Наконец, я привела себя в порядок. Ну, хотя бы прекратила плакать.

Посмотрела, как моя стая топчется в пыльном холле, озираясь по сторонам с таким видом, будто их занесло не в родовой особняк, а как минимум в склеп.

— Так, — сказала я, и эхо заметалось между голых стен. — Распределяем комнаты. Эта — моя.

Никто не спорил. Даже Казик, хотя он вообще сейчас был в гостинице и в распределении не участвовал. Но я была уверена: если бы участвовал, тоже бы не спорил. С его сломанным ребром спорить сейчас было бы чревато.

Моя комната в общем-то зияла пустотой.

Ни кровати. Ни стола. Ни книг. Даже крючков для одежды не осталось — только дырки в стене, где они когда-то были. Выцветшие обои хранили следы от книжных полок — тёмные прямоугольники на блёклом фоне.

Я медленно прошлась по периметру, касаясь пальцами шершавых стен. Здесь стоял мой письменный стол. Здесь — кровать. А здесь, у окна, я сидела и смотрела на детей у фонтана.

За моей спиной замерли Кира и Лия. Они стояли на пороге, не решаясь войти, как будто эта комната была не комнатой, а храмом. Или склепом. Или и тем, и другим сразу.

— Вы будете жить здесь, — сказала я, не оборачиваясь. — Со мной.

Тишина. Такая густая, что я слышала, как бьётся сердце Лии — быстро-быстро, как у пойманной птички. А потом она выдохнула — одним длинным, дрожащим выдохом, — и прошептала:

— С тобой? В этой комнате? Навсегда?

— Навсегда.

Кира ничего не сказала. Я обернулась и увидела, что её пальцы, сжимающие край рубахи, побелели. Она смотрела на меня, и в её тёмных глазах стояло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Она не верила. Они обе не верили. Слишком много раз их обманывали. Слишком много раз слово «навсегда» оказывалось ложью. Приют, где их бросили. Взрослые, которые предавали.

Даже я — я тоже опоздала. К Марии. К Якубу. Ко всем, кого не смогла спасти.

Но сейчас я здесь. И эта комната — настоящая. И слово «навсегда» — не ложь. По крайней мере, пока я жива.

А я, между прочим, очень живучая.

Кира медленно, очень медленно разжала пальцы. Провела ладонью по дверному косяку, проверяя, ровно ли он установлен. Сделала шаг внутрь. Ещё один. Подошла к окну, заглянула в сад, потом повернулась ко мне и коротко, скупо кивнула.

— Здесь нужно убраться, — сказала она деловым тоном. — Очень много пыли. И паутина в углу. И обои надо подклеить. И пол помыть. И...

— Кира, — перебила я, — мы даже не переехали ещё. Успеешь.

Она замолчала, но я видела: в её голове уже крутился список дел. Пункт первый: вымыть пол. Пункт второй: отмыть стены. Пункт третий: начистить окно до блеска. И так далее, до бесконечности. Это её способ справляться. Пусть.

Лия, в отличие от Киры, не сдерживалась. Она влетела в комнату, закружилась на месте, раскинув руки, и её пушистый хвост замелькал, как рыжий флаг.

— Тут так много места! — воскликнула она. — Мы поставим кровать? Большую? И шкаф? И столик? И будем спать все вместе? Как в гостинице?

— Все вместе, — подтвердила я. — Кровать будет. Большая. Обещаю.

Она бросилась ко мне и крепко обняла, всем телом, прижимаясь щекой к моему плечу. Её хвост обвил мою ногу, уши подрагивали от счастья.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо-спасибо-спасибо. Я так мечтала. Я так боялась, что это неправда.

— Правда, — сказала я и погладила её по голове.

Кира подошла ближе и встала рядом. Она не обнималась, но её плечо коснулось моего, и она не отдёрнулась. Просто встала и посмотрела в окно. На шпиль Академии. На небо. На будущее, которое у неё теперь было.

Я оставила их в «нашей» комнате. Пусть осваиваются. Пусть строят планы, где что поставить, пусть Лия измеряет шагами расстояние от стены до стены (уже начала, я слышала: «Раз, два, три... ой, тут больше, чем в гостинице!»), пусть Кира проверяет, ровно ли висят остатки карниза.

А мне нужно было закончить обход.

Следующей была спальня родителей.

Я подошла к двери, и пальцы сами собой замерли на ручке. Холодная. Металлическая. Та самая, которую я видела тысячу раз — закрытой. За которой раздавались звуки. За которой мать смеялась, а отец...

Не смей. Это просто комната. Просто стены. Просто воздух. Там больше никого нет. Их нет. Они мертвы. Ты сама это знаешь.

Я толкнула дверь.

И меня едва не вывернуло.

Запах. Прошёл целый год, а он всё ещё был здесь. Слабый, едва уловимый, но мой нос улавливал каждую ноту этого мерзкого букета. Приторные духи матери — та самая лаванда с мускусом, которой она душилась так, что в моей спальне через стену першило в горле. Табак отца — терпкий, горьковатый, въевшийся в деревянные панели стен. И кровь. Её было меньше, но она никуда не делась. Запах старой, высохшей крови, который не выветривается годами, который пропитывает доски пола и остаётся там навсегда, как немой свидетель.

Тела убрали. Но запах остался.

Год. Год здесь никто не открывал окон. Год этот запах стоял, сгущался, впитывался в обои.

И Амалия, разумеется, не потрудилась проветрить. Ей было плевать. Она просто вывезла мебель и захлопнула дверь.

За моей спиной послышались шаги. Леона. Она заглянула через моё плечо, втянула носом воздух — и сморщилась так, будто ей под нос сунули тухлую рыбу.

— Фу, — произнесла она с чувством. — Тут воняет. Я тут жить не буду.

— А я тебя и не звала, — буркнула я, всё ещё борясь с тошнотой.

Юлия, возникшая из коридора, заглянула следом. Её уши дрогнули, она принюхалась, и её лицо исказилось гримасой глубочайшего, искреннего отвращения.

— О-о-о, нет~, — протянула она, отступая. — Там даже обои пахнут... кровью~. Я туда не зайду~.

— А ты? — я повернулась к Яну, который мялся в коридоре, явно не решаясь подойти ближе.

Он заглянул внутрь. Побледнел. Сглотнул. И молча отступил на шаг.

— Понятно, — подвела я итог. — Тогда здесь будет жить Ян.

— Что?! — он аж подпрыгнул на месте. — Почему я?!

— Потому что больше некому. Юлия не хочет. Леона не хочет. Кира и Лия будут со мной. Казика вообще нет. Остаёшься ты.

— Но... но там пахнет! — Его уши прижались к голове, хвост нервно задрожал. — И эти пятна на стенах... Это же... это же...

— Кровь, — сухо подтвердила Леона. — Ты боишься крови?

Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Я попробую проветрить, — выдавил он наконец. — И, может, переклеить обои. Когда-нибудь.

— Вот и молодец, — сказала я и захлопнула дверь. Запах, к счастью, остался за ней.

Кабинет отца достался Леоне. Она вошла туда, быстрым, уверенным шагом, сразу оценивая обстановку. Амалия вывезла всё, что могла, но тяжёлый, дубовый письменный стол не поддался. Он стоял посреди комнаты, массивный и мрачный, как надгробие.

Леона подошла к нему, провела ладонью по столешнице, проверяя, нет ли заноз, потом кивнула:

— Сойдёт.

— И всё? — удивилась я. — Тебе не нужен шкаф? Или кровать?

— Кровать купим, — она кивнула на пустые стеллажи. — Стол уже есть. Места много. Уединение. Никто не будет мешать.

— Кроме Яна, — не удержалась я.

Леона бросила на меня короткий, многообещающий взгляд. Тот самый, от которого Ян этим утром прятался за моей спиной. Я поняла намёк и развивать тему не стала.

Когда мы вышли из кабинета, Ян как раз выглянул из своей новой спальни — видимо, хотел спросить что-то про обои. Леона, проходя мимо, даже не посмотрела в его сторону. Но я заметила, как на мгновение дрогнули её уши.

И как Ян, поймав это движение, тут же нырнул обратно в комнату и закрыл дверь.

Хм. Вчера они явно снова нарушили устав. Но сегодня он её боится.

Интересно, что там произошло? Может, он опять что-то не то сказал? Или наоборот, не сказал? Или сказал, но утром, когда она мучилась похмельем?

Ладно. Разберусь позже. Сейчас — комната Амалии.

Юлия уже ждала меня там. Она стояла посреди пустой комнаты — маленькой, но светлой, с окном, выходящим в сад. Стены здесь были выкрашены в блёклый зелёный. Юлия провела пальцами по ним, и я увидела, как дрогнули её губы.

— Здесь жила та, кто предал мою маленькую кошечку~, — произнесла она тихо, без обычного «хи-хи». — Та, кто продала твой дом, вывезла твои книги и оставила тебя гнить в приюте~. А теперь здесь буду жить я. Справедливо~.

В её голосе не было ни злобы, ни торжества. Просто констатация факта. Как будто вселенная наконец-то восстановила баланс, и Юлия просто это зафиксировала.

— Ты не боишься, что её дух будет тебя преследовать? — спросила я без улыбки.

— Хи-хи~, — Юлия обернулась, и её глаза блеснули. — Пусть приходит. Я найду, чем её занять~.

Хах. Бедный дух Амалии. Если он существует, ему лучше держаться подальше от этой комнаты.

Я оставила Юлию и вышла в гостиную. Когда-то здесь стоял обеденный стол, где мать кормила меня с ложечки, а отец читал газету, не замечая ничего вокруг.

Сейчас здесь было пусто. Один только каменный камин с закопчённой решёткой остался на своём месте, как немой свидетель прошлого.

А Казик? На него комнаты нет.

Ну ладно. Поспит в гостиной. С него не убудет.

Всё равно он сейчас целыми днями лежит и стонет, что у него сломаны рёбра. Камин есть — будет греться. Может, даже протрезвеет быстрее. Хотя вряд ли.

Я прошлась по остальным помещениям. Гардеробная — пустая, без единого крючка. Бывшая кухня — вообще голая, даже плиты нет. Амалия вывезла даже плиту. 

Зачем ей плита? У неё что, дома не на чем готовить?

Ванная комната... Я открыла дверь и замерла.

Пусто. Вообще. Ни ванны, ни раковины, ни даже трубы, торчащей из стены. Только голые стены и запах сырости. Амалия вывезла даже сантехнику.

Ну конечно. Она продала всё, что можно было открутить. Кровопийца.

Уборная, к счастью, была на месте. Но запах...

Я приоткрыла дверь, вдохнула — и тут же захлопнула. Вонища стояла такая, что я моментально вспомнила канализацию под дворцом.

Мария, ты бы сейчас посмеялась… У меня собственный особняк, а туалет воняет, как в трущобах…

Я вернулась в гостиную и села прямо на пол, привалившись спиной к камину. Холодному. Пустому. Как и весь этот дом.

Подошли остальные. Леона, всё ещё хмурая после осмотра кабинета. Юлия, уже успевшая что-то напевать себе под нос. Ян, который, кажется, до сих пор не смирился с перспективой спать в «кровавой комнате». Кира и Лия спустились следом — Лия тут же прилипла ко мне и обвила хвостом мою ногу, Кира встала чуть поодаль, скрестив руки.

— Ну, — произнесла я, обводя их взглядом, — особняк у нас есть. Комнаты распределены. Вопрос: что дальше?

— Мебель, — сказала Леона, и это прозвучало как команда. — Кровати. Шкафы. Столы. Посуда. Плита. Ванна. Вода. Еда. ВСЁ.

— Мы не можем переехать, пока здесь не будет хотя бы кроватей, — поддержал Ян, и в его голосе прозвучало явное облегчение. Видимо, перспектива отложить ночёвку в спальне родителей его очень вдохновляла. — И еды. И воды. И...

— Я поняла, — перебила я. — Возвращаемся в гостиницу. Забираем Казика, забираем вещи. И начинаем думать, где взять мебель.

— И деньги, — добавила Леона. — То, что осталось, не резиновое. Нужно экономить.

— И уборка, — вставила Кира. — Я составила список. На первом этаже нужно вымыть полы во всех комнатах, проветрить, убрать паутину, почистить камин, оттереть окна...

— Кира, — сказала я, — мы ещё даже не переехали.

— Это не имеет значения. Уборка нужна в любом случае. Я начну завтра.

Лия, всё это время сидевшая тихо, вдруг подняла голову и спросила:

— А дядя Казик? Ему ведь тоже нужна комната? Где он будет жить?

Повисла пауза. Я переглянулась с Юлией. Потом с Леоной. Потом с Яном.

— В гостиной, — сказала я. — У нас больше нет комнат.

— Но тут нет кровати! — возмутилась Лия. — И холодно! И...

— Он спит в гостиной с тех пор, как мы переехали в «Гранд-Краков», — напомнила Леона. — Ничего с ним не случится.

— Но это же его дом! — Лия прижала уши. — Он должен чувствовать, что это его дом!

— Он почувствует, — заверила её Юлия и погладила по голове. — Когда протрезвеет и осознает, что у него есть камин и целая гостиная в личном распоряжении~. А пока — пусть радуется, что мы вообще взяли его с собой~.

Я хмыкнула. Казик и правда будет рад. Камин, крыша над головой, никакой платы за постой. Наверняка он будет просто счастлив.

Мы вышли из особняка и заперли дверь. Я сунула ключ в карман и почувствовала его тяжесть. Завтра мы вернёмся. И послезавтра. И через год. Потому что теперь это — наше.

Навсегда.

Мария, Якуб... я вернулась… Вас здесь нет. Но я сделаю этот дом таким, каким мы его представляли. Обещаю…

Гостиница встретила нас привычным запахом угольного дыма и свежей выпечки. Дядя Миша, дремавший за стойкой, приоткрыл один глаз, увидел нас и снова закрыл — видимо, решил, что если нас не замечать, то мы не попросим добавки. Мудрая тактика.

Мы поднялись наверх. Я толкнула дверь нашего номера — и замерла на пороге.

Казик лежал на диване. Перебинтованные рёбра, нога задрана на подлокотник, на груди — раскрытая книга. И он читал. Серьёзно. На лице — выражение предельной сосредоточенности, как у студента перед экзаменом.

Я присмотрелась к обложке. «Песнь страсти». Тот самый любовный роман, который Мария читала в секретной библиотеке Юлии.

Он что, серьёзно?

— Казик, — позвала я.

Он вздрогнул, захлопнул книгу и сунул её под подушку с такой скоростью, что даже я не успела бы среагировать.

— Я не читал! — выпалил он. — То есть... это не то, что вы подумали! Это... это для общего развития! Я изучаю... э-э-э... литературные приёмы!

Леона, стоявшая за моей спиной, фыркнула. Юлия прижала ладони к губам, и её уши задрожали от сдерживаемого смеха. Ян покраснел и отвернулся. Кира и Лия переглянулись —кажется, поняли, но сделали вид, что нет.

— «Песнь страсти», — произнесла я, смакуя каждое слово. — Литературные приёмы. Ну-ну.

— Там очень... очень образный язык! — Казик попытался сесть, но рёбра напомнили о себе, и он рухнул обратно на подушку. — И вообще, это книга Марии! Я нашёл её в вещах, когда мы... ну, когда собирались. И подумал: надо же сохранить память. Почитать. Понять, что она любила. Это... это дань уважения!

Мария сейчас бы смеялась так, что стёкла дрожали.

— Ладно, — сказала я, решив смилостивиться. — У нас новости. Мы распределили комнаты.

Казик оживился. Его глаза загорелись огнём, который предвещал либо авантюру, либо попытку занять денег.

— Отлично! — Он потёр ладони. — А какая комната моя?

Повисла пауза. Я переглянулась с остальными. Юлия прижала ладони к губам. Леона скрестила руки и уставилась в потолок. Ян принялся изучать узор на обоях.

— Комнаты у тебя нет, — сказала я. — Особняк большой, но комнат мало. Тебе достанется гостиная.

Казик замер. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд с меня на Юлию, с Юлии на Леону, с Леоны на Яна. Убедился, что никто не смеётся.

— Гостиная, — повторил он. — В смысле — проходная комната у входной двери?

— Там есть камин, — подала голос Лия. — И места много. И можно поставить диван!

— Камин, — эхом отозвался Казик. Он помолчал, переваривая. Потом как-то очень устало вздохнул — Ну, допустим, я должен был догадаться, что нельзя было тут оставаться.

— Именно, — подтвердила Леона.

— И ты не споришь? — удивилась я.

— А что спорить? — Он пожал плечами и тут же поморщился. — Не в первой. В конце концов, гостиная с камином — это уже шаг вперёд по сравнению с дырой, где было наше детективное агенство. Помнишь, Ян?

— Помню, — тихо отозвался Ян, не поднимая глаз. — Мы так за аренду и не заплатили.

— Вот именно. А тут — крыша, камин, и никто не гонит. Почти курорт.

Он вытянул шею, пытаясь принять более удобную позу, и вдруг хмыкнул:

— Только учти: если я живу в гостиной, то имею право голоса в вопросах интерьера. Никаких розовых занавесок. И никаких цветочков на обоях. Я слишком стар для цветочков.

— Тебе двадцать два, — напомнил Ян.

— Вот именно. Я статный, взрослый мужчина, хозяин дома!

Юлия тихо хихикнула и погладила его по голове — он попытался отдёрнуться, но было поздно.

— Не переживай, Казик~, — проворковала она. — Когда-нибудь у тебя будет своя комната. Может быть. Если заслужишь~.

— Я уже заслужил! Я, между прочим, ранен! Я героически пострадал от рук уличных музыкантов!

— Ты первый наступил на барабан, — поправила я.

— Это была стратегическая ошибка. Я не ожидал, что медведь такой обидчивый.

Мы все рассмеялись. Казик, уловив общее настроение, удовлетворённо откинулся на подушку, скрестил руки на груди и закрыл глаза с видом зверочеловека, который только что выиграл сложные переговоры.

— Ладно, — подытожил он. — Гостиная так гостиная. Но предупреждаю: храпеть буду громко. Это моя месть за отсутствие двери.

Остальные выдохнули, и разошлись по своим делам. Я же почувствовала необходимость подышать свежим воздухом.

Вышла на балкон гостиницы. Маленький, узкий, с потрескавшимися перилами — совсем не тот, что в особняке. Но вид отсюда открывался неплохой: черепичные крыши Кракова, шпиль Академии вдалеке, редкие фонари, качающиеся на ветру.

Я стояла, облокотившись на перила, и смотрела на город. Красивый.

Сзади скрипнула дверь. Я не обернулась — по шагам узнала Киру. Она постоянно ходила так: осторожно, почти бесшумно, но с той особой, чуть скованной походкой, которая выдавала её безошибочно.

Она потопталась на пороге. Я слышала, как она неуверенно, нерешительно переступает с ноги на ногу.

Это было на неё не похоже. Обычно Кира либо действовала, либо замирала статуей. Но не топталась.

— Кира? — позвала я, не оборачиваясь. — Ты чего?

Она не ответила. Вместо этого я услышала, как она делает шаг. Ещё один.

А потом её руки обхватили меня за талию и прижали к себе.

Я замерла.

Что?

Кира. Обнимает. Меня. Сзади. Сама. Добровольно. Без предупреждения. Без повода. Без какого-либо намёка на то, что это вообще возможно.

Я стояла столбом, чувствуя, как её ладони сжимаются на моей талии — осторожно, почти робко, но в то же время крепко, будто она боялась, что я исчезну.

Её голова легла мне на голову. Я слышала её дыхание — частое, неровное, словно она только что пробежала марафон. Или словно собиралась с духом.

Мой хвост замер трубой. Уши встали торчком. В голове была звенящая пустота, смешанная с какой-то совершенно идиотской паникой.

Кира меня обнимает. Кира. Меня. Обнимает. Что происходит? Что мне делать? Надо что-то сказать? Или просто стоять? Почему она обнимает? Она же никогда не обнимает! Она даже к Лие редко прикасается, а тут...

— Кира? — мой голос прозвучал хрипло. — Ты... что-то случилось?

Она долго молчала. Потом тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Я боюсь.

— Чего?

— Всего. — Её пальцы сжались крепче. — Я боюсь, что это всё... внезапно кончится. Что мы проснёмся завтра, а дома нет. Что бумаги аннулируют. Что вас арестуют. Что нас разлучат. Что всё это — слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Она замолчала. Я чувствовала, как дрожат её руки.

— Мои плохие предчувствия... они всегда сбывались, — продолжала она. — В приюте. С Лией. С тем взрывом. Каждый раз, когда мне казалось, что сейчас случится что-то плохое, — оно случалось. И сейчас мне кажется. Что всё это — ненадолго. Что дом — ненадолго. Что семья — ненадолго. Что ты...

Она не договорила. Но я и так поняла.

Что ты — ненадолго.

Я выдохнула. Медленно. Глубоко. Потом мой хвост сам собой скользнул в сторону и обвился вокруг её хвоста — плотно, крепко, как тогда, в кровати, когда мы лежали втроём.

— Кира, — сказала я, глядя на город, — пока я жива, я буду защищать этот дом и эту семью. А убить меня невозможно. Ты это знаешь?

Она не ответила. Только прижалась крепче.

— Я умирала много раз, — продолжала я. — Меня протыкали мечом, сажали на кол, расстреливали. И я всё ещё здесь. Я бессмертна, Кира. Не в переносном смысле — в прямом. Я возвращаюсь. Всегда. И пока я возвращаюсь — ничего не кончится. Ни дом, ни семья, ни ты. Поняла?

Она долго молчала. Потом я почувствовала, как она кивнула — коротко, едва заметно, уткнувшись лбом в мою спину.

— Поняла, — прошептала она.

Мы стояли так долго. Очень долго. Я смотрела на город, на шпиль Академии, на редкие огни в окнах, и чувствовала, как её дыхание постепенно выравнивается. Как дрожь уходит из её пальцев.

Как тепло разливается между нами — не жаркое, не лихорадочное, а тихое, спокойное.

Я не оборачивалась. Она не разжимала рук. Мой хвост так и остался скрученным с её хвостом.

Хах. Вот так. Кира, которая никогда никого не обнимает, стоит сейчас и держит меня за талию, как утопающий — за соломинку.

И я не могу её оттолкнуть.

Не хочу. Она моя.

Как Лия. Как Юлия. Как все они.

Моя семья.

Мой дом.

На ужин мы спустились в ресторанчик гостиницы. Дядя Миша, увидев нашу компанию, только вздохнул и пошёл на кухню — видимо, за самой большой сковородой. Мы расселись за нашим обычным столом.

Юлия, как всегда, взяла командование на себя и заказала весьма внушительный ужин — жаркое, суп, пироги, чай, десерты. Всё, что было в меню, и ещё немного сверх того.

Я сидела за столом и ковыряла ложкой в тарелке с супом, когда на соседнем конце разгорелась великая философская дискуссия.

— Нет, ты не понимаешь, — Ян, наставил палец на Казика, — комната, в которой воняет, — это личное оскорбление. Ты просыпаешься утром, вдыхаешь — и понимаешь, что весь мир против тебя.

— А гостиная, — парировал Казик, и его уши нервно дёргались, — это проходной двор. Ты просыпаешься утром, а мимо тебя уже кто-то идёт. Кто угодно. В любой момент. Без стука!

— Зато в моей — запах! Ты хоть раз просыпался в комнате, где пахнет так, будто там кого-то убили?!

Ну, строго говоря, там кого-то действительно убили.

Повисла пауза. Ян осознал, что сказал, и побледнел. Казик осознал, что услышал, и скривился. Оба медленно повернулись ко мне.

— Проехали, — сказала я и зачерпнула новую ложку супа.

Юлия хихикнула и погладила Киру по голове. Та, к моему удивлению, не дёрнулась и не отстранилась. Просто сидела, прижавшись плечом к Юлии, и молча пила чай.

Раньше она бы отдёрнулась. Раньше она бы нашла повод встать и пойти что-нибудь поправить — салфетку, стул, картину на стене. А сейчас она просто принимала ласку.

Видимо, действительно успокоилась на балконе.

Лия, напротив, сидела с другой стороны от Юлии и буквально вжималась в неё всем телом. Ей было мало. Ей всегда было мало. Она тянулась к каждому прикосновению, как цветок к солнцу, и её хвост при этом выписывал такие загогулины, что пару раз чуть не смахнул солонку со стола.

Вся в мать. Хах.

Хотя Юлия, конечно, ей мать приёмная. Но они определённо нашли друг друга. Два цветка из одной почвы — только один вырос колючим, а второй — пушистым.

Мать...

Интересно, что бы сказала на это моя мама? Ну, родная. Ирина. Если бы она и отец узнали всё, что случилось со мной с момента их убийства... Что бы они сказали?

Ложка замерла на полпути ко рту. Я уставилась в одну точку на скатерти — туда, где Кира ещё не успела разгладить складку.

Надеюсь, они бы простили меня. Я… Я... зря я их убила.

В конце концов, с ровно таким же исходом я могла бы просто сбежать из дома. Просто перелезть через забор. Уйти в город. И попасть в приют как беспризорница. Они бы, конечно, искали меня. Отец бы с ума сошёл. Мать бы рыдала. Но они были бы живы.

Хах, интересно, что было бы, если бы я тогда не прочитала то заклинание боевых протоколов?

Ну, вообще-то, я бы тогда бы не прожила год в приюте. Это плюс.

Но... я бы не спасла Марию при перевороте. И Якуба...

Хотя я же их и убила, можно сказать, своими же руками.

Ложка дрогнула. Я опустила её обратно в тарелку, чтобы не выдать дрожь в пальцах.

Ну... тогда я бы не спасла Юлию из карцера. И Лия с Кирой продолжали бы нищенствовать...

Хотя... скольких я убила собственноручно? И не только? Деревня. Форт. Шахта, в конце концов. И ещё из-за шахты чистки начались...

Ха... Я несу только смерть. Кровь. Убийства. И...

Я не успела додумать.

Лия врезалась в меня сбоку, как маленький пушистый снаряд. Её руки обхватили мою шею, хвост моментально обвил ногу, а рыжее, мягкое, тёплое ухо легло мне на плечо. Она прижалась всем телом, и я почувствовала, как быстро-быстро бьётся её сердце.

— Зачем? — спросила я, всё ещё не вынырнув из своих мыслей.

— Тебе грустно! — выпалила она, и её голос прозвучал не как догадка, а как диагноз. — Ты сидела и смотрела в одну точку, и у тебя уши опустились, и хвост замер. Так всегда бывает, когда тебе грустно. Я знаю. Я слежу!

Следит она. За моими ушами.

— Я не грущу, — соврала я. — Просто задумалась.

— О чём?

Я помолчала. Лия не торопила. Она просто лежала на моём плече, тёплая и пушистая, и ждала. Кира, сидевшая напротив, перестала пить чай и смотрела на меня. Юлия замерла с ложкой в руке, и её уши чуть опустились. Леона перестала точить нож. Даже Казик и Ян заткнулись на полуслове.

— О прошлом, — сказала я наконец. — О том, что я натворила. О тех, кого убила.

Лия не отстранилась. Не ахнула. Не округлила глаза. Она только прижалась крепче и прошептала:

— Ты спасла меня. И Киру. И тётю Юлию. И всех-всех.

— Это не отменяет остального.

— Нет, — согласилась она неожиданно твёрдо. — Не отменяет. Но если бы не ты, меня бы здесь не было. И я рада, что я здесь. Значит, ты сделала что-то правильное!

Я не нашлась, что ответить. Просто сидела, прижатая тёплой лисичкой, и чувствовала, как её хвост скользит по моей ноге.

Кира молча подвинула ко мне чашку с чаем. Юлия промокнула глаза салфеткой и улыбнулась — не пошло, не с «хи-хи», а по-настоящему. Казик кашлянул и пробормотал что-то про «вечно портят аппетит своими душевными разговорами», но его голос дрогнул. Ян шмыгнул носом.

Они не боятся. Они знают, кто я. Они знают, что я — монстр. И всё равно сидят здесь. За этим столом. В этой гостинице. Со мной.

Я погладила Лию по голове — осторожно, чтобы не задеть больное место на ухе, которое уже почти зажило. Она замурлыкала и прижалась крепче.

Иии…

Я даже не успела заметить, в какой момент Лия сорвалась с места. Только что она сидела, прижавшись к моему боку, и мурлыкала, а в следующую секунду уже неслась через весь ресторанчик, как рыжий ураган. Её пушистый хвост мелькал между столиками, уши встали торчком, а глаза сияли тем самым, особенным блеском, который означал одно: Лия вышла на охоту.

На охоту за лаской.

Первым под раздачу попал пожилой кот за столиком у окна. Он мирно пил чай и читал газету, когда Лия материализовалась рядом с ним и, не говоря ни слова, подставила уши. Кот моргнул, опустил газету, посмотрел на это пушистое чудо — и сдался без боя. Через минуту он уже гладил её по голове, что-то ворча про «молодёжь, совсем стыд потеряла», но при этом улыбался.

Следующей жертвой стала супружеская пара — два медведя, которые приехали в Краков по каким-то торговым делам. Медведица, увидев Лию, издала звук, похожий на умилённое воркование, и притянула её к себе. Её муж только хмыкнул и тоже потянулся погладить рыжие уши.

Лия млела. Буквально.

— Она что, собирает коллекцию? — пробормотал Казик, глядя на это безобразие. — Как карточные долги?

— Не завидуй, — бросила Леона.

— Я не завидую! Просто... она же всех подряд! Даже незнакомых!

— В этом и смысл, — сказала я. — Она не различает. Для неё все — источник тепла.

Казик хотел что-то возразить, но тут дядя Миша вышел из кухни с подносом. На подносе стояла маленькая креманка с десертом — что-то воздушное, кремовое, посыпанное шоколадной крошкой. Он поставил её перед Лией, и та замерла, распахнув глаза так, будто увидела чудо.

— Это... мне? — прошептала она.

— Тебе, — прогудел дядя Миша и погладил её по голове своей огромной лапищей. — За то, что ты самое вежливое создание в этом заведении. В отличие от некоторых.

Он покосился на Казика. Казик возмущённо засопел.

Лия тем временем уплетала десерт с таким выражением лица, будто это была амброзия богов. Она зажмуривалась, облизывала ложечку, издавала тихие счастливые звуки, и её хвост при этом метался из стороны в сторону, как флаг на ветру.

— Спасибо, дядя Миша! — выпалила она, доев. — Это самое вкусное, что я когда-нибудь ела! Вы самый лучший повар в мире! И самый добрый! И вообще!

Дядя Миша, огромный медведь, который мог бы голыми руками сломать дуб, вдруг покраснел и пробормотал что-то про «да ладно, чего уж там». Казик, наблюдавший за этой сценой, издал какой-то подозрительный звук — не то всхлип, не то кашель. Я покосилась на него. Он сидел, прижимая ладонь ко рту, и его глаза подозрительно блестели.

— Казик, — позвала я. — Ты что, плачешь?

— Нет! — рявкнул он и отвернулся. — Пыль в глаз попала!

— В ресторане нет пыли, — заметила Кира. — Я проверила. Везде.

— Значит, у меня аллергия! На... на милоту! Мне вредно смотреть на счастливых детей! Это... это медицинский факт!

Леона фыркнула. Юлия прижала ладони к груди и прошептала: «Казик, ты такой чувствительный~». Казик побагровел и спрятал лицо в кружке.

Но его благостное настроение продлилось ровно до того момента, как Лия, сияющая и переполненная благодарностью, решила, что дядя Казик тоже заслуживает объятий. Она подскочила к нему — он как раз держал в руке бутылку, которую заказал «для лечебных целей», — и радостно повисла у него на шее.

— Дядя Казик, ты такой хороший! — защебетала она. — Ты самый смешной, и ты нас всех защищал, и...

Бутылка выскользнула из его пальцев. Раздался звон разбитого стекла. Вино растеклось по полу тёмной лужей.

На мгновение в ресторанчике повисла абсолютная, звенящая тишина.

Казик смотрел на осколки с выражением глубочайшей, вселенской скорби. Так смотрят на могилу любимого родственника. Или на сгоревший выигрышный лотерейный билет.

— Моё... — прошептал он. — Моё лечебное...

Лия прижала уши. Её хвост безвольно повис.

— Я... я нечаянно! — выпалила она. — Прости, дядя Казик! Я хотела обнять, а оно... оно само...

Казик медленно перевёл взгляд с лужи на Лию. Его лицо исказилось мучительной борьбой — с одной стороны, вино, священное вино, погибшее безвременно. С другой — маленькая пушистая лисичка, которая смотрит на него огромными виноватыми глазами.

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ничего, — выдавил он с таким выражением, будто у него вырвали зуб без анестезии. — Это... это было не очень дорогое вино. Почти. Вполне. В конце концов, объятия важнее.

— Правда?! — Лия просияла. — Ты не злишься?!

— Я... не злюсь. — Казик изобразил улыбку, которая больше напоминала гримасу боли. — Иди... иди обнимайся дальше.

Лия, разумеется, тут же поверила и умчалась дальше. А Казик остался сидеть, глядя на осколки, и бормотать что-то про «эти дети когда-нибудь меня разорят».

Он растрогался. Он реально растрогался от её благодарности. А потом она разбила его бутылку, и он всё равно её простил.

Это, пожалуй, самая сильная трансформация, которую я видела за последнее время. Из алкоголика-картёжника в... ну, в алкоголика-картёжника, который любит детей.

Хммм… Последнее звучит опасно и подозрительно.

Лия между тем начала клевать носом. Она зевнула и её уши безвольно обвисли.

— Я хочу спать, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Кира, пошли спать! И ты, тётя Юлия.

Кира, которая действительно уже клевала носом над своей чашкой, вздрогнула и попыталась возразить, но Лия уже тянула её за руку.

— Ты устала. Я вижу. У тебя глаза закрываются. А если ты не выспишься, завтра будешь плохо убираться.

— Это... логично, — признала Кира и, не сопротивляясь, позволила увести себя.

Юлию Лия утащила следом — просто схватила за руку и потянула. Юлия, хихикая, подчинилась, бросив через плечо: «Моей маленькой лисичке нужна компания~. Спокойной ночи, мои дорогие~».

Мы остались вчетвером: я, Леона, Казик и Ян.

Повисла тишина. Такая, особенная тишина — когда в комнате только что было шумно, а потом резко стало тихо, и все понимают, что пора расходиться, но никто не решается встать первым.

Леона сидела, подперев щёку рукой, и смотрела куда-то в стену. Вид у неё был... хмурый. Недовольный.

Она ничего не пила сегодня — бутылка, которую Казик заказывал, разбилась, а других не было, но выглядела она так, будто её оскорбили до глубины души.

Казик и Ян переглянулись. Потом Казик, превозмогая боль в рёбрах, поднялся со стула.

— Ну, мы, пожалуй, пойдём, — объявил он. — У меня там... э-э-э... перевязка. Срочная. Очень срочная.

— У тебя перевязка была утром, — напомнила я.

— Значит, повторная! Ян, ты идёшь?

Ян, который до этого делал вид, что его очень интересует узор на скатерти, встрепенулся.

— Да! Иду! Конечно! Я... э-э-э... помогу с перевязкой.

Через пять секунд их уже не было. Только хлопнула дверь, и мы с Леоной остались одни.

Трусы. Бросили меня наедине с ней.

Хотя, с другой стороны, что бы они могли сделать? Разрядить обстановку? Рассмешить её? Казик бы попытался и, скорее всего, получил бы ножом в плечо. Может, оно и к лучшему.

Я сидела и думала, что делать. Оставить её? Просто встать и уйти, оставив её одну в пустом ресторанчике с чашкой остывшего чая? Вроде бы самый безопасный вариант. По крайней мере, она не пытается никого убить.

С другой стороны... она выглядит так, будто ей хреново. А я — лидер. И, кажется, это значит, что я должна что-то с этим делать. Даже если я понятия не имею, что именно.

Я осталась. Просто сидела и смотрела, как Леона пьёт чай. Она делала это медленно, задумчиво, глядя куда-то в стену, и в её лице было что-то такое, чего я раньше не замечала. Какая-то... усталость?

Она о чём-то напряжённо думала, и эти мысли не были приятными.

Тишина затягивалась. Дядя Миша, зевнув, вышел из-за стойки и скрылся на кухне. Я уже начала подумывать, что надо просто встать и уйти, когда Леона вдруг заговорила.

— Что ты обо мне думаешь?

Голос был резким, отрывистым, как удар ножа. Она даже не повернулась — так и сидела, глядя в стену, и её пальцы сжимали кружку с такой силой, что побелели костяшки.

Я медленно повернула голову и посмотрела на неё. По-настоящему. На острые скулы, на рыжие уши с кисточками, которые всегда стояли торчком, но сейчас были чуть опущены. На длинный пушистый хвост, блестевший в лунном свете из окна. На пальцы, сжимавшие кружку. На то, как напряжены её плечи.

Я вспомнила парк. Того торговца каштанами, который назвал её красивой. Вспомнила своё собственное удивление — тогда, когда я впервые посмотрела на неё не как на колючую, холодную белку, а как на зверочеловека.

— Ты красивая, — сказала я.

Без эмоций. Без задней мысли. Просто констатировала факт.

Леона замерла. Её пальцы, сжимавшие кружку, дрогнули. А потом — я не поверила своим глазам — её щёки начали заливаться краской. Густым румянцем, который поднимался от шеи к ушам, заливал острые скулы и, наконец, добрался до самых кончиков ушей, заставив их стать пунцовыми.

Она краснеет. Леона. Краснеет. От слова «красивая».

— Это не ответ, — выдавила она и резко отвернулась к окну. Голос дрожал, и она явно пыталась сделать вид, что её очень интересует ночной пейзаж за стеклом. — Я не это имела в виду.

«Не это»? А что тогда? Что она хотела услышать? Что я думаю о ней как о...

Я нахмурилась. Честно пыталась понять, но мысли ворочались туго, как несмазанные шестерёнки. Леона тем временем прокашлялась и громко, демонстративно сёрбанула чай.

Потом заговорила снова, но теперь её голос звучал иначе. Неуверенно. Почти робко.

— Если бы... ну... если бы я удочерила тебя, а не Юлия... Что бы ты думала об этом?

Что?

Я уставилась на неё. Вот теперь я действительно не понимала.

— Но у меня уже есть приёмная мама, — сказала я. Медленно. Осторожно. Как будто нащупывала дорогу в темноте. — Юлия. Она удочерила меня. И Киру. И Лию. Официально. Почти.

Леона закатила глаза с таким выражением, будто я только что сказала несусветную глупость.

— Я знаю, — процедила она. — Я не о том. Я просто... гипотетически.

«Гипотетически». Да-да. Конечно. Просто гипотетический вопрос о том, что было бы, если бы она стала моей приёмной матерью. Никакого подтекста.

Но тут в моей голове что-то щёлкнуло.

Леона… Боится… Боится роли матери?

Это поэтому она второй день подряд ведёт себя так, будто Ян продал её в рабство на год? Не потому, что он её... ну... а потому, что последствия? Потому что это может привести к...

Ох.

— Леона, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Ты боишься, что забеременеешь?

Она замерла. Потом резко развернулась ко мне, и её глаза метнули молнии.

— Не твоё дело! — огрызнулась она, и в этом рыке было столько ярости, что я на мгновение порадовалась, что у неё в руках кружка, а не нож.

Значит, точно правда.

Я откинулась на спинку стула и шумно выдохнула.

Фу-у-ух. А я-то думала, что у них с Яном настоящая беда. Что он что-то ляпнул, или она что-то не то подумала, или... да что угодно.

А это просто страх. Обычный, зверочеловеческий страх перед последствиями. Перед тем, что одна ночь… или две… или сколько их там было, — могут изменить всю жизнь.

Но, с другой стороны, это значило, что с этой проблемой я никак ей не помогу.

Вообще.

Это не ссора, которую можно уладить парой фраз. Это не вопрос, на который можно ответить циничной шуткой.

Это её собственный страх, с которым она должна разобраться сама. Или с Яном. Но точно не со мной.

И советовать ей удочерить кого-нибудь другого я тоже не буду.

Хотя, вообще-то, это хорошее дело — дать дом тому, у кого его нет. Но у нас и деньги не бесконечные, и комнат в доме лишних нет.

Несчастный Казик всё ещё беспризорный.

Я ничего не сказала. Просто сидела рядом, пока она допивала чай, и думала о том, что даже у самых сильных есть свои страхи. У Леоны — материнство. У Юлии — предательство. У Киры — беспорядок. У Лии — одиночество.

У меня... у меня их слишком много, чтобы перечислять.

За окном зажглись первые звёзды. Леона поставила кружку на стол и встала.

— Спокойной ночи, — бросила она и направилась к лестнице. Уже на первой ступеньке она замерла, не оборачиваясь: — И... Мила.

— Что?

— Спасибо. За «красивую».

И ушла.

Хах. Белка, которая краснеет от комплиментов и боится стать матерью. Кто бы мог подумать?

Я поднялась в номер, когда за окном уже давно стемнело.

В комнате была тишина. Её прерывали только мерное сопение Лии и едва слышное дыхание Киры. Юлия спала на кровати, раскинувшись на подушках, и её уши чуть подрагивали во сне.

Я скинула платье, натянула ночную рубашку и забралась под одеяло, стараясь не разбудить девочек. Лия, не открывая глаз, тут же придвинулась ближе и обвила мою ногу хвостом. Кира с другой стороны что-то пробормотала и уткнулась носом в моё плечо.

Тепло. Хорошо. Хоть немного покоя.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня.

Это было не физическое ощущение — скорее, древний инстинкт, доставшийся от кошачьих предков. Ты спишь, но какая-то часть тебя знает: на тебя смотрят.

Лия.

Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня своими огромными зелёными глазами. Её хвост лениво скользил по одеялу туда-сюда, как маятник.

Она не моргала. Вообще. Просто смотрела и улыбалась — той самой ангельской улыбкой, от которой у меня каждый раз что-то внутри переворачивалось.

Это просто жесть как жутко выглядит.

— Ты проснулась, — пропищала она.

— А ты, похоже, и не спала, — ответила я, пытаясь разлепить глаза. — Который час?

— Не знаю. Ещё рано. Спи.

— Мне надо встать. Дел много.

Я попыталась сесть. Лия, не открывая глаз, обвила мою ногу хвостом и притянула обратно.

— Спи. Ещё рано.

— Лия, я серьёзно. Мне нужно...

Я попыталась снова. На её глаза прищурились. Но это были не те глаза, которые я привыкла видеть — огромные, сияющие, полные обожания. Нет. Сейчас они были... другими. Сосредоточенными. И в них мелькнуло что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок.

Она плавно наползла на меня, как змея, и прежде чем я успела что-то сказать, её зубы сомкнулись на моём ухе.

Не сильно. Не до боли.

Но я замерла, потому что знала: если она сейчас сожмёт челюсть хоть чуть-чуть сильнее, боль будет адской. Уши — самое чувствительное место. Там, где Юлия нажимает, чтобы я превратилась в мурлыкающую лужицу. Там, где каждое прикосновение отдаётся электрическим разрядом прямо в мозг.

И Лия это знала.

— Ты останешься здесь, — произнесла она, не разжимая зубов, и её голос был спокойным, почти ласковым. — Ты будешь спать. Поняла?

Я не двигалась. Просто лежала, чувствуя, как её тёплое дыхание касается моего уха, как её зубы сжимаются чуть сильнее — ровно на грани, где ещё не больно, но уже страшно.

— Поняла, — выдавила я.

Она разжала челюсть. Быстро, почти невесомо провела языком по моему уху, и довольно замурлыкала, прижимаясь ко мне всем телом. Её хвост снова обвил мою ногу, руки обхватили плечи, а нос уткнулся в шею. Через минуту она уже мирно посапывала, как будто ничего не случилось.

Я лежала в темноте, глядя в потолок, и пыталась понять, что это было.

Лия. Маленькая, пушистая, милая Лия, которая подставляет уши незнакомцам и плачет, когда на неё повышают голос.

Только что она угрожала мне. По-настоящему. И сделала это так, будто всю жизнь только этим и занималась.

Что это было? Это вообще нормально?

Я закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Но странное дело, страха не было. Только удивление.

И, наверное, какая-то извращённая гордость.

Моя стая. Даже самая милая в ней — хищник.

Я заснула.

Проснулась я от того, что Юлия распахнула шторы и в комнату хлынул солнечный свет.

— Подъём, мои маленькие кошечки~! — пропела она, и в её голосе было столько бодрости, что им можно было заряжать паромобили. — Завтрак уже ждёт~! Кто хочет омлет?~ Кто хочет булочки?~ Кто хочет, чтобы мамочка его расчесала?~

Лия к тому моменту уже полностью проснулась, потянулась и зевнула — так мило, так невинно, как котёнок, который только что разорил цветочный горшок и сделал вид, что не понимает, о чём речь.

— Доброе утро! — прощебетала она и поцеловала меня в щёку. — Как спалось?

— Ты мне угрожала, — сказала я. — Ночью. Зубами. За ухо.

Лия распахнула глаза — честные, искренние, полные непонимания.

— Я? — Она прижала уши и приложила ладошки к груди. — Я бы никогда! Ты, наверное, во сне что-то почувствовала. Может, приснилось?

— Ты держала моё ухо в зубах и сказала: «Ты останешься здесь».

— Приснилось! — уверенно заявила Лия и кивнула с таким видом, будто только что разгадала сложнейшую загадку. — Тебе приснилось, что я тебя укусила.

Она улыбнулась своей самой ангельской улыбкой и спрыгнула с кровати, убегая к Юлии за расчёской.

Я проводила её взглядом. Кира, которая уже сидела на своей кровати и методично заправляла одеяло, поймала мой взгляд и чуть заметно покачала головой — мол, «я тоже знаю, что это было, но спорить бесполезно».

Приснилось. Ага. Конечно.

За завтраком Леона была чернее тучи.

Нет, серьёзно. Она сидела за столом, сжимая кружку с чаем так, будто это было горло врага, и смотрела в одну точку на скатерти.

Её уши стояли торчком, но не в боевой готовности, а скорее в состоянии «тронешь — убью». Хвост лежал неподвижно, только кончик едва заметно подрагивал, как у кошки перед прыжком.

— Она всегда теперь так будет? — тихо спросил Ян, наклонившись ко мне.

— Понятия не имею, — так же тихо ответила я. — А что?

— Она меня утром чуть не убила. Я просто спросил, не хочет ли она добавки. Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей съесть живую мышь.

— Может, она просто не любит завтракать.

— Она не любит жить, — мрачно вставил Казик, который как раз появился в дверях ресторанчика.

Вид у него был... живописный. На голове красовались две аккуратные шишки — одна на лбу, другая чуть выше виска. Они были симметричными, что, как я подозревала, одобрила бы Кира, если бы не была слишком занята разглаживанием скатерти. Сам Казик прижимал к груди руку и ковылял с таким видом, будто его переехал паромобиль.

— Что с тобой? — спросила я.

Он бросил быстрый, полный ужаса взгляд на Леону и шёпотом, чтобы она не услышала, ответил:

— Я всего лишь хотел с утра пораньше поправить наше финансовое положение. Там, в холле, купцы играли в карты. Я подумал: сейчас быстренько выиграю пару грошей, никто и не заметит. Ну, встал, пошёл...

— И? — поторопил Ян.

— И не дошёл! — Казик потрогал шишку на лбу и поморщился. — Она меня перехватила у самой двери. Сказала: «Куда?» Я говорю: «По делам». А она... она...

Леона, не оборачиваясь, отпила чай. Казик осёкся и понизил голос до едва слышного:

— Она меня избила. Просто взяла и избила. Я даже карт в руки не взял! Я просто шёл! А она...

— Тебе повезло, — перебила Леона, по-прежнему глядя в стену. — Я была в хорошем настроении.

Казик открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потом перевёл взгляд на меня — искал сочувствия. Я пожала плечами.

Хах. Леона срывает злость на Казике. В этом есть какая-то извращённая справедливость. Он вечно всем должен, вечно влипает в истории, вечно ноет — а теперь получает за всё сразу. Авансом.

— Она тебя избила, — констатировала я вслух, — потому что ты хотел пойти играть в карты. В этом есть своя логика.

— Я не играл! Я только шёл!

— Намерение было, — отрезала Леона.

Ян, сидевший рядом, тихо вздохнул. Видимо, вспомнил, как сам едва избежал расправы за вопрос про добавку.

Бедный Казик. Бедный Ян. Но, с другой стороны, пока Леона разбирается со своими страхами, она, кажется, сделает Казика инвалидом.

Если так пойдёт и дальше, к концу недели он не сможет не то что в карты играть — ложку держать не сможет. А Юлия будет только рада: «О, теперь я могу кормить и тебя с ложечки~».

Я хмыкнула про себя и допила чай. Казик, кряхтя, уселся за стол, стараясь держаться подальше от Леоны. Та даже не взглянула на него — просто продолжала смотреть в одну точку, и её пальцы, сжимавшие кружку, побелели.

Да уж. Леона в депрессии — это страшное оружие. Может, нам стоит использовать её вместо миномёта? Просто поставить перед вражеской армией и сказать: «Она не выспалась». Враги сами разбегутся.

После завтрака мы собрали вещи. Все наши пожитки — одежда, оружие, книги, миномёт Казика (который он обнимал, как любимую игрушку, пока тащил к выходу), — уместились в пару мешков и один сундук, который мы одолжили у дяди Миши.

Сам дядя Миша вышел попрощаться, долго тряс руку Казику (тот аж прослезился), погладил Лию по голове и сунул Кире свёрток с пирожками — «на дорожку».

— Заходите, если что, — прогудел он. — Всегда рад.

— Спасибо, — сказала я. — За всё.

Он махнул рукой и скрылся за стойкой, явно смущённый.

Грузовой паромобиль мы наняли на углу. Это была не та колымага с разными колёсами, от которой у Киры случился нервный срыв, а вполне приличный на вид транспорт с паровым двигателем и крытым кузовом. Водитель оценил объём нашего багажа, прикинул что-то в уме и назвал цену. Леона поторговалась для приличия, сбила пару парвусов своим смертельно опасным взглядом, и мы погрузились.

Казик, кряхтя и охая, забрался на заднее сиденье и растянулся там, прижимая руку к рёбрам.

— Ну и тряска, — пожаловался он, когда паромобиль дёрнулся на брусчатке. — У меня все кости ноют. И эти шишки... Они пульсируют. Я чувствую, как они растут. К вечеру у меня будут рога.

— Заткнись, — бросила Леона.

— Я просто делюсь ощущениями! Это важно для медицинского наблюдения!

— Ещё одно нытьё, — произнесла Леона, не оборачиваясь, — и ты поедешь в кузове.

Казик открыл рот. Закрыл. И заткнулся. На весь оставшийся путь.

Особняк встретил нас тишиной и запахом пыли. Мы выгрузили груз — мешки, сундук, миномёт и Казика. Он опирался на Яна и стонал так, будто его не в собственный дом везут, а как минимум на каторгу.

— Гостиная там, — я махнула рукой в сторону пустого зала с камином. — Располагайся.

Казик доковылял до дверного проёма, заглянул внутрь — голые стены, пыльный пол, камин с закопчённой решёткой, и его лицо исказилось гримасой глубочайшего, вселенского разочарования.

— Тут даже стула нет, — произнёс он трагическим шёпотом. — Ни стула. Ни кровати. Ни графина.

— Графина и не будет, — отрезала Леона.

— Я не о том! Я о базовых удобствах! Как я буду жить в пустой комнате?!

— Так же, как жил в подвале монастыря, — сказала я. — Только здесь теплее и нет крыс.

— В подвале были крысы?!

— Ты их не замечал, потому что ложился будучи в стельку пьяным.

Казик хотел возразить, но осёкся — видимо, вспомнил, что это правда. Он ещё раз оглядел гостиную, вздохнул и уже открыл рот для новой жалобы, когда Лия подбежала к нему и крепко, всем телом обняла, прижимаясь щекой к его животу.

— Дядя Казик! — выпалила она. — Не грусти! Тут будет хорошо! Мы поставим тебе диван, и кресло, и столик, и ты будешь читать свои книжки у камина!

— У меня нет книжек, — буркнул он, но уже менее трагично.

— Будут! — пообещала Лия. — Мы купим! Хочешь, я останусь с тобой? Чтобы тебе не было одиноко?

Казик замер. Посмотрел на Лию. На её сияющие глаза, на подставленные уши, на пушистый хвост, который метался из стороны в сторону. И сдался. Его плечи опустились, лицо смягчилось, и он провёл ладонью по её голове.

— Ладно, мелкая, — проворчал он. — Уговорила. Не такой уж тут и ад. Камин есть. И ты заходи, если что. Когда захочешь.

— Я буду заходить! Каждый день! — заверила Лия и подставила уши для поглаживания.

Юлия, наблюдавшая за этой сценой, вдруг шагнула вперёд и взяла Лию за плечо — мягко, но крепко.

— Лия, маленькая моя~, — произнесла она, и в её голосе прозвенела та самая сталь, от которой даже я когда-то поджимала хвост. — Я запрещаю тебе оставаться наедине с Казиком.

— Почему?! — хором спросили Лия и Казик.

— Для твоей собственной безопасности~.

Казик поперхнулся воздухом.

— Что?! — Он прижал руку к груди с выражением глубочайшего оскорбления. — Я?! Опасен?! Для ребёнка?! Да я... да я...

— Ты — взрослый неженатый мужчина с сомнительной репутацией~, — пропела Юлия, и её улыбка стала той самой, от которой Казик побледнел. — А Лия — юная, невинная лисичка, которая не понимает, с кем можно оставаться наедине, а с кем — нет~. Я просто забочусь о её благоприличии~.

— О моём благоприличии никто не заботится! — взвыл Казик.

— И не нужно~, — согласилась Юлия.

Леона фыркнула. Ян покраснел и уставился в пол. Кира поправила край рубахи. Лия захлопала глазами, явно не понимая, о чём речь.

Грузовой паромобиль, на котором мы перевозили вещи, встретил нас у обочины. Вроде и нормальный, но изъяны у него были. Кира, внимательно осмотрев его, замерла. Её глаза сузились, пальцы дрогнули, и она обошла машину по кругу, как хищник, оценивающий добычу.

— Колесо, — произнесла она наконец. — Заднее левое. Оно на полсантиметра меньше переднего правого.

— Ерунда, — отмахнулся водитель, тот самый лис с бегающими глазками. — Едет же.

— Едет, — повторила Кира ледяным тоном, и в этом слове было столько осуждения, что водитель на всякий случай отступил на шаг.

— Я проверю, — сказала Кира. — Дайте мне инструменты.

— У меня нет инструментов, — признался лис.

Кира посмотрела на него. Только посмотрела. Но он побледнел так, будто ему только что сообщили о скорой и мучительной казни.

— Ладно, — выдавила Кира, и я услышала, как скрипнули её зубы. — Поедем так. Но если колесо отвалится...

— Не отвалится! — заверил водитель. — Честное слово!

Кира ничего не ответила. Просто села в кузов и всю дорогу смотрела на это колесо, прищурившись, как снайпер в засаде.

Казалось, ещё немного — и Кира воскресит Якуба специально, чтобы тот отремонтировал это недоразумение.

Интересно, есть ли заклинание для воскрешения?..

Рынок встретил нас шумом.

Лотки громоздились в три ряда, забивая каждый свободный метр. Продавали всё: от ржавых дверных петель до живых кур, которые кудахтали в плетёных клетках и смотрели на прохожих с выражением крайнего недоумения.

Торговцы орали, зазывая покупателей, и их голоса сливались в один сплошной гул. Смуглые купцы-иностранцы в ярких тканях с непривычными узорами на платках соседствовали с явными мародёрами, чьи лотки ломились от трофейного «добра»: фамильное серебро с гербами, посуда с вензелями, картины в золочёных рамах, явно сорванные со стен какого-то разорённого особняка.

Я задержала взгляд на одном таком лотке. Серебряный канделябр с выгравированным гербом — волчья голова, стилизованная под корону. Его явно не должны были продавать на рыночном развале в компании ржавых гвоздей и стоптанных сапог.

— Неудивительно, — пробормотала я себе под нос, — что в нашем районе такие боевые соседи. Они своё имущество защищают силой. Буквально. Если каждый второй здесь — мародёр, а каждый третий — жертва мародёров...

— Не смотри так, маленькая кошечка~, — раздался тихий голос над ухом. Юлия возникла рядом и мягко положила ладонь на моё плечо. — Мы тоже не святые~.

— Мы хотя бы не продаём краденое, — хмыкнула я, кивая на лоток с канделябром.

— Потому что нам всё нужно самим~, — резонно заметила Юлия. — Пока~.

Хах. «Пока». Она не исключает, что однажды мы тоже будем стоять за таким лотком.

И, зная нашу удачу, это вполне вероятно.

Кира отвлекла меня от мрачных мыслей. Она встала посреди площади, как генерал перед битвой, и достала из кармана список. Три листа, исписанных убористым почерком с обеих сторон. Она прокашлялась и зачитала вслух:

— Кухонный гарнитур. Обеденный стол — дуб, на восемь персон, с запасом на гостей. Чугунная ванна — без сколов, с медным покрытием. Плита — газовая, четыре конфорки. Три дивана — разные, для разных комнат. Четыре кровати — две большие, две средние. Два кресла — к каминам. Книжный шкаф — высокий, с остеклением. Шкаф для одежды — три секции. Кухонная утварь — полный набор. Постельное бельё — шесть комплектов. Одежда — по сезону, для всех. Занавески — на все окна. И ковры.

Ян присвистнул. Леона приподняла бровь. Юлия прижала ладони к груди и просияла. Я просто кивнула.

— Бюджет, — продолжала Кира, переворачивая страницу, — два злотых. Это всё, что мы можем потратить, не залезая в резерв на ремонт дома. Правила: никаких спонтанных покупок. Всё строго по списку. Я лично осматриваю каждую вещь перед покупкой. Если вещь не соответствует стандартам — мы идём дальше.

— Стандартам? — переспросила Леона, и в её голосе промелькнула лёгкая усмешка. — Ты устанавливаешь стандарты для мебели?

— Да, — ответила Кира без тени иронии. — Я устанавливаю стандарты для всего. Это моя работа.

Леона пожала плечами и шагнула вперёд, явно намереваясь взять инициативу в свои руки. Она уже открыла рот, чтобы обратиться к ближайшему торговцу, но Кира остановила её одним движением ладони.

— Ты не разбираешься в дереве, — произнесла она ровно. — Я разбираюсь.

— Я разбираюсь в том, что выгодно, — возразила Леона.

— Это не одно и то же. Ты купишь то, что дёшево выглядит дорого. А я куплю то, что не развалится через год.

Леона прищурилась. Кира выдержала её взгляд, не моргнув. Повисла пауза, во время которой, кажется, даже торговая площадь притихла.

— Она и в дереве разбирается? — тихо спросил Ян, наклонившись ко мне.

— Я во всём разбираюсь, — ответила Кира, даже не обернувшись.

И это не было преувеличением. Кира действительно разбиралась во всём. Интересно, откуда она это всё знает?

Леона, скрепя сердце, отступила. Кира развернулась к первому лотку — и началось.

Первый торговец, пожилой кот с обвисшими ушами, предложил нам дубовый стол. Кира подошла к нему, как патологоанатом к телу. Провела ладонью по столешнице, заглянула под неё, проверила крепления. Потом опустилась на корточки и осмотрела ножки — одну за другой.

— Трещина, — произнесла она наконец, выпрямляясь. — В левой задней ножке. Микротрещина. Пока незаметна глазу, но структура дерева уже нарушена. Через год — максимум полтора — ножка треснет полностью. Стол развалится. Дальше.

— Какая трещина?! — возмутился торговец. — Это массив дуба! Ему сто лет стоять! Вы, девушка, ничего не понимаете в...

Он осёкся, потому что Леона шагнула вперёд и посмотрела на него. Только посмотрела. Но этого хватило, чтобы торговец вспомнил о каких-то срочных делах на другом конце лотка.

Второй торговец — тощий лис с бегающими глазками, чем-то похожий на нашего водителя, продавал диваны. Кира села на один из них, проверила пружины, откинулась на спинку, потом пересела на другой край.

— Наполнитель неравномерный, — вынесла она вердикт. — Слева плотнее, чем справа. Через месяц использования образуется перекос. Сидеть будет неудобно. Спать — тем более. Дальше.

— Но это же ручная работа! — взвыл лис. — Я сам набивал!

— Значит, вы набивали неравномерно. Учитесь.

Третий — грузный медведь с кухонным гарнитуром. Кира открыла и закрыла каждую дверцу, проверила все шесть петель, выдвинула и задвинула ящики, заглянула внутрь, простучала стенки костяшками пальцев.

— Петли проржавели, — сообщила она. — Две из шести. Заменить можно, но это лишние расходы. Учитывая наш бюджет — нецелесообразно. Дальше.

— Ржавчина?! — Медведь аж поперхнулся. — Да я их только вчера смазывал!

— Значит, вы использовали некачественную смазку. Петли всё равно проржавели.

Четвёртый — молодой волк с чугунной ванной. Кира обошла её, присела, провела пальцами по эмали и замерла.

— Скол, — сказала она, указывая на край. — Вот здесь. Неглубокий, но вода будет попадать под эмаль. Чугун начнёт ржаветь. Через полгода — рыжее пятно. Через год — дыра. Дальше.

Волк ничего не ответил. Он просто смотрел на Киру с таким выражением, будто она только что предсказала ему смерть.

На пятом лотке Кира остановилась. Это был ещё один стол — дубовый, на восемь персон, с запасными листьями для расширения. Она осмотрела его с тем же пристрастием, что и предыдущие: провела ладонью по столешнице, заглянула под неё, проверила каждую ножку, каждое крепление, каждый угол. Потом выпрямилась и, о чудо, кивнула.

— Этот. Ни трещин, ни сколов, ни микротрещин. Дуб выдержан правильно. Крепления целы. Лакировка ровная. Берём.

Торговец, который всё это время молча наблюдал за Кирой с лёгкой улыбкой, выдохнул с явным облегчением.

— Вы, девушка, знаете толк, — сказал он. — Сразу видно — профессионал. Я вам ещё и скидку сделаю. Для уважения.

Кира чуть заметно улыбнулась и кивнула. Скидка была принята. Стол — куплен.

Пока Кира терроризировала продавцов мебели, остальные разбрелись по рынку. Я заметила Лию у лотка с игрушками. Она стояла, замерев, и смотрела на старую тряпичную куклу. Та была потрёпанной — выцветшее платье, одна пуговица-глаз болталась на нитке, но Лия смотрела на неё так, будто это было величайшее сокровище мира.

Она не просила. Просто стояла и смотрела. Её хвост безвольно лежал на земле, уши чуть опустились. Она даже не заметила, как Ян подошёл сзади.

Он молча достал парвус, протянул торговцу и взял куклу. Потом так же молча вложил её в руки Лии. Та вздрогнула, опустила глаза, увидела куклу — и замерла.

— Это... мне? — прошептала она.

— Тебе, — ответил Ян и тут же покраснел. — Ну... у тебя же нет. А у каждой девочки должна быть кукла. Я подумал...

Он не договорил, потому что Лия прижала куклу к груди и обняла его. Крепко. Молча. Без своих обычных «спасибо-спасибо-спасибо». Просто стояла, уткнувшись лицом в его рубашку, и её плечи чуть вздрагивали. Ян замер, не зная, куда девать руки, а потом осторожно, почти невесомо, погладил её по голове.

Юлия, проходившая мимо, замерла на мгновение. Я видела, как дрогнули её губы. Она хотела что-то сказать — наверняка какую-нибудь колкость про «разбазаривание бюджета», но вместо этого просто фыркнула и пошла дальше.

— Разбазариваешь бюджет, — бросила она через плечо, но без злобы. Скорее, с неохотным уважением.

Ян покраснел ещё гуще — если это вообще было возможно. Лия, не оборачиваясь, прижала куклу крепче и прошептала в его рубашку:

— Я назову её Звёздочка. Потому что у неё глаза блестят.

— Хорошее имя, — выдавил Ян.

Юлия тем временем уже вела переговоры с купцом, который продавал ткани. Я не слышала, о чём они говорили, но видела результат: купец, пожилой лис в дорогом плаще, кивал, улыбался, что-то записывал в книжечку и время от времени бросал на Юлию взгляды, полные смеси восхищения и ужаса.

— И доставка за ваш счёт~, — пропела Юлия, подводя итог. — В конце концов, мы многодетная семья~. Вы же не откажете бедной матери в маленькой любезности?~

— Конечно-конечно, госпожа, — пробормотал купец, всё ещё не в силах отвести от неё глаз. — Доставка — за счёт заведения. Без проблем.

Ян, который оказался рядом, смотрел на это со смесью восхищения и ужаса.

Мда. Юлия в режиме «многодетной матери» — это оружие массового поражения. Против неё бессильны даже самые закалённые торгаши.

А Кира тем временем вошла во вкус.

Я видела, как она меняется. Сначала — жёсткий контроль, методичный осмотр, холодные вердикты. Но после пятой или шестой удачной покупки в её движениях появилось что-то новое. Азарт.

Она больше не просто отбраковывала — она искала лучшее. Её взгляд стал острее, шаг — быстрее, голос — увереннее. Она торговалась жёстко, с цифрами, с фактами, и сбивала цены там, где продавцы даже не ожидали подвоха.

— За этот шкаф вы просите пятьдесят грошей, — говорила она очередному торговцу, глядя ему прямо в глаза. — Но вот здесь, — она указала на заднюю стенку, — фанера расслоилась. Это значит, что шкаф стоял в сыром помещении. Через год его поведёт. Реальная цена — тридцать грошей. И то, если вы согласитесь на бесплатную доставку.

— Тридцать?! — ахнул торговец. — Да я его за сорок покупал!

— Значит, вы переплатили. Я предлагаю тридцать пять. Это моё последнее слово.

И он соглашался. Каждый раз. Потому что Кира была не просто настойчивой — она была права. И они это знали.

Она в своей стихии. Это не просто контроль — это охота. И она чертовски хороша.

Интересно, если бы она родилась в богатой семье, она бы уже владела половиной Кракова?

Гора покупок росла. Кухонный гарнитур — тот самый, с идеальными петлями и без ржавчины. Обеденный стол — дуб, на восемь персон. Чугунная ванна — без единого скола, с медным покрытием. Плита — газовая, четыре конфорки. Три дивана — для гостиной, для кабинета Леоны и для спальни девочек. Четыре кровати — две большие, две средние. Два кресла — к каминам. Книжный шкаф — высокий, с остеклением (Кира, разумеется, проверила каждую полку на предмет перекоса). Шкаф для одежды — три секции. И это ещё не считая мелочей: посуда, кастрюли, сковородки, постельное бельё, полотенца, занавески, ковры, лампы...

Ян, который таскал всё это в грузовой паромобиль, уже начал пошатываться. Он был нагружен, как вьючный мул: на одном плече — рулон ткани, на другом — коробка с посудой, в руках — стопка белья, и ещё что-то в зубах. Леона, проходя мимо, бросила на него короткий взгляд и хмыкнула.

— Ты похож на бродячего торговца, — заметила она.

— Я... м-м-м... — промычал Ян, не в силах ответить из-за свёртка в зубах.

— Он и вместо грузчика, — сказала я, забирая у него коробку. — У нас же единственный мужчина. На батарейках.

— Я не на батарейках! — возмутился Ян, выплюнув свёрток.

— Конечно, — согласилась Леона, и в её голосе промелькнула та самая, редкая нотка — почти тепла. — Ты на пару. И на обожании.

Ян покраснел, пробормотал что-то неразборчивое и с удвоенной энергией потащил следующий рулон.

Хах. Он и рад стараться. Особенно ради Леоны. Как тогда, в монастыре, когда таскал для неё дрова, воду, полол грядки и чистил курятник. Мда... Ян неисправим.

Юлия, наблюдавшая за этой сценой, вдруг нахмурилась. Она перевела взгляд на паромобиль, который уже был забит под завязку, потом на Киру, которая как раз вела переговоры о покупке очредного книжного шкафа (с остеклением, с проверкой каждой полки), и подошла ко мне.

— Маленькая кошечка~, — тихо сказала она, — нам нужно её остановить~.

Я проследила за её взглядом. Кира стояла у лотка с коврами, и в её глазах горел тот самый, одержимый огонь. Она уже не просто покупала — она коллекционировала. Каждый новый предмет был для неё не вещью, а победой. Ещё один элемент идеального порядка. Ещё один кирпичик в стене, отделяющей её от хаоса.

— Она не остановится сама, — сказала я.

— Знаю~. Поэтому мы ей поможем~.

Мы подошли к Кире вдвоём. Юлия мягко положила ладонь на её плечо, и Кира вздрогнула, будто очнувшись от транса.

— Кира, маленькая моя~, — произнесла Юлия, и в её голосе не было ни «хи-хи», ни игривости — только тёплая, почти материнская твёрдость. — Ты великолепна~. Ты сделала больше, чем мы могли мечтать~. Ты сэкономила нам кучу денег и нашла идеальные вещи~. Но это всё не увезти за сегодня на том корыте, на котором мы приехали~. Остановись~.

Кира моргнула. Опустила взгляд на список, потом на гору покупок, потом на паромобиль, который уже угрожающе кренился набок. Потом снова на Юлию.

— Ты права, — сказала она, и её голос прозвучал почти удивлённо, как будто она только что осознала, что всё это время работала на пределе. — Шкаф мы купим завтра. И ковры. И лампы.

— Обязательно~, — улыбнулась Юлия и погладила её по голове. — А сейчас — поехали домой~. Ты заслужила отдых~.

Кира кивнула и аккуратно сложила список. Потом оглядела гору покупок и чуть заметно улыбнулась почти неуловимой улыбкой, которая появлялась у неё только в моменты настоящего удовлетворения.

Гружёный паромобиль полз к дому со скоростью сонной улитки. Рессоры стонали, колёса скрипели, а водитель то и дело оглядывался назад, проверяя, не отвалилось ли что.

Кира, сидевшая в кузове на одном из новых диванов, сверлила взглядом то самое колесо — заднее левое, которое было на полсантиметра меньше переднего правого. Оно держалось, но Кира явно была готова к тому, что оно передумает.

Ян сидел на другом диване — потому что в кабине не хватило места, а Леона заявила, что «раз ты мужчина, тебе и ехать в кузове». Он комментировал каждую кочку.

— Вот эта была особенно неприятная, — сообщил он, потирая ушибленный бок. — И вот эта. И вот...

— Ян, — перебила Леона, сидевшая в кабине и не оборачиваясь, — если ты не заткнёшься, следующий диван повезут на тебе.

Ян заткнулся. На две кочки. Потом снова начал:

— Но я просто хотел сказать...

— Ян.

Он вздохнул и замолчал окончательно. Лия, пристроившаяся рядом с ним, обнимала тряпичную куклу и тихо мурлыкала. Её хвост лежал на коленях у Яна, и он, кажется, боялся пошевелиться, чтобы не потревожить.

Кира перечитывала список и ставила галочки — одну за другой. Кухонный гарнитур. Стол. Ванна. Плита. Диваны. Кровати. Кресла. Шкафы. Ткани. Посуда. Бельё. Занавески. Ковры — почти все, кроме одного. Каждая галочка была аккуратной, ровной, выверенной до миллиметра — совсем как сама Кира.

Юлия, прикрыв глаза, напевала что-то себе под нос. Её уши чуть подрагивали в такт мелодии, а на губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. Леона смотрела в окно, и её лицо было уже не таким хмурым, как утром. Может, покупка мебели её отвлекла. Может, вид страдающего Яна в кузове её развеселил. Может, просто устала злиться.

Я сидела у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как мимо проплывают дома, деревья, фонари. В голове крутились мысли — не тяжёлые, не мрачные, а какие-то... спокойные. Почти умиротворённые.

Паромобиль, кряхтя и постанывая, остановился у ворот особняка. Мы выгрузились — все, кроме Яна, который сидел в кузове на новом диване и смотрел на нас с видом мученика.

— И как мы это всё занесём? — спросила Леона, оглядывая гору покупок. — Тут работы на полдня. Минимум.

— А мы и не занесём, — сказала я, наблюдая, как Кира сверяет список с реальностью и хмурится, обнаружив, что три позиции ещё не выкуплены. — За один раз — точно нет. За два — тоже вряд ли.

— Три рейса, — констатировала Кира, перелистывая страницу. — Может, четыре, если учитывать ковры.

— Ковры подождут, — отрезала Леона.

— Ковры не подождут, — возразила Кира. — Они нужны, чтобы закрыть пол. Пол холодный.

— Мы купили тапки.

— Тапки — это не ковры.

Я оставила их спорить и подошла к кузову. Ян всё так же сидел на диване, усталый, но какой-то... довольный? Он держал в руках свёрток с занавесками, который ему сунула Лия, и смотрел на наши покупки с выражением человека, который только что осознал масштаб катастрофы, но почему-то рад этому.

— Ян, — позвала я.

— М-м?

— Ты останешься перевозить мебель. С водителем.

Он моргнул.

— Я? Один?

— Ты у нас единственный мужчина. Не будешь же ты заставлять таскать тяжести маленьких девочек и хрупких женщин?

Ян перевёл взгляд на Леону, которая в этот момент взвалила на плечо рулон ткани размером с неё саму и понесла к дому, даже не запыхавшись. Потом на Юлию, которая вчера в одиночку тащила кресло и при этом напевала себе под нос. Потом на Киру, которая методично, как машина, перетаскивала коробки с посудой — одну за другой, без видимых усилий.

— Хрупких, — повторил он. — Женщин.

— Да. Ты же джентльмен?

Ян вздохнул вздохом, в котором смешались обречённость, гордость и лёгкое недоумение, и слез с дивана.

— Ладно, — сказал он. — Я перевезу. За три рейса. Или за четыре. Или... сколько потребуется.

— Вот и молодец.

Ян замер. Медленно обернулся. Его глаза — вечно грустные, вечно влажные — встретились с моими, и он ничего не сказал. Просто кивнул. И взвалил на плечо очередную коробку.

Я стояла и смотрела, как он тащит мебель, как Кира сверяет список, как Леона командует разгрузкой, как Лия пытается помочь и тащит крошечный свёрток, как Юлия гладит меня по голове, проходя мимо.

Мария бы засмеялась. «Смотри, сестрёнка, — сказала бы она, — у тебя тут целая армия. А я — просто одна львица с усилениями». И взвалила бы диван на плечо одной рукой. И понесла бы к дому, насвистывая. А Якуб бы краснел и бормотал: «Мария, это неприлично, ты же принцесса». А она бы отмахнулась: «Я не принцесса, я — грузчик».

Была...

Лия, заметив, что я стою и смотрю в одну точку, подбежала ко мне и обняла — крепко, всем телом, прижимаясь щекой к моему плечу. Её хвост обвил мою ногу, а кукла, которую она назвала Звёздочкой, оказалась зажатой между нами.

— Ты чего грустишь? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

— Я не грущу, — ответила я. — Просто вспомнила.

— Кого?

Я помолчала. Потом погладила её по голове.

— Сестру.

Лия прижалась крепче и ничего не спросила. Она просто стояла рядом, тёплая и пушистая, и её хвост скользил по моей ноге.

Юлия, проходившая мимо с коробкой, бросила на нас короткий взгляд и тихо произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Мы справимся, маленькая кошечка~.

— Знаю, — ответила я. — Просто...

— Просто ты скучаешь~. Это нормально~.

И ушла, оставив нас с Лией стоять у ворот.

Да. Справимся. Куда мы денемся…