Кира и Юлия как раз закатали рукава и с таким видом оглядывали пыльные углы, будто это было поле боя, а не гостиная. Кира уже держала в одной руке ведро, в другой — тряпку, и её глаза горели тем самым, хорошо знакомым мне огнём. Юлия, напротив, напевала что-то себе под нос. Ей определённо нравилось наводить порядок чужими руками, и сейчас этими руками была Кира.

Бедная Кира. Она ещё не знает, что Юлия будет стоять над душой и комментировать каждое её движение.

— Маленькая кошечка~, — окликнула меня Юлия, не оборачиваясь, — ты ведь поможешь нам?~

— Конечно, — ответила я. — Я буду морально поддерживать. Из сада.

— Хи-хи~. Моральная поддержка на расстоянии~. Это так на тебя похоже~.

Я не стала спорить и выскользнула за дверь.

Сад встретил меня тишиной. Той особенной, заброшенной тишиной, какая бывает в местах, которые когда-то любили, а потом забыли. Яблони стояли небелёные, с потрескавшейся корой и паутиной в развилках ветвей. Клумбы, которые когда-то, наверное, пестрели цветами, теперь заросли сорняками — высокими, жилистыми, наглыми.

На месте огорода колыхалась трава. Даже скамейка под старой яблоней покосилась и вросла ножками в землю.

Амалия не была здесь, наверное, с тех самых пор, как вывезла мебель. А может, и раньше. Сад умирал медленно, и никто не пришёл его спасти.

Мда. Кира ещё не видела этого безобразия.

Когда увидит — начнёт ухаживать за каждым кустом. Бедолага. Она и так спит по четыре часа, а тут ещё и сад…

Я прошлась по заросшей дорожке, сминая траву, и вдруг замерла.

На скамейке кто-то сидел.

Лия.

Она сидела, свернувшись калачиком, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Её пушистый хвост безвольно свешивался со скамейки и почти касался земли. Уши были опущены — не прижаты, как у испуганной, а именно опущены. Устало. Безнадёжно.

Она не мурлыкала, не щебетала, не махала хвостом. Просто сидела, сжавшись в комочек, и тихонечко, едва заметно дрожала.

Я замерла. До неё было шагов десять. Она меня не видела.

Что с ней? Почему она сидит здесь одна? Она же никогда не сидит одна. Она всегда к кому-то прижимается.

Я сделала шаг. Под ногой предательски хрустнула сухая ветка.

Лия вздрогнула. Вскочила мгновенно, развернулась всем телом, и её уши встали торчком. Она быстро, хищно осмотрелась и заметила меня.

И тут же расцвела.

Это было похоже на щелчок выключателя. Только что — сжавшийся комочек с потухшими глазами. А теперь — сияющая лисичка с пушистым хвостом, который метался из стороны в сторону, и глазами, горящими так, будто она только что нашла клад.

— Мила! — запищала она, подбегая ко мне. Её голос звенел, как колокольчик. — Смотри, какие тут цветочки! А ещё смотри, там яблоко! Но оно высоко... Я не могу достать!

Она уже прыгала под яблоней, задрав голову, и её хвост выписывал в воздухе такие загогулины, что с веток слетали сухие листья. Она звонко, заливисто смеялась, и указывала пальцем на одинокое яблоко, которое каким-то чудом удержалось на ветке до осени.

Я медленно подошла ближе. Лия продолжала прыгать.

— Вот! — она снова подпрыгнула и хлопнула ладошками. — Никак! А ты можешь? Ты выше меня!

— Лия, — позвала я.

— Или давай вместе! Ты меня подсадишь, и я дотянусь! Хочешь? Давай! Это будет весело!

— Лия, — повторила я. — Я видела.

Она замерла. Всего на мгновение. Её уши чуть дрогнули, хвост замер в воздухе. Но уже через секунду она снова улыбалась ещё шире и ярче.

— Что ты видела? — спросила она невинно. — Яблоко? Оно правда высоко. Я уже минут пять прыгаю. Наверное, это самое высокое яблоко в мире!

— Я видела, как ты сидела на скамейке.

— На скамейке? — она наклонила голову набок, изображая глубокую задумчивость. — Ах, да! Я сидела и думала. О цветочках. Их тут много, но они все завяли. Я думала, как бы их оживить. Может, полить? Как думаешь, если полить, они оживут?

— Лия, прекрати.

— Что прекратить? — она захлопала ресницами. — Я ничего не делаю! Просто стою и разговариваю. Это же можно? Разговаривать с сестрой — это же не запрещено?

Я смотрела на неё. На эту сияющую улыбку, на эти огромные, честные-пречестные зелёные глаза, на хвост, который снова метался из стороны в сторону, как ни в чём не бывало.

И понимала: она не скажет. Будет отпираться до последнего. Будет улыбаться, щебетать, переводить тему — что угодно, лишь бы не признаваться.

— Ты сидела и дрожала, — сказала я.

— Дрожала? — она ахнула и прижала ладошки к щекам. — Ой, точно! Мне было холодно. Совсем чуть-чуть. Осень же. Ветер дует. А я без платка вышла. Глупая лисичка! Забыла платок. Но теперь мне тепло, смотри! — она покрутилась на месте, демонстрируя, какая она тёплая. — Ты пришла, и сразу стало тепло!

Врёт. И глазом не моргнёт.

— Ты грустила, — сказала я уже мягче. — Я видела.

— Я не грустила! Я никогда не грущу! — Она прижала уши, и на мгновение в её глазах промелькнуло что-то похожее на панику. — То есть, иногда грущу, но редко. Очень редко. Почти никогда. А сегодня я весёлая. Смотри, какое яблоко! Давай я попробую ещё раз допрыгнуть!

Она развернулась и снова отчаянно энергично запрыгала под деревом — так, будто от этого яблока зависела её жизнь.

Она не хочет говорить. Чтож…

Я вздохнула и перестала спрашивать.

— Давай я подсажу, — сказала я и шагнула к ней.

Она замерла, уставилась на меня, и её лицо на секунду потеряло свою привычную солнечность. Стало серьёзным. Почти взрослым. А потом она кивнула, и улыбка вернулась — не такая яркая, но, кажется, более настоящая.

— Давай, — пропищала она.

Я подставила руки, и она легко, как пушинка, забралась мне на плечи. Дотянулась до яблока, сорвала его и спрыгнула на землю.

— Спасибо, — сказала она и вдруг, без предупреждения, обняла меня. Крепко. Молча.

Я погладила её по голове, стараясь не задеть больное ухо.

— Если захочешь поговорить, — сказала я, — я рядом.

Она кивнула, уткнувшись носом в моё плечо. Мы постояли так ещё немного. Ветер шелестел в кронах, где-то вдалеке кричала какая-то птица, а из дома доносились приглушённые голоса.

Ничего. Не хочет говорить — не надо.. Может, это и есть её способ.

Я разжала объятия и взяла её за руку.

— Идём, — сказала я. — Покажу тебе, где тут был фонтан.

— Фонтан? — она захлопала глазами, и её хвост снова начал вилять. — Настоящий? С водой?

— Когда-то, наверное, был с водой. Теперь там, наверное, лягушки.

— Лягушки! — она захлопала в ладоши. — Я люблю лягушек! Они такие скользкие! А можно я их поглажу?

— Лягушек не гладят. Бородавки вырастут.

— Значит, гладить не буду! — заявила она и, всё ещё прижимая к груди, потащила меня за руку вперёд.

Мы побрели с Лией через площадь, минуя старый фонтан с облупившейся каменной чашей. Воды в нём, разумеется, не было — только пожухлые листья на дне и пара дохлых мух.

Лягушки, вопреки моим обещаниям, не обнаружились. Лия, кажется, слегка расстроилась, но виду не подала.

Площадь была небольшой — аккуратный такой пятачок, вымощенный брусчаткой, с чахлыми деревцами по периметру. Она равномерно делила районы. С одной стороны высились особняки с коваными оградами и ухоженными газонами. Там жили те, кто мог позволить себе смотреть на нас свысока. С другой стороны, через дорогу, начинались приземистые, кирпичные многоквартирные дома с магазинчиками на первых этажах: булочная, аптека, скобяная лавка и даже что-то вроде маленькой кофейни с плетёными стульями на террасе.

Забавно. Я прожила здесь десять лет и ни разу не гуляла по этой площади. Только смотрела на неё из окна. А теперь хожу, как ни в чём не бывало.

Соседи, кстати, смотрели. Та самая дама с кошачьими ушами, которая на прошлой неделе орала на торговца, сейчас стояла на своём крыльце и сверлила нас взглядом.

Но на этот раз в её глазах было меньше яда. Мы были одеты прилично — Юлия настояла на том, чтобы перед походом на рынок все выглядели «как приличная семья~», и теперь это окупалось. А Лия и вовсе была чистокровной, с аккуратными рыжими ушками, с браслетом на хвосте, в опрятном платьице. На неё косились с любопытством, а не с отвращением.

Хах. Чистокровность как пропуск. Лия — наше секретное оружие массового обаяния. Надо будет отправлять её на переговоры, если что.

Я уже собиралась предложить Лие зайти в булочную, когда мой взгляд упал на террасу кофейни.

Леона.

Она сидела за крошечным столиком, откинувшись на спинку плетёного стула, и держала в руках чашку. Она определённо тоже сбежала. От уборки, от Юлии, от Киры, которая, наверное, уже нашла пыль под плинтусом и сейчас вела там боевые действия. И вместо этого сидела здесь, на солнышке, и пила кофе. Как самая обычная горожанка.

Естественно, она бросила общественно полезный труд. Леона и уборка — вещи несовместные. Она даже нож свой точит только потому, что это не уборка, а заточка оружия.

Но не это привлекло моё внимание. А то, что рядом с её столиком стоял какой-то лис.

Он был чистокровным — это бросалось в глаза сразу. Яркий рыжий хвост, браслет, дорогой сюртук с серебряными пуговицами. Он стоял, опершись одной рукой о край её столика, и что-то говорил, наклонившись слишком близко.

Леона смотрела на него с выражением, которое я не могла расшифровать. Не ярость. Не презрение. Скорее — глубокий, вселенский ступор.

Я замерла. Лия, заметив, что я остановилась, проследила за моим взглядом и тоже застыла.

— Ой, — прошептала она, — это же тётя Леона! А кто это с ней?

— Сейчас узнаем, — ответила я и потянула её за руку в сторону кофейни. Мы устроились за соседним столиком, достаточно близко, чтобы слышать, но достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания. Лия немедленно сделала вид, что её очень интересует меню, хотя читать она наверняка не умела.

Лис тем временем распускал хвост. В прямом и переносном смысле.

— ...и я сразу понял, что вы — не из этих, — ворковал он, наклоняясь ещё ближе. — В вас чувствуется порода. Осанка. Взгляд. Вы, наверное, из старинного рода? Из северных? У вас такой редкий оттенок шерсти на ушах — почти рыжий, но глубже. И эти кисточки... невероятно изящно. Вам, должно быть, все об этом говорят?

Леона молчала. Её уши стояли торчком, хвост замер, а глаза остекленели так, будто она пыталась осознать услышанное и терпела критическую ошибку.

— Я, знаете ли, — лис поправил воротник, — сам из очень приличной семьи. У меня небольшое поместье под Краковом, доход стабильный, связи в магистрате. И я давно ищу спутницу жизни. Чистокровную. Достойную. А вы... вы просто идеальны. Ваши уши, ваш профиль... я бы даже сказал, вы — самая красивая лиса, которую я когда-либо видел.

Повисла тишина. Леона медленно, очень медленно поставила чашку на стол. Её пальцы, сжимавшие фарфор, побелели. Она подняла глаза на лиса, и я увидела, как на её скулах проступает лёгкий, едва заметный румянец.

Она краснеет. Опять. От комплимента.

Но сейчас — ещё и от того, что её приняли за лису. За чистокровную. За «идеальную спутницу жизни».

Это такой коктейль из эмоций, что я не могу его даже расшифровать.

Лис, приняв её молчание за поощрение, придвинулся ещё ближе и уже протянул руку, чтобы коснуться её уха.

И тут Леона очнулась.

Её рука метнулась вперёд быстрее, чем я успела моргнуть. Чашка с кофе полетела на пол и разбилась. Нож — тот самый, который она вечно точила, — оказался у горла лиса прежде, чем он успел понять, что происходит. Лис замер, побледнел и издал какой-то сдавленный писк.

— Ещё одно слово, — произнесла Леона ледяным тоном, — и я отрежу тебе хвост. Понял?

— П-понял, — выдавил лис, пятясь. — Я... я не хотел... простите, госпожа... я ошибся...

— Ошибся, — повторила Леона, и чуть не убила лиса одним своим тоном голоса. — Пошёл вон.

Лис исчез. Буквально. Только рыжий хвост мелькнул за углом. Леона осталась стоять над осколками чашки, тяжело дыша. Её пальцы, сжимавшие нож, дрожали. Она оглядела террасу, заметила меня и Лию за соседним столиком и замерла.

— Что? — рявкнула она.

— Ничего, — ответила я. — Просто проходили мимо.

Лия на всякий случай спряталась за мою спину.

Леона шумно выдохнула, убрала нож в ножны и рухнула обратно на стул. Её плечи были напряжены, челюсти сжаты, а уши — опущены. Она смотрела в одну точку на столе и молчала.

Хах. Принял за чистокровную лису. Сделал комплимент. Предложил стать «спутницей жизни». И чуть не получил ножом в горло.

Да уж, зря он полез к Леоне в депрессии из-за страха материнства. Хотя, если подумать, к Леоне вообще лучше не подходить без предварительной записи и письменного разрешения.

Но кое-что другое меня беспокоило.

Я села за её столик. Леона не прогнала меня, что уже было хорошим знаком. Лия осторожно примостилась рядом, всё ещё прижимая к груди своё сморщенное яблоко.

— Леона, — начала я, тщательно подбирая слова, — я понимаю, что ты злишься. Но если ты будешь избивать всех чистокровных, которые к тебе подходят, рано или поздно кто-нибудь поймёт, что ты — не лиса.

Она подняла на меня глаза. В них всё ещё плескалась ярость, но уже не такая острая.

— И что? — процедила она.

— И накатает жалобу. В магистрат. Или в полицию. У нас и так проблем хватает, не хватало ещё, чтобы тебя арестовали за нападение на чистокровного.

Леона фыркнула и отвернулась.

— Я не нападала. Я защищалась.

— Он комплимент тебе сделал.

— Он меня лапать собирался.

— Он руку к уху потянул. Ты чуть не отрезала ему хвост.

— Он первый начал.

Я вздохнула и откинулась на спинку стула. Спорить с Леоной было всё равно что пытаться убедить камень, что ему нужно подвинуться.

Но вообще-то, это плохо. Очень плохо.

Леона больше не воровка, не теневая агентка, не одиночка. Она — часть семьи. И если она продолжит решать все проблемы ножом, нас рано или поздно посадят.

Я смотрела на неё — на то, как она сидит, сгорбившись (Осколки уже убрал официант, который на всякий случай не подходил к нашему столику). На её рыжие уши с кисточками, на длинный пушистый хвост, на острые скулы. Она действительно была красивой.

И она действительно была белкой. Но никто этого не видел — видели только «чистокровную лису с изящными кисточками».

Ей нужно принять себя. Принять, что она больше не та, кем была. Что она — красивая, взрослая, сильная. Что Ян её любит. Что она не одна.

Но как ей это объяснить? Как заставить поверить?

— Знаешь, — сказала я задумчиво, глядя куда-то в сторону площади, — ты ведь умеешь быть милой.

Леона поперхнулась воздухом.

— Что?!

— Умеешь. Я видела. Когда тебе делают комплименты, ты краснеешь и не знаешь, куда девать руки. Когда Лия просит погладить её уши, ты соглашаешься. Когда Юлия кормит тебя с ложечки, ты не убиваешь её. Это уже прогресс.

— Я...

— Тебе просто нужно принять себя. И Яна.

У Леоны дёрнулся глаз. Её пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.

— Яна?! — переспросила она таким тоном, будто я предложила ей съесть живую мышь. — При чём здесь Ян?

— При том, что ты его любишь. И он тебя любит. И вы оба боитесь. Ты — что станешь матерью. Он — что ты его убьёшь. И вместо того, чтобы поговорить, вы ходите вокруг да около и срываете злость на Казике.

Леона открыла рот, чтобы возразить, но осёкся. Её лицо медленно залилось краской — той самой, которую я уже видела вчера в ресторане. Она опустила глаза и замолчала.

Ага. Значит, я попала в точку.

Лия, которая всё это время сидела тихо, вдруг подалась вперёд.

— Тётя Леона, — прошептала она, — ты красивая. И дядя Ян хороший. Он тебя любит. Ты не бойся.

Леона посмотрела на неё. На эти огромные зелёные глаза, на прижатые уши, на пушистый хвост, который нервно подрагивал. И вдруг — о чудо — уголок её губ дрогнул.

— Спасибо, мелкая, — буркнула она и погладила Лию по голове.

Мы посидели ещё немного. Леона допила свой кофе (новую чашку официант принёс на полусогнутых), а я размышляла.

Пхахахахахахахахаха. Да ни в жизни.

Ян самостоятельно ни за что к ней не подойдёт и не решит её проблему. Он даже Лию боится... Хотя, признаю, она страшная внутри, я её и сама боюсь.

Но Ян точно ни за что в жизни не сделает ей предложение. Леона просто кинет на него косой взгляд, и он замолчит. А это должно быть уверенно, решительно.

Значит... Решительные действия должна предпринимать сама Леона.

Я покосилась на неё. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на площадь. Ветер трепал её рыжие кисточки на ушах. Она выглядела... уставшей.

Моя работа свахи как-то очень сильно усложнилась. Но ничего! Я что-нибудь придумаю!

— Идём, — сказала я, поднимаясь. — Кира там, наверное, уже отдраила все углы и теперь планирует ремонт фасада. Если мы не вернёмся, она начнёт без нас.

Лия спрыгнула со стула, всё ещё прижимая к груди своё яблоко.

— А можно я его съем? — спросила она.

— Оно кислое, — предупредила я.

— Я люблю кислое!

— Тогда ешь.

Она впилась зубами в сморщенный бочок и зажмурилась от удовольствия.

Мы вернулись в дом, и нас тут же разобрали на запчасти.

Кира стояла в дверях с ведром в одной руке и тряпкой в другой. Её глаза горели тем самым огнём абсолютной, непоколебимой убеждённости в том, что мир должен быть чистым.

И она намеревалась достичь этой чистоты любой ценой. Даже ценой нашей свободы.

— Вы двое, — произнесла она, указывая на меня и Лию, — наша комната. Отмыть всё. От пола до потолка. Включая углы. Включая пространство под подоконником. Включая щели между половицами.

— Кира, — начала я, — там даже мебели нет. Что там мыть?

— Пыль. Везде пыль. Я проверила.

Лия прижала уши и попыталась спрятаться за мою спину. Бесполезно. Кира видела всё. Кира видела даже то, чего не было.

— Тряпки в углу. Ведро у лестницы. Вода в колодце, — отчеканила она и развернулась к лестнице, где, судя по звукам, Юлия как раз выдирала паутину из-под потолка.

Мы переглянулись. Лия вздохнула с видом мученицы, но я видела — её хвост уже начал подрагивать.

Ей нравилось. Не сама уборка, а то, что у неё есть дом, который можно убирать. Свой. Настоящий.

— Ладно, — сказала я, закатывая рукава. — Пошли. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Мы закончили через три часа.

Первый раз, когда мы позвали Киру принимать работу, она вошла, провела пальцем по подоконнику, посмотрела на палец и произнесла:

— Пыль.

— Где?! — взвыла я. — Я его три раза мыла!

— В стыке между рамой и стеклом. Там ещё осталась. — Она продемонстрировала палец, на котором действительно была едва заметная серая полоска. — И в углу, за дверью. Вы туда не заглядывали.

Мы заглянули. Там была паутина. Лия чихнула.

Второй раз Кира нашла грязь на потолочном плинтусе. Она встала на табуретку, провела ладонью по верхнему краю и молча показала нам ладонь. Мы с Лией переглянулись, вздохнули и снова взялись за тряпки.

На третий раз она проверила пространство под подоконником, которое мы действительно пропустили, потому что туда не заглядывает ни один нормальный зверочеловек.

Кира заглянула. И нашла там дохлую муху и слой пыли толщиной в палец.

Она настоящий тиран. Она — перфекционистка с доступом к нашей комнате и неограниченным кредитом доверия.

К тому моменту, как мы закончили, в комнате не было ни пылинки. Вообще. Пол блестел так, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Окно сияло. Даже воздух, казалось, стал чище.

Я сидела на полу, привалившись спиной к стене, и мечтала только о том, чтобы никогда больше не видеть тряпку. Лия лежала рядом, раскинув руки, и её хвост безвольно волочился по свежевымытому полу.

— Кира, — прохрипела я, когда та в очередной раз зашла проверить, — мы сдаёмся. Если ты найдёшь здесь ещё хоть пылинку, я съем её. Без соли.

Кира обвела комнату взглядом. Провела пальцем по подоконнику. По косяку. По краю половицы. Осмотрела палец. На нём ничего не было. Она кивнула.

— Хорошо. Теперь можете отдохнуть.

— Спасибо, — выдохнула Лия. — Кира, ты самая добрая.

— Я не добрая. Я справедливая. Грязь должна быть уничтожена!

Я хотела возразить, что грязь — это не враг народа, но сил не было. Кира уже развернулась и направилась к лестнице, бросив через плечо:

— Завтра помоем окна снаружи. И протрём карнизы.

Мы с Лией застонали в унисон.

— Кира, — позвала я, когда она уже была в дверях. — А ты сама-то не устала? Ты же с утра на ногах. Рынок, уборка...

Она замерла. Обернулась. И вдруг произнесла — ровно, без эмоций, но с какой-то едва уловимой сталью в голосе:

— Мне тоже не нравится драить уборную. Но я же не ною.

Повисла пауза. Лия прижала уши. Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла обратно.

Потому что Кира была права. Она драила уборную, пока мы тут ныли над пылью на плинтусе.

— Ладно, — сказала я. — Твоя взяла.

Кира кивнула и скрылась за дверью.

— Она страшная, — прошептала Лия.

К вечеру вернулся Ян.

Он ввалился в дом, пошатываясь, и выглядел примерно так же, как тогда, в монастыре, когда Леона загрузила его дровами, водой, грядками и курятником одновременно. На нём лица не было. Одежда пропиталась потом и дорожной пылью, на плече красовался свежий синяк, а уши безвольно висели, как тряпки. Он молча опустил на пол последнюю коробку с посудой, прислонился спиной к стене и сполз по ней на пол.

— Всё, — прохрипел он. — Я всё перевёз. Четыре рейса. Мебель, посуда, ковры. Всё.

— Четыре рейса? — удивилась я. — А что так долго?

— Колесо отвалилось.

— Заднее левое?

Ян поднял на меня глаза. В них стояла вселенская скорбь.

— Оно самое. Кира была права. Оно отвалилось. Пришлось чинить прямо на дороге. Я теперь знаю, как менять колесо на грузовом паромобиле. Это не то знание, которое я хотел получить в этой жизни.

— Зато теперь ты у нас мастер на все руки, — сказала я, подавая ему кружку с водой.

Он выпил её залпом, даже не заметив, что вода была ледяной. Потом перевёл взгляд на лестницу. Там, на верхней ступеньке, стояла Леона, которую только что выпустили из подвала.

История её заточения была короткой и поучительной. Леона, вернувшись из кофейни, попыталась проскользнуть в свою комнату, делая вид, что она «очень занята» и «у неё важные дела».

Но Юлия и Кира перехватили её у лестницы. Юлия улыбнулась той самой улыбкой. Кира молча указала на дверь в подвал.

— Подвал, — произнесла Кира. — Там грязно. Очень. Ты не помогала с мебелью. Ты гуляла. Теперь — подвал.

— Я не буду убирать подвал, — отрезала Леона.

— Будешь, — сказала Юлия и, не переставая улыбаться, буквально затолкала Леону в подвал. Дверь захлопнулась, и ключ повернулся в замке.

— Пока подвал не засияет, ты не выйдешь~. Это справедливо~.

Из подвала донеслись такие ругательства, что Лия на всякий случай зажала уши. Но через час ругательства стихли. Ещё через два — дверь открылась, и оттуда вышла Леона. Грязная, злая, но подвал сиял.

Теперь она стояла на лестнице и смотрела на Яна. Ян, всё ещё сидевший на полу после четырёх рейсов и отвалившегося колеса, смотрел на неё снизу вверх. Их взгляды встретились. Повисла пауза.

— Ты грязный, — произнесла Леона.

— Ты тоже, — ответил Ян.

Она хмыкнула. Потом спустилась, взяла у него из рук пустую кружку, налила воды и протянула обратно. Он принял. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Спасибо, — выдавил Ян.

— Не за что, — буркнула Леона и ушла наверх.

Хах. Она налила ему воды. Сама. Добровольно. Это уже прогресс. Может, не всё потеряно.

Мебель расставили быстро. Юлия взяла на себя командование, и под её руководством дом начал оживать.

Гостиная Казика обзавелась диваном и креслом у камина, и сам Казик уже возлежал на этом диване, задрав ноги на подлокотник, и читал «Песнь страсти» с таким видом, будто это был научный трактат.

В кабинете Леоны появился книжный шкаф (пока пустой) и кресло. В спальне Яна — кровать, на которую он рухнул лицом вниз и, кажется, уснул прямо в одежде.

Наша комната преобразилась. В центре стояла одна большая кровать — на троих. Я покосилась на неё, потом на Киру.

— Одна? — спросила я.

— Одна, — подтвердила Кира, и на её щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. — Лия всё равно не даст нам спать отдельно. Ты же знаешь.

Что же… Весомый аргумент.

Лия, которая в этот момент как раз прыгала на этой самой кровати, проверяя пружины, замерла и обернулась. Её хвост замер трубой.

— Я? — спросила она невинно.

— Ты, — хором ответили мы с Кирой.

Лия на мгновение задумалась, потом кивнула и продолжила прыгать.

Я подошла к окну и выглянула наружу. Солнце уже садилось, окрашивая небо в розовый и золотой.

В доме теперь пахло свежевымытым деревом, мылом и чем-то ещё — чем-то тёплым, домашним. Снизу, из кухни, доносился аромат готовящейся еды. Юлия встала у плиты.

Я спустилась вниз и замерла в дверях кухни. Юлия стояла у плиты в фартуке, закатав рукава, и что-то помешивала в кастрюле.

Её движения были плавными, уверенными — совсем как тогда, в монастыре, когда она учила меня готовить. Рядом на столе уже стояли тарелки, разложенные Кирой с идеальной симметрией.

Настоящий повар. Настоящая мама.

А ведь при нашей первой встрече я подумала, что она — проститутка, которая пытается меня изнасиловать.

Я вспомнила тот день. Свой ужас. Свой стыд. Свою уверенность в том, что эта женщина хочет меня сломать. А она просто хотела обнять. Просто хотела заботиться. Просто была... собой.

Прошло едва ли пара недель… А кажется — целая жизнь.

Юлия обернулась, заметила меня и просияла.

— Маленькая кошечка~! — пропела она. — Иди сюда, попробуй~. Это рагу. По рецепту моей бабушки~.

Я подошла, и она поднесла ложку к моему рту. Я открыла рот, прожевала. Вкус был... потрясающим. Мясо таяло на языке, овощи были в меру мягкими, специи — идеально сбалансированы.

— Вкусно, — честно сказала я.

Юлия просияла ещё ярче и поцеловала меня в макушку.

— Это только начало~. Завтра я испеку пирог. И сделаю то самое печенье-сердечко~. Помнишь?~ Из монастыря~.

— Помню, — ответила я.

И вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь.

Перед сном Кира решила, что хочет принять ванну.

Сказано это было тем самым ровным, непререкаемым тоном, которым она объявляла о микротрещинах в мебели или о пыли на плинтусе. И Юлия, разумеется, немедленно оживилась.

— Моя маленькая кошечка хочет ванну~! — пропела она, откладывая полотенце. — Мамочка поможет~. Идём~.

— Я сама, — привычно отозвалась Кира.

— Конечно, сама~. Но мамочка всё равно поможет~.

Я приготовилась к привычному обмену репликами — «я сама», «нет, я помогу», «я сказала сама», «а я сказала помогу~». Но Кира, к моему удивлению, не стала спорить. Она просто кивнула и пошла следом за Юлией в ванную. Молча. Без возражений.

Хм. Она не сопротивляется.

Она же даже объятия до недавнего времени воспринимала как покушение на личное пространство. И… Добровольно позволяет Юлии себя мыть? Это что-то новое.

Из-за двери донеслось плескание воды, приглушённое мурлыканье Юлии и редкие, короткие реплики Киры. Кажется, та комментировала температуру воды и качество мыла. Но не вырывалась.

Я оставила их и окинула взглядом в гостиную, где мы сидели за большим столом.

Леона и Ян сидели друг напротив друга. Молча. Леона сжимала кружку с чаем и смотрела на Яна. Ян смотрел на Леону. Никто не произносил ни слова.

Они что, так и будут сидеть? Уже минут пять прошло. Может, больше. Это не разговор — это дуэль. Глазами. Кто первый моргнёт — тот проиграл.

У Леоны был вид зверочеловека, который решает сложнейшую задачу. С одной стороны — убить. С другой — что-то другое, чего она сама, кажется, ещё не поняла. У Яна был вид зверочеловека, который уже мысленно попрощался с жизнью, но почему-то всё ещё здесь.

— Я больше не могу-у-у!

Лия возникла из ниоткуда. Буквально. Только что её не было, а вот она уже стоит рядом с моим стулом, прижимая уши, и её хвост нервно метётся из стороны в сторону. Она смотрела на Леону и Яна с выражением, которое ясно говорило: она всё поняла. Она уловила атмосферу.

— У меня лапки болят, — заявила она, и её голос прозвучал одновременно жалобно и требовательно.

— Ноги, — машинально поправила я.

— Ноги. Они устали. И спина. И хвост. И ушки. — Она потрогала свои уши, проверяя, на месте ли они. — Пошли спать!

Я перевела взгляд на Леону. Потом на Яна. Потом снова на Лию.

Намёк понятен. Она спасает ситуацию. Или спасает Яна.

Или просто хочет, чтобы все пошли спать, потому что у неё лапки болят.

В любом случае — это лучше, чем сидеть и смотреть, как эти двое сверлят друг друга взглядами.

— Ладно, — сказала я и поднялась. — Пошли.

Казик, который всё это время лежал на своём диване с книгой, вдруг зашевелился.

— А я, пожалуй, пойду покурю, — объявил он, спуская ноги на пол и морщась от боли в рёбрах. — На свежем воздухе. В саду. Один.

— В нашем саду? Ночью?

— Вдруг тут есть добрые соседи? С сигарами?

Я посмотрела на него. Потом на Леону и Яна. Потом снова на Казика.

Он не курить хочет. Он сбегает.

Потому что атмосфера за столом такая, что ещё немного — и эти двое либо убьют друг друга, либо займутся своими любовными делами прямо тут, на новом обеденном столе.

И Казик, как зверочеловек, переживший сегодня одно избиение, не хочет присутствовать ни при одном из вариантов.

— Ладно, — сказала я. — Только далеко не уходи. А то заблудишься в собственном саду.

— Я знаю сад! Я там был! Днём!

— Иди уже.

Он ушёл, прихрамывая и прижимая руку к рёбрам. Мы с Лией поднялись наверх.

В нашей комнате было тихо. Новая большая кровать занимала много пространства, но комната всё равно слишком большая. Лия немедленно плюхнулась на неё, раскинув руки. Её хвост безвольно свесился с края.

— Я так устала, — пробормотала она. — Я никогда так не уставала. Даже когда мы с Кирой целый день убегали от полиции.

— Тогда ты убегала от полиции, а сегодня — от уборки, — заметила я. — Это разные виды усталости.

— Одинаково больно в ногах.

Мы лениво переоделись. Лия натянула ночную рубашку, я — свою. Она зевнула так, что у неё чуть челюсть не вывихнулась, и повалилась на подушку. Я легла рядом. Она тут же придвинулась ближе, прижалась плечом к моему плечу, и её хвост скользнул по моей ноге.

— Спокойной ночи, — прошептала она, закрывая глаза.

— Спокойной.

Прошло полминуты. Её дыхание выровнялось. Я уже подумала, что она уснула.

А потом её резко передёрнуло.

Всем телом. Как от удара током. Она широко, испуганно открыла глаза, и её пальцы судорожно вцепились в мою рубашку.

Она задрожала. Мелко, часто, неконтролируемо. Её дыхание сорвалось — быстрое, поверхностное, как у загнанного зверька. Хвост скрутился с моим в тугой узел.

— Лия? — позвала я и попыталась приподняться.

Она не ответила. Её глаза смотрели в потолок, но я знала: она видит не его. Она видела что-то другое. Что-то из прошлого. Что-то, о чём не говорила.

А потом — щелчок.

Она моргнула. Ещё раз. Её лицо разгладилось, дрожь исчезла так же внезапно, как началась. Она повернулась ко мне, прижалась всем телом и, обвив мой хвост своим, поднырнула головой под мою руку.

— Мила, ты такая грустная! — запищала она, и её голос снова звенел, как ни в чём не бывало. — Не грусти! Ты можешь погладить мои ушки! Они пушистые, тебе полегчает!

Ты опять. Ты опять притворяешься. Только что тебя трясло, а теперь ты утешаешь меня. Делаешь вид, что это я грущу, а не ты.

— Я не грущу, — сказала я.

— Грустишь! Я вижу! У тебя глаза грустные. И уши чуть-чуть опущены. На полмиллиметра. Я заметила! — Она подставила голову и пошевелила ушами. — Ну же! Гладь!

Делать нечего. Я погладила её по голове. Провела ладонью по мягкой, пушистой шерсти. Она замурлыкала — тихо, довольно, — и прижалась крепче.

Даже невооружённым глазом понятно, что она мучается. Причём она боится это сказать.

Чего она боится? Что её бросят? Что накажут? Что мы узнаем, какая она «на самом деле», и перестанем любить?

Кира... Она, наверное, знает, в чём причина. Нужно будет спросить при случае.

В этот момент дверь открылась, и вошла Кира.

Она была в ночной рубашке, с влажными после ванны волосами, и выглядела... расслабленной. Не так, как обычно — когда каждая мышца напряжена, готовая к проверке мира на соответствие стандартам. А именно расслабленной. Юлия явно постаралась.

Кира окинула взглядом комнату и замерла. Её глаза сузились.

— Вы побросали вещи.

— Мы устали, — ответила я.

— Это не оправдание. — Она уже подошла к стулу, на котором висела моя рубашка, и аккуратно, методично сложила её. Потом поправила одеяло на кровати. Потом переставила мои туфли на полсантиметра влево. Потом оглядела комнату ещё раз и, удовлетворённо кивнув, направилась к кровати.

И буквально рухнула в объятия Лии.

Не просто «не сопротивлялась». Не просто «позволила себя обнять». Она сама, добровольно, полезла к Лие. Обняла её в ответ, прижалась всем телом, уткнулась носом в её пушистое плечо. Её хвост скользнул к хвосту Лии и обвился вокруг него.

Она знает. Точно знает, что с Лией.

И это её способ поддержать. Не словами — слова Кира использовала только для инструкций и отчётов. А вот так. Объятиями. Поступками.

Лия, разумеется, ничего не имела против. Она замурлыкала громче, обняла Киру в ответ и накрыла нас обеих своим пушистым хвостом. Её глаза закрылись, и на лице появилось выражение абсолютного, безмятежного счастья.

Я лежала и смотрела на них. На Киру, которая наконец-то расслабилась. На Лию, которая наконец-то перестала дрожать. На их переплетённые хвосты.

Ну и ладно. Я, в принципе, не имею ничего против того, чтобы гладить её ушки. А Киры?

Я медленно, осторожно протянула руку и коснулась ушей Киры.

Они были меньше, чем у Лии, но такие же мягонькие на ощупь. Тёплые. Чуть влажные после ванны.

Я провела пальцами по короткой шёрстке — вниз, к основанию, где ухо крепилось к голове.

Кира не сопротивлялась. Вообще.

Она даже не дёрнулась. Просто продолжала лежать, прижавшись к Лии, и её дыхание оставалось ровным, спокойным. Как будто мои пальцы на её ушах — это самое естественное, что может быть.

Хм. Интересно. А что, если...

Я нарочно нажала на точку за её ухом. Ту самую, после которой я превращалась в мурлыкающее безвольное тело.

Кира издала странный, сдавленный писк. Её тело дёрнулось — рефлекторно, всем телом, — и она на мгновение замерла. Я почувствовала, как её плечи обмякли.

Но она не вырвалась. Не отдёрнулась. Не возмутилась. Просто замерла, пережидая, а потом медленно, очень медленно расслабилась обратно. Её уши дрогнули и снова прижались к моим пальцам.

Понятненько. Кира тоже любит, когда её ушки гладят. Просто никогда не признается. Как и во всём остальном.

Я убрала палец с точки и просто гладила её уши — мягко, осторожно, без нажима. Кира молчала. Но её хвост, скрученный с хвостом Лии, чуть заметно дрогнул. И, кажется, прижался крепче.

Чтож, придётся гладить их обеих. У меня две руки — хватит.

Я закрыла глаза. Одна моя ладонь лежала на голове Лии, перебирая мягкую рыжую шёрстку. Другая — на ушах Киры, гладила их медленно, почти невесомо. Лия мурлыкала. Кира дышала ровно и спокойно. Их хвосты сплелись с моим в один тёплый, пушистый узел.

Вот так я, незаметно для себя, и уснула. В их объятиях.

Странно. Когда-то я мечтала о свободе. А теперь... теперь мне хорошо именно здесь.

Я проснулась от криков.

Нет, не так. Я проснулась от КРИКОВ. Громких, возмущённых, доносящихся из коридора и отражающихся от свежевымытых стен нашего нового дома с такой силой, что, кажется, даже стёкла дребезжали.

— Это моё личное пространство! — орал Казик. Его голос я узнала бы из тысячи — визгливый, срывающийся на фальцет, полный праведного негодования. — Ты не имеешь права!

— Это не личное пространство, — отвечала Кира ледяным, спокойным тоном, который был страшнее любого крика. — Это гостиная. Общая гостиная. И ты разбросал носки. Везде.

— Это мои носки! В моей комнате!

Хах. Доброе утро. Казик и Кира воюют за носки.

Наконец-то достойные противники, их битва будет легендарной.

Я открыла глаза и повернула голову. Лия уже не спала. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня. Её огромные зелёные глаза сияли, на губах играла та самая ангельская улыбка.

— Доброе утро! — пропищала она и, не дожидаясь ответа, обняла меня. Крепко. Всем телом. Её хвост немедленно обвил мою ногу.

— Доброе, — ответила я, пытаясь разлепить глаза.

Она прижалась щекой к моему плечу и замерла. Ждала.

Я вздохнула и погладила её по голове. Провела ладонью по мягким рыжим ушам — раз, другой. Она замурлыкала и прижалась крепче.

Вроде всё как обычно. Но что-то не так.

Я не могла понять, что именно. Лия была всё такой же — пушистой, тёплой, ласковой. Она точно так же щебетала, точно так же льнула, точно так же подставляла уши для поглаживаний.

Но сегодня это казалось... каким-то натянутым. Как будто она выполняла ритуал. Как будто каждое движение, каждый звук, каждая улыбка были заучены и отработаны до автоматизма.

Она улыбается. Но глаза... Вчера, в саду, у неё были другие глаза. Пустые. А сегодня — слишком яркие. Слишком правильные. Как будто она включила «режим ангелочка» и боится выключить.

Я ничего не сказала. Просто продолжала гладить её уши, пока она не насладилась и не отстранилась — ровно через минуту, как по расписанию. Потом она спрыгнула с кровати, потянулась и объявила, что готова к новому дню.

Мы переоделись. Я натянула платье, поправила бантик на хвосте — Кира бы наверняка одобрительно кивнула. И мы вышли в коридор.

В гостиной кипела битва.

Казик стоял посреди комнаты в одних подштанниках и носках (разных — один синий, другой серый), прижимая к груди четвёртый носок, как величайшее сокровище. Его волосы были всклокочены, уши гневно прижаты, а перебинтованные рёбра придавали ему вид героического мученика.

Кира стояла напротив, скрестив руки на груди. Её лицо было спокойным, но я видела, как подрагивает кончик её хвоста — верный признак того, что она на грани.

— Ты не имеешь права! — продолжал Казик с того места, на котором я проснулась. — Гостиная — это моя комната! Официально! Мила сказала!

— Мила сказала, что ты можешь здесь спать, — поправила Кира. — А не устраивать свинарник.

— Это не свинарник! Это творческий беспорядок!

— Это четыре разных носка на полу. Я нашла пятый под диваном.

— Пятый?! — Казик аж поперхнулся. — У меня всего четыре носка! Откуда пятый?!

— Вероятно, от предыдущих жильцов. Я его выкинула.

— Ты выкинула мой носок?!

Он развернулся ко мне с видом зверочеловека, который только что обнаружил, что его дом ограблен, а полиция отказывается принимать заявление. Я открыла рот, чтобы ответить, но меня опередили.

— ЗАТКНУЛИСЬ ОБА!

Голос Леоны разрезал воздух, как нож. Она стояла в дверях своей комнаты — бывшего кабинета отца. Выглядела она так, будто по ней проехал паровоз. Волосы растрёпаны, под глазами залегли тёмные круги, а на лице застыло выражение такой глубокой, вселенской ярости, что даже Казик поперхнулся воздухом и отступил на шаг.

— Ещё одно слово, — произнесла Леона, и её голос был тихим, но в нём звенела сталь, — и я сломаю вам обоим рёбра. Для симметрии. У одного уже есть — у второй будут. Понятно?

Повисла тишина. Казик открыл рот, закрыл и судорожно закивал. Кира сжала губы в тонкую линию, но тоже кивнула. Конфликт был исчерпан мгновенно, как по волшебству.

Леона — универсальное средство от любых конфликтов. Работает быстрее, чем парализующее заклинание. И без отката.

Я перевела взгляд за спину Леоны. Там, в дверях, мялся Ян.

Выглядел он примерно так же, как Леона, только без ярости — скорее, как побитый щенок, который не понимает, за что его побили, но уже готов извиняться. Помятый. Взлохмаченный. Со свежим синяком на шее. И ещё одним — на запястье.

Вывод? Ну, тут даже думать не нужно, чем они там занимались.

Леона, заметив мой взгляд, бросила на меня короткий, многообещающий взгляд. Потом развернулась и, не говоря ни слова, направилась к обеденному столу. Ян поплёлся следом на почтительном расстоянии, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Только не понятно, почему, если она так боится материнства, она продолжает ночные посиделки с Яном? Она же себе в этом буквально противоречит.

Я провожала их взглядом и пыталась сложить два плюс два. Леона боится забеременеть — это я поняла ещё вчера. Но при этом каждую ночь... ну, или почти каждую... они с Яном явно не просто спят.

И ведь именно она. В жизни не поверю, что когда часы бьют двенадцать, Ян трансформируется из забитого тихони в рокового соблазнителя и идёт к Леоне. Нет. Это она. Это точно она. Она сама к нему приходит. Или приказывает прийти. А утром злится.

Странная она всё-таки.

Казик, убедившись, что Леона ушла, выдохнул и разжал руки. Четвёртый носок упал на пол. Кира посмотрела на него. Казик посмотрел на Киру. Он медленно, не сводя с неё глаз, наклонился, поднял носок и аккуратно, двумя руками, положил его на подлокотник дивана.

— Так нормально? — спросил он почти шёпотом.

— Сойдёт, — ответила Кира. — Пока.

И развернулась к кухне, откуда уже доносился запах свежей выпечки и мятного чая. Юлия стояла у плиты.

Она была в фартуке, с закатанными рукавами, и что-то помешивала в сковороде, напевая себе под нос. Её уши подрагивали в такт мелодии, хвост плавно покачивался из стороны в сторону, а на губах играла лёгкая, почти материнская улыбка.

— Доброе утро, мои любимые пушистенькие кошечки~! — пропела она, оборачиваясь и окидывая нас сияющим взглядом. — И моя маленькая лисичка~! Завтрак почти готов~. Кто хочет омлет?~ Кто хочет булочки с корицей?~ Кто хочет, чтобы мамочка его расчесала?~

Лия, которая к тому моменту уже спустилась вниз, радостно взвизгнула и подбежала к Юлии, подставляя голову. Юлия погладила её, потрепала по ушам и протянула булочку.

— А для остальных членов семьи, — добавила Юлия, и в её голосе промелькнула лёгкая, едва заметная усмешка, — завтрак тоже готов~. Так уж и быть~.

Казик, который только что пережил нападение Киры и угрозы Леоны, рухнул на свой диван и уставился в потолок с видом зверочеловека, который только что вернулся с войны.

— Я тоже хочу, чтобы меня расчесали, — пробормотал он. — И булочку.

— Ты будешь наказан~, — отозвалась Юлия, не оборачиваясь.

— Я просто сказал!

— Вот именно~.

Я села за стол, взяла булочку, и Лия тут же прилипла к моему боку, обвив хвостом мою ногу. Кира села напротив, поправила салфетку и принялась методично есть омлет — ровными, выверенными кусочками.

Леона села в углу, мрачная, как грозовая туча, и Ян на всякий случай сел на другом конце стола, стараясь не встречаться с ней взглядом.

А вообще, завтрак был вкусным.