикончит, на этот раз — по-настоящему.

Значит, нужно поднапрячь нашу армию, пускай носят круглое и катают квадратное.

Под «армией» я подразумеваю, кончно, тех самых «специалистов по безопасности», которых наняла Лера. Бывших гильдейцев, нынешних охранников, а по совместительству — единственных зверолюдей в этом поместье, которым тут откровенно нечем заняться. Ходят тут, шатаются везде без дела. Идеальные кандидаты для поисков двух пропавших волков.

Я нашла того самого волка-подхалима в коридоре у главного входа. Он стоял, прислонившись к стене, и с таким видом, будто охранял поместье от невидимых врагов. Увидев меня, он немедленно расплылся в широченной улыбке и отвесил поклон.

— Госпожа Гольшанская! Какая честь! Ваше появление подобно лучу света в этом сером коридоре! Я как раз думал, что день сегодня слишком уныл, и вот — вы здесь, и всё вокруг преобразилось!

— Э-э-э… спасибо, — выдавила я, чувствуя, как щёки чуть розовеют.

— Нет, правда! — Он выпрямился и прижал руку к груди. — Я работал со многими аристократами, но никто, клянусь, никто не обладает таким врождённым благородством, такой грацией, такой… как бы это сказать… аурой! Да, аурой! Вы входите в комнату — и все невольно оборачиваются. Это дар, госпожа. Истинный дар.

Мда... И чего я вообще решила, что у него с Лерой роман? Он же подлизывается к вообще всем. Хитрый чёрт, нашёл слабое место у падких до лести аристократов и вовсю этим пользуется. Наверняка теперь этого прихлебателя тут держат не для охраны, а чтобы осыпал похвалой бабушку. Интересно, он и бабушке говорит, что у неё аура?

В голову закралась ещё одна мысль — что, видимо, бабушка приревновала, что волк слишком много восхищается Лерой и недостаточно ею самой. Поэтому и был тот разговор в кабинете.

— Господин… э-э-э… — я запнулась, потому что до меня дошло, что я не знаю его имени. Он всегда был просто «волком-подхалимом» в моих мыслях.

— Раймонд, госпожа, — подсказал он, снова поклонившись. — К вашим услугам. Всегда. В любое время дня и ночи. Скажите только слово — и я брошу всё, чтобы выполнить вашу просьбу.

— Раймонд. — Я прокашлялась. — У меня к вам дело. Мне нужно найти двух зверолюдей. Волков. Они ушли искать меня по кабакам и до сих пор не вернулись. Я бы хотела, чтобы ваши люди прочесали ближайшие… э-э-э… питейные заведения и вернули их домой. Живыми. И желательно вменяемыми.

Улыбка Раймонда стала чуть менее широкой.

— Госпожа, — произнёс он, и в его голосе промелькнула та самая, профессиональная нотка, которая была у него при разговоре с Лерой, — я бы с радостью. Всем сердцем. Но, увы, я не могу выделить людей без разрешения доверенного лица.

— Доверенного лица?

— Леди Валерии, госпожа. — Он развёл руками, всем своим видом выражая глубочайшее сожаление. — Она — мой непосредственный командир. Без её приказа я не могу отправить отряд на поиски. Даже ради вас. Как бы мне этого ни хотелось.

— Но она спит, — возразила я. — И будить её… ну, это как-то неловко.

— Понимаю, госпожа. — Раймонд склонил голову, и в его глазах промелькнуло что-то, очень похожее на искреннее сочувствие. — Но таковы правила. Я — зверочеловек подневольный. Если леди Валерия отдаст приказ — я лично возглавлю поиски. А пока… — Он снова развёл руками.

Я вздохнула. Тяжело. Протяжно. До самого основания хвоста.

Эх. Ничего не поделаешь. Придётся будить Леру.

— Ладно, — сказала я. — Я разбужу Леру. Ждите.

— С нетерпением, госпожа. — Раймонд снова поклонился, и на его лице сияла та самая, приторно-сладкая улыбка, от которой у меня свело скулы.

Я развернулась и зашагала по коридору. Тапочки-тигрята бодро стучат по мраморному полу, и этот звук почему-то придаёт мне уверенности.

Заглянула в спальню Леры. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносилось тихое, мерное сопение на три голоса. Я замерла на пороге, оценивая открывшуюся картину.

Картина маслом, холст: тигрицы спят мертвецким сном, даже не раздевшись. Катя лежит на кровати, раскинув руки и ноги, и занимает примерно две трети пространства. На ней, уронив голову на её грудь, спит Марго — судя по тому, как мерно вздымается и опускается Катина грудная клетка, Марго устроилась с максимальным комфортом. Рядом, обняв их обеих и прижав к себе, спит Лера. Её пенсне съехало на кончик носа, волосы растрепались, а во рту у неё…

Стоп. Это что, кончик хвоста Кати?

Я пригляделась. Да. Определённо. Лера во сне засунула в рот кончик Катиного хвоста и теперь методично, с каким-то младенческим упорством его облизывает. Её язык размеренно скользит по пушистой шёрстке, и с каждым движением кончик хвоста становится всё более мокрым и взъерошенным.

Чтож. Видимо, когда Катя проснётся, она с ужасом обнаружит, что её хвост теперь лысый, а всю шерсть вылизала Лера. Интересно, это считается проявлением сестринской любви или формой доминирования?

— Ладно. Пора прекращать эту идиллию.

Сказала одна маленькая, глупенькая и слабенькая грязнокровка.

Я упёрла руки в бока и оглядела спящих тигриц.

Нет-нет, конечно, у меня всё ещё остались мышцы после шахты. Хотя… Нет. Я же не занимаюсь физическими нагрузками. Вообще.

Последний раз я таскала что-то тяжелее чайника, когда волокла Катю по крышам, и это было… ну, скажем так, исключением. Мои мышцы по сравнению с тем, что было, когда я оказалась в руках у Зузанны — бледная тень самих себя.

Короче, я слабая.

Кинула взгляд на Катю.

Вот эта — кабаниха. Жрёт как не в себя и отрастила себе вымя как у коровы. Серьёзно, как она вообще ходит? У неё же спина должна болеть от такой тяжести.

Перевела взгляд на Марго.

А эта — качок. На ощупь... хм, больше напоминает статую греческого атлета, чем девушку. Но всё равно — грудь у неё как у Кати, и весит она примерно столько же. Две лосихи.

Прекратив лапать Марго, перевела взгляд на Леру.

Пффф. Эта тоже хороша. Не настолько спортивная, как Марго, но явно следит за фигурой. И при этом ест тройную порцию сладкого, не иначе. Я сама видела, как она за обе щёки уплетала пирожные на банкете. Куда всё девается? В грудь?

На фоне их троих я выгляжу как мальчик-подросток, которого забыли покормить. Худая, плоская, с торчащими рёбрами.

И ВОВСЕ Я НЕ ЗАВИДУЮ ЭТИМ КАБАНИХАМ! И ВООБЩЕ, МНЕ ТАК ДАЖЕ ЛУЧШЕ! НЕТ НИКАКОГО ЛИШНЕГО ТЯЖЁЛОГО ЖИРА! Я ЛЁГКАЯ! Я КОМПАКТНАЯ! МОГУ ПРОЛЕЗТЬ В ЛЮБУЮ ЩЕЛЬ!

Я выдохнула и заставила себя успокоиться.

Ей-богу, они не тигры, они медведицы какие-то, только с длинными хвостами.

Короче. Сдвинуть этих трёх лосих для маленького грязнокровного ребёнка — задача непосильная.

Я попыталась ущипнуть Катю за плечо. Ноль реакции. Она даже не пошевелилась — только хвост дёрнулся, но Лера тут же притянула его обратно и облизала.

Попыталась растормошить Марго. Потрясла её за плечо. Позвала по имени.

Она тихонько издала сопение и зарылась лицом поглубже в Катину грудь, даже не думая просыпаться.

Тогда я, уже теряя терпение, пнула её. Не сильно — просто ткнула ногой в бок.

Марго всхрапнула, пробормотала что-то неразборчивое — кажется, «ещё пять минуточек, пап» — и перевернулась на другой бок, ещё сильнее придавив Катю.

Тц. Неужели она и сама напилась снотворного? Как-то это… непрофессионально. Она же гвардеец. Разве гвардейцев не учат дозировать снотворное?

Хотя… может, она нарочно это сделала? Чтобы никакая кошко-лиса не смогла разбудить их троих до завтрашнего дня? Знала, что я приду, и приняла превентивные меры?

С Марго станется. Она на вид прямолинейная, но после того фокуса с настойкой я уже ни в чём не уверена.

Боюсь, если я оставлю Яна и Казика одних наедине со своей судьбой, они просто рано или поздно умрут от цирроза печени. А Леона меня потом прикончит. Обоих. И меня, и цирроз.

Чтож. Если это не сработало, нужно применять по-настоящему тяжёлые меры. Простите, тигрицы, но вы сами напросились.

Я вышла из спальни и направилась в ванную. По пути стащила ведро из какой-то коморки. Набрала в него ледяной воды из-под крана.

Вода была такой холодной, что у меня пальцы заломило. Идеально.

Эх, аж приятные воспоминания нахлынули. Как я в монастыре расслабилась в полудрёме в бане от массажа, и Мария меня окатила ледяной водой из ведра… Или из бадьи? Хм...

Ладно. Сейчас я в роли Марии. А они — в роли меня. Посмотрим, как им это понравится.

С грехом пополам дотащила ведро в спальню Леры, стараясь не расплескать воду раньше времени. Между прочим, ведро тяжёлое, а я вообще-то ребёнок!

Тигрицы всё так же безмятежно спят в своей куче-мале — Лера облизывает Катин хвост уже до середины, Марго зарылась с головой между Катиными грудями, Катя тихо похрапывает и не замечает абсолютно ничего и ряда вон выходящего. Идиллия.

Я размахнулась.

Плесь!

Три тигрицы с визгом подскочили на кровати с такой скоростью, что я едва успела отскочить к двери. Кажется, они испугались резкого ледникового периода.

И все трое уставились на меня. С одинаковым выражением — хищным, голодным, многообещающим.

Ой-ой.

— Ты, — произнесла Лера ледяным тоном, поправив пенсне, которое чудом удержалось на носу.

— Я, — подтвердила я, всё ещё сжимая пустое ведро.

Катя медленно подняла руку и потрогала свой хвост. Тот весь мокрый, взъерошенный и какой-то подозрительно склизкий.

— Мой хвост, — произнесла она, и в её голосе зазвенела сталь. — Он мокрый. И... липкий. Почему он липкий?!

Марго, сидевшая на полу и пытавшаяся выпутаться из мокрого одеяла, подняла голову. Её лицо стало мрачным, как грозовая туча.

— Ты облила нас ледяной водой, — произнесла она. — Пока мы спали. Ты облила нас. Водой. Ледяной.

— Вы не просыпались! — взвыла я, пятясь к двери. — Я вас щипала! Трясла! Пихала! Вы спали как убитые!

— И поэтому ты решила нас утопить, — подвела итог Лера и сделала шаг вперёд.

Я рванула к двери, но Катя оказалась быстрее. Её рука сомкнулась на воротнике моего свитера, и я повисла в воздухе, беспомощно болтая ногами.

— Попалась, — сообщила она.

— Я не специально! Мне нужна была Лера! Ян и Казик пропали! Леона в ярости! Отпустите меня, я всё объясню!

Тигрицы переглянулись. Лера поправила пенсне. Марго хрустнула костяшками пальцев. И без единого слова, в полном молчании, они двинулись к двери. Катя потащила меня за шкирку, как котёнка. Марго и Лера встали по бокам, как конвоиры.

— Куда мы идём? — пропищала я, всё ещё болтаясь в воздухе. — Девочки? Лера? Марго? Катя? Вы же не собираетесь...

— В ванную, — коротко ответила Лера.

— Зачем?!

— Ты облила нас ледяной водой, — сказала Марго со злобной улыбкой. — Теперь мы обольём тебя. Справедливость.

— Но это другое! — взвыла я. — Вы спали! Я вас будила! Это была вынужденная мера!

— Это была ледяная вода, — отрезала Катя. — Пока мы спали.

Меня втащили в ванную комнату, огромную, мраморную, с позолоченными кранами и самой ванной размером с небольшой бассейн.

Марго, не теряя ни секунды, открыла кран. Ледяная вода хлынула в ванну — и когда я говорю «ледяная», я имею в виду ЛЕДЯНАЯ. От неё шёл пар? Нет. От неё шёл холод. Настоящий, физически ощутимый холод, от которого аж запотело зеркало, и запотела я сама, просто глядя на эту воду.

Катя держит меня на весу, не давая даже дёрнуться. Её пальцы, сжимающие воротник моего свитера, казались стальными — и я болтаюсь в воздухе, как мокрая тряпка, которой я, собственно, скоро и должна была стать. Лера встала у края ванны и наблюдает за процессом с выражением учёного, ставящего эксперимент. Марго закрыла кран и повернулась ко мне.

— Сама залезешь, или помочь?

— Я не хочу! — мой голос сорвался на визг. — Вода ледяная! Я простужусь! У меня нет чистокровных усилений, я слабая и хрупкая, я...

Катя, не дожидаясь конца моей пламенной речи, разжала пальцы.

Я рухнула в воду всем телом, подняв тучу брызг. И в первую секунду я просто перестала дышать. Лёгкие сжались, сердце пропустило удар, а кожа... кожа заорала.

Каждая клеточка моего тела взвыла от холода. Это не та приятная прохлада, какой окатываешься летом. Это холод зимней проруби. Холод, который пробирается под одежду, под шерсть хвоста, под кожу, в самые кости.

Свитер Ви мгновенно намок и превратился в ледяной компресс. Тапочки-тигрята, мои верные боевые товарищи, пошли ко дну. Волосы прилипли к лицу.

Я попыталась вскочить, но Марго упёрла ладонь мне в плечо. Её рука тяжёлая, как гранитная колонна — я дёрнулась раз, другой, но даже не сдвинулась с места.

— Сиди, — сказала она.

— ЭТО НЕЧЕСТНО! — заорала я, стуча зубами так, что клацанье эхом разносилось по мраморной ванной. — ВЫ ВТРОЁМ ПРОТИВ ОДНОГО РЕБЁНКА! ГДЕ ВАША СОВЕСТЬ?!

— Там же, где твоё ведро, — отозвалась Катя, присев на край ванны. Она болтнула ногой, и с её хвоста капала вода. — На полу в нашей спальне.

Мой хвост, кстати, тоже промок и теперь напоминает мокрую крысиную верёвку

— Я вас разбудила! Вы должны быть благодарны! Я...

— О, мы благодарны, — перебила Лера, и её пенсне зловеще блеснуло в свете масляной лампы. Она наклонилась ко мне, и её лицо оказалось в каких-то сантиметрах от моего. Капли воды всё ещё стекают по её щекам, по кончикам ушей, но ей, чистокровной тигрице, этот холод был что слону дробина. Мне же... мне вот кажется, что я сейчас превращусь в ледышку. — Настолько благодарны, — продолжала Лера, и её голос стал тихим, почти интимным, — что хотим убедиться: ты прочувствуешь нашу благодарность. В полной мере.

Её ладонь легла на мою макушку. И надавила.

Я ушла под воду с головой.

Мир исчез. Голоса тигриц, шум воды, моё собственное сердцебиение — всё сменилось глухим, ватным безмолвием. Ледяная вода сомкнулась надо мной, как могильная плита. Она залилась в нос — я зажмурилась изо всех сил, но всё равно прочувствовала, как ледяные струйки щекочут ноздри, пытаясь пробраться глубже.

Я забилась, молотя руками по мраморным стенкам ванны, но Марго и Катя держат меня за плечи мёртвой хваткой. Их пальцы, как стальные крюки, впились в мои плечи, прижимая ко дну. Лера держит голову спокойно и непоколебимо — она держит под водой не врага, а подопытный образец.

Секунда. Две. Три.

Лёгкие начало жечь. Я рванулась сильнее — и снова не смогла даже пошевелиться. Холод проник всё глубже, пробираясь под кожу, под мясо, под самые кости, и мне казалось, что ещё немного — и я превращусь в ледяную статую. В глыбу льда в форме маленькой грязнокровки.

Четыре. Пять.

Они меня убьют. Они правда меня убьют из-за ведра воды. Это будет самая позорная смерть в моей коллекции. После падения с крепостной стены.

Шесть.

Лера отпустила.

Я вынырнула, хватая ртом воздух. Вода стекла по лицу, по волосам, по ушам — и вот тут я поняла, что катастрофа ещё не закончилась. В ушах хлюпает. Вода попала в кошачьи ушные раковины с нежной розовой кожей внутри, которые категорически не предназначены для того, чтобы в них заливали ледяную воду.

Я затрясла головой, как собака, потом попыталась вытрясти воду пальцем — бесполезно. Холодная влага застряла где-то глубоко в изгибах ушного канала, и теперь каждое движение головы сопровождается мерзким, чавкающим звуком.

— В-в-в ушах вода, — простучала я зубами, всё ещё дрожа. — В-в-вы намочили мне уши!

— Знаем, — отозвалась Марго без капли сочувствия.

— Это в-в-вредно! Достать её оттуда почти невозможно! Вы з-з-знаете, что это такое?!

— Знаем, — повторила Лера, поправляя пенсне. — Именно поэтому мы это и сделали.

Я уставилась на неё, всё ещё тряся головой, как мокрая кошка. Вода в ушах не выливается. Она застряла там, и теперь каждый звук отдаётся эхом, как будто я сижу в бочке. Лера смотрит на меня с выражением лёгкого научного интереса — так смотрят на подопытный образец, который только что подтвердил гипотезу.

— Кошачьи уши, — произнесла она тоном лектора, — имеют изогнутый слуховой канал. Вода, попавшая туда, задерживается надолго и может вызвать воспаление. Это известно. И это, — она чуть заметно улыбнулась, — было частью урока.

— Урока?! — взвыла я, всё ещё тряся головой. Вода хлюпала, но не выливалась. — Вы меня чуть не утопили, а теперь у меня ещё и уши мокрые! Я буду ходить и хлюпать ими до вечера!

— До завтра, — поправила Катя. — У меня однажды вода в ушах держалась два дня. Это было ужасно. Я тебе сочувствую.

— Сочувствуешь?! — я резко повернулась к ней, и вода в ушах снова хлюпнула. — Ты меня топила! Вот этими вот руками!

— Это была справедливость, — пожала плечами Катя.

Я снова затрясла головой. Вода не вылилась.

— Наклони голову, — вдруг сказала Марго.

Я подозрительно уставилась на неё.

— Зачем?

— Покажу, как вытрясти воду. Меня в детстве учили.

Я поколебалась, но вода в ушах настолько невыносима, что я решила рискнуть. Наклонила голову набок. Марго легонько хлопнула меня по противоположной стороне макушки — и из уха вытекла тонкая струйка воды. Я чуть не застонала от облегчения.

— Теперь второе, — скомандовала она.

Я наклонила голову в другую сторону. Хлопок — и вода вылилась из второго уха. Мир перестал звучать как бочка. Я выпрямилась, чувствуя, как по ушам разливается приятное тепло.

— Спасибо, — выдавила я.

— Не за что, — ответила Марго. — Я всё ещё злюсь. Но мокрые уши — это слишком даже для меня.

Хах, вспоминается наша первая встреча с Марией... Ну, только там вода в ушах была не ледной, а горячей как кипяток. Но в остальном — ситуация один в один.

Лера, наблюдавшая за этой сценой с выражением лёгкого разочарования, поправила пенсне и направилась к двери. Она что, надеялась, что я промучаюсь дольше?

— Приказ, — напомнила я, всё ещё дрожа. — Ян и Казик. Мне нужна помощь.

— Я помню, — бросила Лера через плечо. — Идём. Только сначала вытрись. Ты капаешь на пол.

Я проводила её взглядом и снова задрожала, кутаясь в полотенце. Тапочки-тигрята хлюпали при каждом шаге, издавая жалобный мокрый звук. Свитер Ви обвис на плечах, как мешок с мокрой картошкой.

Интересно, что Якуб бы сказал на этот счёт? Нужно будет расспросить его при встрече.

Я шмыгнула носом и поплелась за Лерой. В ушах ещё немного хлюпает, но хотя бы мир перестал звучать как бочка. Уже прогресс.