Время шло, а неловкость между нами только сгущалась. Мы сидели на крыше, каждая на своём шезлонге, и делали вид, что смотрим в небо.

На самом деле я чувствовала, как Мария то и дело косится в мою сторону, и сама ловила себя на том, что украдкой наблюдаю за ней. Слова застревали в горле, а молчание казалось ещё более странным, чем любые неуклюжие фразы.

Нужно было срочно что-то сделать, иначе эта тишина нас обеих доконает.

— Слушай, — подала я голос, стараясь, чтобы он звучал буднично, — может, сходим в библиотеку? Пороемся в книгах. Вдруг найдём что-нибудь про запретные заклинания. Или про тех, кто мог меня убить. Ну, хоть какую-то зацепку.

Мария кивнула, явно радуясь возможности прервать затянувшуюся паузу.

Библиотека встретила нас привычным запахом пыли, старой бумаги и воска. Высокие стеллажи уходили под потолок, кое-где стояли лестницы на колёсиках, а в дальнем углу, как всегда, дремал пожилой библиотекарь — тощий лис с очками на носу. Мы углубились в лабиринт полок, и я сразу поняла две вещи.

Во-первых, запретные заклинания потому и запретные, что книги с ними не валяются в открытом доступе. Не то что в кабинете моего отца, где «Запретные ритуалы древних» стояли на виду, прикрытые лишь слоем пыли. Здесь, в королевской библиотеке, за порядком следили.

Всё, что касалось опасной магии, было либо заперто в отдельных хранилищах, либо вовсе уничтожено. Мы облазили секцию теории эфириалов, потом боевой магии, потом истории магических родов — ничего. Только стандартные учебники да трактаты, которые я уже видела у отца.

Во-вторых, никто не написал книгу под названием «Кто убил Милу и зачем». Как ни странно. Я бы точно купила такой экземпляр. Но, увы, пришлось довольствоваться тем, что есть. То есть ничем.

Искать было глупо. Мы обе это понимали.

Но, с другой стороны, здесь, среди стеллажей, нас хотя бы не могли достать придворные. Мы сидели в дальнем углу, на мягком диванчике, в обнимку, оплетясь хвостами, и читали — ну, делали вид, что читаем — какие-то старые фолианты по истории династии. Формально мы учились. А значит, никто не мог нас наказать за то, что мы сидим слишком близко, слишком громко шепчемся и слишком явно наслаждаемся обществом друг друга.

Мимо прошла та самая дама-аристократка, которую мы уже не раз доводили до белого каления. Она бросила на нас взгляд, полный яда, поджала губы, но не сказала ни слова. Просто развернулась и ушла, цокая каблуками. Мы с Марией переглянулись и синхронно хихикнули. Ещё один ущемлённый эстет. Ещё одна маленькая победа.

— Ради этого стоило сюда идти, — прошептала Мария, утыкаясь носом в книгу.

— Ага, — согласилась я. — Бесполезно потраченное время окупилось с лихвой. Мы хоть кого-то позлили.

Она фыркнула и легонько пихнула меня локтем. Я пихнула в ответ. Хвосты под столом переплелись ещё крепче, но ни одна из нас не сделала попытки их расплести.

Я смотрела на пыльные корешки, на тусклый свет масляных ламп и думала о том, что мы вообще ничего не нашли. Ничуть не приблизились к разгадке. Мы просто сидим в обнимку в библиотеке и бесим аристократов.

Кхм, неловко получилось.

Мы с Марией решили устроить беспорядок в библиотеке. На этот раз не просто так, а с целью — найти хоть что-то о том, почему я такая, какая есть. Не в смысле характера, а в смысле тела. Почему я не слышу, как чистокровная кошка? Почему не чувствую запахи, как волк? Почему я слабее, медленнее, глупее — ну, может, не глупее, но явно без «бонусов», о которых твердят аристократы?

Мария, как обычно, скучает. Она лениво листает какую-то книгу по истории династии, но на самом деле просто ждёт, когда я закончу. Зато помогает: когда мне нужна книга с верхней полки, она легко дотягивается и снимает её, даже не вставая на цыпочки. А когда мимо проходят любопытные придворные, бросает на них такой взгляд, что те спешат ретироваться, делая вид, что вовсе не хотели заглянуть в наш угол.

Я нашла старые трактаты по генетике зверолюдей. Они написаны с таким высокомерием и расизмом, что меня тошнит уже с первых страниц. «Грязнокровные — ошибка природы, неизбежное зло, порождённое смешением рас». «Смешение кровей ведёт к деградации и утрате благословенных даров предков». «Чистота крови — залог процветания рода и государства».

Я читаю эти строки, и внутри закипает знакомая холодная ярость.

Они пишут обо мне. О таких, как я. Как о мусоре.

Но сквозь эту мерзость пробиваются факты. Сухие, чёткие, изложенные с педантичностью настоящих учёных — или тех, кто считал себя таковыми. В каждом чистокровном зверочеловеке заложен «пакет модификаций» — наследие древних, доставшееся от предков. Эти модификации передаются по наследству и определяют физические и ментальные особенности расы.

Я делаю выписки, стараясь не обращать внимания на уничижительные эпитеты в адрес грязнокровных.

Лисы: повышенный интеллект, хитрость, способность к анализу и планированию. Социальный интеллект выше среднего.

Волки: невероятный слух и обоняние. Способность улавливать малейшие изменения в запахе.

Кошки: острый слух и ночное зрение. Отличная координация, чувство равновесия, скорость реакции.

Медведи: феноменальная физическая выносливость. Способность работать без отдыха в тяжёлых условиях, переносить холод и жару.

Быки: огромная физическая сила. Мощный костяк, плотные мышцы, способность поднимать и переносить тяжести, недоступные другим расам.

Белки: ловкость и скорость. Умение карабкаться, прыгать, проникать в узкие пространства.

А подвиды кошачьих имеют дополнительные бонусы, как будто базового пакета им мало. Гепарды — невероятная скорость на коротких дистанциях. Леопарды — скрытность, умение сливаться с тенями. Львы — «всего понемногу», сбалансированный пакет: и сила, и выносливость, и интеллект, и лидерские качества. Идеальные правители, как пишут авторы трактатов.

Конечно, идеальные. Вы же сами эту книгу и написали.

Я читаю и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Грязнокровные — это «сбойные» версии. У кого-то бонусы отсутствуют полностью. У кого-то, как у меня, работают неправильно, фрагментарно. Мой слух хуже, чем у чистокровной кошки. Моя сила — результат года в шахте, а не генетического дара. Моя ловкость — тренировка, а не врождённое качество.

Я — брак. Не просто социальный, а биологический. Я обделена с рождения.

Я откладываю перо и смотрю на Марию. Она, чистокровная львица, имеет всё: и силу, если вспомнить, как она двигает каменные блоки, которые я бы и вдвоём с ней не сдвинула, и слух — слышит мышей за три этажа, как сама хвасталась, и наверняка ещё кучу бонусов, о которых я даже не знаю.

А я — нет. У меня ничего этого нет. И это несправедливо. Но я хотя бы маг. Хоть что-то, что выделяет меня из толпы таких же «бракованных».

— Нашла что-то? — спрашивает Мария, заметив, что я перестала писать.

— Да, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я — бракованная. Официально. С научным обоснованием.

Она хмурится, откладывает свою книгу и подходит ближе. Садится рядом, плечом к плечу. Её хвост ложится на мой, но я почти не замечаю.

— Ты не бракованная, — говорит она тихо. — Ты — Мила. И ты единственная, кто может меня терпеть. А я — единственная, кто терпит тебя. По-моему, это честный обмен.

Я фыркаю, но внутри становится чуть теплее. Может, бонусы — не самое главное. Может, важно то, что я делаю с тем, что у меня есть.

Но осадок всё равно остаётся. Я ведь действительно хуже других.

Я захлопнула трактат и решительно встала.

Хватит теории. Пора проверить, насколько я «бракованная» на практике.

— Мария, — сказала я, — давай проведём пару тестов. Ты и я. Посмотрим, кто лучше.

Она оторвалась от своей книги и посмотрела на меня с подозрением.

— Какие ещё тесты? Мне что, делать нечего?

— Боишься проиграть грязнокровке? — я ухмыльнулась.

Её глаза вспыхнули. Задеть её гордость — самый верный способ заставить что-то делать.

— Ничего я не боюсь. Говори, что за тесты.

Мы начали с простого: бег до конца коридора и обратно. На счёт «три» мы сорвались с места. Я бежала изо всех сил, вкладывая в каждый шаг всю свою шахтёрскую выносливость. Но Мария… она словно летела. Её движения были плавными, лёгкими, почти невесомыми. Она обогнала меня на полкорпуса, потом на корпус, а к финишу я отстала шагов на пять. Я рухнула на пол, тяжело дыша, а она даже не запыхалась.

— Это нечестно, — прохрипела я. — У тебя львиные бонусы.

— А у тебя шахтёрские, — парировала она, протягивая мне руку. — Вставай. Следующий тест.

Следующим был вис на шкафу. Мы нашли в библиотеке массивный дубовый стеллаж, вскарабкались наверх и повисли на руках, зацепившись за верхнюю кромку. Мария провисела минуты три, даже не поморщившись. Я продержалась минуту, потом пальцы начали соскальзывать, и я рухнула вниз, едва успев сгруппироваться. Мария спрыгнула следом, даже не запыхавшись.

Потом был тест на слух. Мария вышла в соседнюю комнату и закрыла дверь. Я должна была шептать слова, а она — повторять их. Я шептала едва слышно, почти одними губами: «Мария — дура». Из-за двери донеслось: «Мария — дура. Сама ты дура». Я шептала цифры, названия городов, обрывки заклинаний. Она повторяла всё, слово в слово. А потом вдруг сказала:

— У тебя сердце бьётся быстро. Сто двадцать ударов в минуту. Ты волнуешься?

Я замерла.

Она слышала моё сердцебиение. Через стену.

Я, конечно, знала, что у чистокровных волков и кошек слух острый, но чтобы настолько… Это было даже жутковато.

— Это от бега, — буркнула я, хотя бегали мы уже давно.

Последним был тест на память. Мария продиктовала ряд из двадцати случайных цифр, а потом попросила повторить. Я сбилась на седьмой. Она повторила все двадцать, даже не задумавшись. Потом ещё и в обратном порядке. Я только вздохнула.

— Ладно, — признала я, усаживаясь на пол. — Ты выиграла. Почти во всём.

Мария села рядом, поджав ноги, и вдруг нахмурилась.

— И что, ты теперь будешь комплексовать?

— Нет, — огрызнулась я. — Я просто пойму, за что тебя ненавидеть.

Она ахнула, притворно оскорбившись, и пихнула меня в плечо. Я пихнула в ответ. Мы сцепились, покатились по полу, и я даже забыла, что мы в библиотеке, а не на крыше. Мария щекотала мне рёбра, я пыталась ухватить её за хвост, и мы обе пыхтели и хихикали, как две малолетние дуры.

— Ваше Высочество! — раздался вдруг возмущённый голос. — Что вы делаете?!

Мы замерли. В дверях стояла та самая дама-аристократка, которую мы уже не раз доводили до бешенства, и смотрела на нас с выражением глубочайшего ужаса. За её спиной маячили ещё две фигуры — кажется, фрейлины или просто любопытные.

— Мы… — начала Мария, выпутываясь из моих объятий, — мы занимаемся. Физкультурой.

— На полу?! В обнимку с грязнокровкой?!

— У неё имя есть, — огрызнулась Мария, поднимаясь и отряхивая платье. — И да, на полу. Тут прохладно и места много.

Дама побагровела, открыла рот, чтобы выдать, видимо, гневную тираду, но Мария уже схватила меня за руку и потащила к выходу.

— Мы закончили, — бросила она через плечо. — Библиотека в вашем распоряжении. Читайте на здоровье.

Мы выскользнули в коридор и быстрым шагом, почти бегом, направились прочь. За спиной слышались возмущённые возгласы, но нас уже не догнать. Через пару поворотов мы остановились, тяжело дыша, и переглянулись. Мария прыснула. Я фыркнула. И через секунду мы уже ржали в голос, привалившись к стене, как две сумасшедшие.

— Видела её лицо? — простонала Мария, вытирая слёзы. — Она сейчас, наверное, побежит жаловаться матери.

— Пусть, — отмахнулась я. — Мы же «учились». Формально не придерёшься.

— Ага. Физкультура в обнимку на полу. Новый вид спорта.

Мы отсмеялись и медленно побрели по коридору. Я думала о тестах. Мария действительно была лучше почти во всём. Быстрее, сильнее, выносливее, с идеальным слухом и памятью.

Я проиграла. Но я заметила кое-что ещё. Когда мы дрались в шутку, я не чувствовала боли, а она — да, хоть и не показывала. Мой болевой порог был выше. И магия — вот уж в чём я точно была на голову выше. Она не могла вызвать даже искру, а я трансмутировала металлы и лечила раны.

— Не грусти, — вдруг сказала Мария, пихая меня локтем. — Ты всё равно крутая. Ну, для грязнокровки.

— А ты — для принцессы, — ответила я. — Терпимая. Почти.

Она фыркнула, и мы пошли дальше, плечом к плечу, хвостами едва не касаясь друг друга.

Мы с Марией сидели в её покоях после всех библиотечных приключений. Она лениво расчёсывала свой белоснежный хвост, а я просто лежала на кровати и смотрела в потолок.

Мысли крутились вокруг сегодняшних тестов, и меня всё не отпускал вопрос: откуда у неё столько силы при таком, казалось бы, хрупком телосложении?

— Слушай, — подала я голос, — а твои родители… они же оба альбиносы. И очень похожи. Это нормально?

Мария отложила щётку и посмотрела на меня с лёгким недоумением.

— Ну да. Они же брат и сестра. Ты что, реально не знала?

Я аж присвистнула. В моей голове это как-то не укладывалось. То есть я видела, что они похожи, но списывала на то, что они оба львы-альбиносы. Мало ли, может, у них там вся королевская семья такая. Но чтобы брат и сестра…

— Погоди, — я села, — то есть они… кровные родственники? И при этом женаты?

— Ну да. — Мария пожала плечами, как будто речь шла о погоде. — Среди аристократов такое иногда встречается. Чистота крови и всё такое. Но в случае с моими родителями там довольно интересный поворот.

Я молча ждала продолжения. Она вздохнула, отложила щётку и повернулась ко мне.

— Видишь ли, наследником престола должен быть мальчик. Но у них родилась я. Девочка. Других детей нет. И, насколько я знаю, мать больше не беременела. Так что я — единственная наследница, хоть и не сын.

— А бастарды? — спросила я, вспомнив слухи о похождениях короля. — Может, он наделал детей от служанок? Где-нибудь в городе бегает маленький львёнок, о котором никто не знает?

Мария покачала головой.

— Я думала об этом. Но, знаешь, я никогда не слышала, чтобы кого-то увольняли из дворца за беременность. И никто из служанок не работал здесь с животом. Если у отца и есть бастарды, то либо он их не признал и они живут где-то в трущобах, либо их просто нет.

Я хотела было сказать, что, выходит, король не такое уж и чудовище, как о нём говорят. Может, слухи о насилии — просто сплетни завистников или тех, кого он когда-то обидел. Может, он просто пьяный дурак, а не насильник.

Но Мария, словно прочитав мои мысли, злобно сверкнула глазами.

— Не надо, — отрезала она. — Я своими глазами видела, как на приёме в честь иностранного посла отец, пьяный в стельку, подбежал к нему, спустил штаны и обмочил прямо на глазах у всего двора. Посол был в ярости, мать — в ужасе, а отец потом ржал и предлагал всем «освежиться». Так что нет, Мила. Он всё ещё позорище. Просто, возможно, не насильник. Но это не делает его хорошим.

Я кивнула. Крыть было нечем. Одно дело — слухи, другое — свидетельство очевидца. Король, может, и не насиловал служанок, но репутацию свою заслужил честно. Своими руками. И штанами.

— Ладно, — согласилась я. — Всё чуть лучше, чем говорят. Но всё равно — дно.

— Дно, — эхом отозвалась Мария и снова взялась за щётку, яростно расчёсывая хвост.

Я легла обратно и уставилась в потолок. Значит, Мария — единственная наследница. Это объясняло многое: почему её так рьяно охраняют, почему заставляют учиться, почему не дают шагу ступить без надзора. Она — ключ к трону. И если с ней что-то случится, династия прервётся. Если, конечно, где-то не объявится бастард.

Но пока его нет, Мария — самая ценная пешка в этой игре. Или ферзь. Смотря как посмотреть.

Вдруг я задала вопрос, который давно вертелся в голове.

— Мария, а если бы я была чистокровной, ты бы со мной дружила?

Она оторвалась от расчёсывания хвоста и подняла бровь.

— Это как это? В каком смысле «если бы»?

— Ну, не знаю… — Я замялась, подбирая слова. — Если бы мой отец выбрал свою сестру, а не крольчиху? Если бы я родилась чистокровной кошкой, без этой дурацкой полоски на хвосте?

Мария уставилась на меня, переваривая услышанное, а потом её лицо расплылось в широченной ухмылке.

— Пхахахаха! Так у тебя мама — крольчиха?! — Она аж за живот схватилась. — А я-то всё думаю, почему ты такая странная! Ну теперь понятно! Хахаха!

Я вспыхнула, схватила с прикроватной тумбы первую попавшуюся книгу и запустила в неё. Мария легко уклонилась, даже не перестав ржать. Книга шлёпнулась на пол, а я сидела, сжимая кулаки, и чувствовала, как к горлу подступает ком.

— Это не смешно! — выкрикнула я. — Я не выбирала, от кого родиться! Я не выбирала, кто будут мои родители!

Мария, всё ещё хихикая, взглянула на меня, и её смех резко оборвался. Она увидела моё лицо, мои прижатые уши, мой хвост, который безвольно свесился с кровати.

Поняла, что меня это по-настоящему задело. Перестала ржать, села прямо, потом подползла ко мне и села рядом, плечом к плечу.

— Ладно, прости, — сказала она уже серьёзно. — Я не хотела тебя обидеть. Просто… крольчиха. Это многое объясняет.

— Что именно? — буркнула я.

— Почему ты такая дёрганая, когда я тебя трогаю. Почему тебя так бесят намёки Войцеха. Почему ты всё время твердишь «я не крольчиха, я не шлюха». Я-то думала, это у тебя просто пунктик, а у этого, оказывается, есть причина.

Я промолчала. Она вздохнула, помолчала немного, потом сказала:

— Знаешь… Я подумала. Нет, не стала бы.

Я резко повернулась к ней.

— А?!

— Ну, смотри. — Она пожала плечами. — Во дворце полно других чистокровных детей. Дети фрейлин, советников, гвардейцев. Они все чистокровные, с правильными хвостами и ушами. Но я с ними не общаюсь.

— Почему?

Мария отвела взгляд, и её голос стал тише.

— Они меня затравили. Когда узнали, что я не могу колдовать. Насмехались, шептались за спиной, придумывали обидные прозвища. «Принцесса-пустышка», «Бракованная львица». Даже когда я пыталась с ними дружить, они всё равно смотрели на меня как на… как на грязь. Потому что я не такая, как они. Потому что у меня нет того, что есть у каждой чистокровной.

Я задумалась. Хотела сказать: «Я бы так никогда не поступила!» Но слова застряли в горле. Потому что я не знала. Не знала, какой бы я стала, родись чистокровной. Меня бы не запирали в доме. Отец бы гордился мной открыто, а не прятал ото всех. Я бы стала известным магом, меня бы приглашали во дворец, я бы блистала на приёмах. Я бы выросла среди таких же, как я, — успешных, уверенных, с бонусами от рождения.

Я бы смотрела на грязнокровок сверху вниз и, наверное, даже не задумывалась, что делаю что-то плохое. Просто потому, что так устроен мир. Потому что мне с детства внушали бы, что они — низшие, а я — высшая.

Я бы смеялась над теми, кто ниже меня. Издевалась бы, как все эти лицемерные гады, которых я сейчас так ненавижу. И даже не поняла бы, что творю зло. Для меня это было бы нормой.

Я молчала. Мария, кажется, поняла, о чём я думаю. Она легонько пихнула меня плечом.

— Эй. Ты не такая. Сейчас — не такая. И это главное. А «если бы» — оно и есть «если бы». Не было этого. Ты — Мила. Грязнокровка, крольчиха наполовину, маг, моя… служанка. И я не хочу, чтобы ты была другой. Поняла?

Я кивнула, не поднимая глаз. В горле стоял ком, и я боялась, что если заговорю, голос дрогнет. Мария, кажется, это поняла. Она просто сидела рядом, плечом к плечу, и молчала.

Мария явно не знала, что делать. Она сидела рядом, плечом к плечу, и молчала, но я чувствовала, как она напряжена. Её хвост нервно подрагивал, уши чуть прижаты, а взгляд блуждал по комнате, ни на чём не задерживаясь.

Она правда не представляла, как меня утешить. Или хотя бы сменить тему. Я видела это и была ей благодарна — за то, что она не ушла, не отмахнулась, не сказала очередную глупость.

Но ком в горле всё равно не проходил. Тема с крольчихой была слишком щепетильной, и любое неосторожное слово могло сделать только хуже. Мы обе это понимали.

Вдруг Мария резко подорвалась с кровати, едва не задев меня локтем.

— Всё! — почти крикнула она. — Я устала от этого дворца! Давай выберемся в город. Тайком. Прямо сейчас.

Я уставилась на неё, не веря своим ушам.

В город? За пределы этой золотой клетки? Туда, где настоящие улицы, настоящие зверолюди, настоящая жизнь? Мне и самой до жути хотелось посмотреть, что там, за воротами. Но…

— А ты уверена, что это хорошая идея? — спросила я всё равно, пытаясь говорить рассудительно. — Нас разве не хватятся, если не смогут найти?

Мария посмотрела на меня с таким выражением, будто я сморозила несусветную глупость.

— Ты сейчас серьёзно? — Её тон был полон искреннего изумления. — Мы который день пропадаем почти сутками, шляемся по крышам, стреляем из винтовок, роемся в комнате мага, а ты сейчас начинаешь беспокоиться, что нас хватятся?

Я открыла рот, закрыла. Действительно. Чего это я? Слуги давно привыкли, что принцесса исчезает на целый день и появляется только к вечеру. Учебный кабинет мы сегодня почтили присутствием, Войцех нас видел, формально мы «учились». Никто не поднимет тревогу раньше ужина. А до ужина ещё уйма времени.

— Ладно, — согласилась я. — Убедила. Идём.

Мы быстро нашли простую одежду. Мария выудила из глубин шкафа два потрёпанных плаща с капюшонами, какие носили слуги или бедные горожане. Себе она выбрала тёмно-серый, мне — бурый. Переодеваться решили прямо здесь, не тратя время на поход в ванную.

Я стянула платье через голову, оставшись в нижней рубашке, и потянулась за плащом. И тут Мария, которая уже натянула свой, вдруг оказалась рядом. Её руки легли мне на плечи, скользнули вниз по рукам, потом нагло, по-хозяйски облапали бока.

— Ого, — протянула она с притворным удивлением, — а ты ничего так, для крольчихи. Кроликам же нравятся поглаживания, да?

Я замерла. Её пальцы как бы невзначай коснулись той самой проклятой точки за ухом — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы по телу пробежала предательская дрожь. Я дёрнулась, но она уже отдёрнула руку и отступила на шаг, нахально ухмыляясь.

Вот так ты со мной?! Я стою, голая по пояс, красная как рак, а она ржёт надо мной?! После всего, что мы только что обсуждали?! После того, как я чуть не расплакалась из-за своей кроличьей крови?!

Внутри всколыхнулась злость. И обида. И что-то ещё, чему я не могла подобрать название. Но я видела её глаза. За этой дурацкой ухмылкой, за наглыми прикосновениями и идиотскими шутками пряталось другое.

Она не знала, как ещё разорвать эту гнетущую тишину. Не умела сказать: «Прости, что задела больную тему». Не умела просто обнять и молчать. Она умела только так: дразнить, провоцировать, выводить из себя, чтобы я разозлилась и перестала грустить.

Я это понимала. Но прощать её за это прямо сейчас не собиралась.

— Ах так? — процедила я, натягивая плащ и застёгивая его дрожащими пальцами. — Ну, держись, принцесса. Я тебе это припомню.

Она только фыркнула, явно довольная собой. Я завязала капюшон, пряча уши, и бросила на неё мрачный взгляд.

Ничего. Я найду способ отомстить…

И вот мы в подвале дворца. Я ожидала тайный ход, потайную дверь, может, даже магический портал. Но нет.

— …канализация? — мой голос прозвучал жалобно и брезгливо. Я смотрела на уходящий вниз каменный спуск, откуда тянуло такой вонью, что у меня моментально скрутило живот.

— Ну да? — Мария взглянула на меня с непониманием. — Не через сад же нам перелезать, где стража на каждом шагу.

— Но… там же воняет!

— Ну да. И что? — она смотрела на меня как на тупую.

— Я не могу дышать уже здесь! А ты?! У тебя же нюх ещё лучше, как тебя не тянет блевать?!

Она пожала плечами.

— Не знаю. Привыкла.

И спустилась вниз. Просто взяла и пошла. Я горько всхлипнула, чувствуя, как к горлу подступает знакомая тошнота, и последовала за ней.

Буэ-э-э~

Меня вырвало прямо на каменный пол у подножия лестницы. Хорошо, что тут была сточная канавка, и мои мучения не оставили следов. Мы шли по узкому тротуару вдоль канала с мутной, зловонной водой, в которой плавало нечто, о чём я даже думать не хотела.

Второй раз меня вывернуло уже через пару десятков шагов. Третий — ещё через минуту.

Мария обернулась, и я увидела на её лице откровенную насмешку.

— *хнык*Я не могу, — выдавила я, вытирая рот рукавом.

— Ну что ещё не так? — она упёрла руки в бока, всем видом показывая, что мои страдания её не трогают.

— Ты сейчас серьёзно?! Буэ-э-э-э… — слёзы брызнули из глаз, когда желудок исторг очередную порцию. — Здесь же вонища!

— Дыши ртом, как я, — констатировала она.

— Через рот тоже воняет!

— Заткнись и иди.

Она развернулась и зашагала прочь. Просто смотрит вперёд и идёт. Она надо мной издевается! Она что, правда бросит меня здесь?! Реально!

Её фигура почти скрылась за поворотом. Я в панике вскочила, едва не поскользнувшись на мокрых камнях, и бросилась следом. Догнала, вцепилась в её рукав и дальше шла, уже не отпуская. Мария ничего не сказала, только хмыкнула и продолжила путь.

Так мы и шли — она, невозмутимая, как статуя, и я, цепляющаяся за неё, с мокрыми от слёз и рвоты щеками.

Канализация казалась бесконечной. Вонь, сырость, хлюпанье под ногами и мерзкие звуки падающих капель. Я старалась дышать ртом, как она советовала, но легче не становилось.

Казалось, сама грязь этого места проникала в меня с каждым вдохом.

Какое счастье что в ответ мой организм старательно выблёвывал её обратно мне под ноги.

Через ад, полное опустошение желудка и бесконечные слёзы я наконец выбралась на поверхность. Мария, ухватив меня за шкирку, практически выволокла через тяжёлый чугунный люк в какой-то пустой подворотне.

Я рухнула на колени, жадно глотая воздух — пусть и не самый свежий, но хотя бы не пропитанный миазмами канализации. Мария стояла рядом, уперев руки в бока, и откровенно ликовала, глядя на мой жалкий, истощённый вид.

— Тц, весело тебе, да? — прохрипела я, пытаясь отдышаться.

— Очень, — честно призналась она и, не дожидаясь, пока я приду в себя, потащила меня за угол.

Город встретил нас оглушительным шумом, грязью и какофонией запахов. Я никогда не видела ничего подобного. Не парадные проспекты, которые мелькали за окнами паромобиля, когда меня везли во дворец, а настоящие улицы — кривые, узкие, мощеные булыжником, с выбоинами, заполненными мутной водой. Вдоль дорог тянулись бесконечные ряды мастерских, лавок, трактиров с облупленными вывесками. Из открытых дверей кузниц доносился лязг металла и пыхало жаром, из пекарен — аромат свежего хлеба, перебиваемый вонью сточных канав и конского навоза. Над крышами поднимались чёрные дымы фабричных труб, застилая небо серой пеленой.

Повсюду сновали зверолюди. Телеги, запряжённые лошадьми, грохотали по булыжнику, возницы орали друг на друга, торговцы расхваливали свой товар, дети в лохмотьях шныряли между прохожими.

Я вжималась в Марию, боясь потеряться в этом зверолюдском водовороте, и во все глаза смотрела по сторонам.

Я ожидала, что здесь, среди простолюдинов, будет больше грязнокровных. Так и было — много серых, тусклых хвостов, невыразительных ушей.

Но меня поразило другое: даже тут хватало чистокровных. Кузнец с бычьими рогами и мощным хвостом, играючи поднимавший огромный молот. Плотник-волк с серебристыми ушами, двигавшийся с хищной грацией. Возница-лис, лихо управлявшийся с лошадьми и что-то весело кричавший прохожим. Они были крепче, увереннее, их движения — плавными и точными.

Даже среди бедноты чистокровные выделялись, словно сама природа поставила их на ступень выше.

Мария, не обращая внимания на моё ошеломление, целенаправленно тащила меня куда-то, лавируя в толпе. Вскоре мы остановились у небольшой булочной с выцветшей вывеской и запотевшими окнами. Внутри пахло сдобой, ванилью и корицей — так одуряюще вкусно, что у меня свело желудок, уже забывший о своих недавних мучениях.

Хозяин — невысокий, юркий бельчонок с пушистым рыжим хвостом и ушами с кисточками — ловко орудовал за прилавком. Его руки двигались с невероятной скоростью: он принимал монеты, отсчитывал сдачу, заворачивал булочки в бумагу, перебрасывал их с ладони на ладонь, почти жонглируя. Я засмотрелась. Это не было магией, но выглядело как магия. Чистокровная ловкость, отточенная годами работы.

Он заметил Марию, на мгновение замер, узнав, но тут же отвёл взгляд и продолжил обслуживать, будто перед ним обычная горожанка. Умный. Не хочет привлекать внимание.

Мария заказала две булочки с корицей и стакан молока. Хозяин кивнул, быстро собрал заказ и, не сказав ни слова, пододвинул к нам. Мария расплатилась парвусами и мы устроились за крошечным столиком у окна.

Я откусила булочку. Тёплая, мягкая, сладкая, с хрустящей корочкой. Вкуснее всего, что я ела во дворце. Мария уплетала свою порцию, довольно щурясь.

Я смотрела на хозяина-бельчонка, на его быстрые, уверенные движения, и думала о том, что даже здесь, среди простолюдинов, чистокровные на голову выше таких, как я. У них есть бонусы, есть сила, ловкость, выносливость.

А у меня — только магия. И то запретная, опасная, способная убить меня саму.

Мы пошли дальше по узкой улочке, когда до моих ушей донёсся ритмичный, тяжёлый гул. Не паромобиль, не голоса толпы — что-то механическое, монотонное, давящее. Я замедлила шаг, прислушиваясь. Звук доносился из приземистого кирпичного здания с закопчёнными окнами и высокой трубой, плюющей в небо серый дым. Ткацкая фабрика.

Из любопытства я заглянула в приоткрытую дверь. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь тусклыми масляными лампами и редкими лучами света, пробивающимися сквозь грязные окна. Грохот стоял оглушительный — десятки станков работали одновременно, лязгая челноками и хлопая ремнями. Воздух был густым от пыли и мелких волокон, плавающих в тусклом свете.

Нас заметил управляющий — тощий лис с блеклым, но всё же чистокровным рыжим хвостом и острыми ушами. Он окинул нас оценивающим взглядом, явно приняв за двух девчонок из трущоб, ищущих работу.

— Новенькие? — проскрипел он, перекрикивая шум. — Заходите, смотрите. Руки рабочие всегда нужны. Плачу тринадцать парвусов в день, с вычетом за брак.

Я не ответила, просто шагнула внутрь, и Мария последовала за мной. Управляющий, довольный, что мы «клюнули», повёл нас вдоль рядов станков.

Цех был огромным. Десятки зверолюдей — в основном грязнокровных, я видела по тусклым, блёклым хвостам и ушам неправильной формы — стояли за станками, выполняя одни и те же движения: подать нить, дёрнуть рычаг, сменить челнок, снова подать. Их лица были серыми от усталости и пыли, глаза пустыми, движения медленными, механическими. Многие кашляли — сухим, надсадным кашлем, от которого у меня самой запершило в горле. Я знала этот кашель. Угольная пыль в шахте, ткацкая пыль здесь — разницы никакой. Лёгкие гниют одинаково.

Но среди них были и чистокровные. Я заметила молодую кошку с ярким, ухоженным хвостом и острыми ушами — она работала за соседним станком. Её движения были быстрее, точнее, она почти не делала пауз, и ткань из-под её рук выходила ровной, без изъянов. Рядом с ней пожилая грязнокровная кошка с тусклой, свалявшейся шерстью на ушах едва поспевала, и управляющий то и дело бросал на неё недовольные взгляды.

Я подошла к пожилой кошке, когда она на секунду остановилась, чтобы перевести дух и вытереть пот со лба.

— Давно здесь работаете? — спросила я, стараясь перекричать гул станков.

Она взглянула на меня уставшими, выцветшими глазами, потом на Марию, стоявшую чуть поодаль, и, видимо, решив, что мы просто любопытные девчонки, ответила:

— Давно, милая. Лет двадцать уже. Раньше-то я на этом вот месте стояла, — она кивнула на станок, за которым сейчас работала молодая чистокровная кошка. — А теперь туда вон её поставили. У неё, вишь, руки быстрее. И браку меньше. Хозяину выгодно.

Она говорила это без злобы, без жалобы. Просто констатировала факт, как будто рассказывала о погоде.

— И вы… не обидно? — осторожно спросила я.

Она пожала плечами, снова берясь за рычаг.

— А чего обижаться-то? Так уж устроено. Мы — брак, они — настоящие. Чего роптать? На всё воля бога.

Внутри у меня всё закипело. Она сама себя называла браком! Сама принижала, считала за говно, даже не пытаясь бороться или хотя бы злиться. Просто принимала как данность, что она — низший сорт, расходный материал, который можно заменить, когда найдётся кто-то получше.

Я хотела закричать, встряхнуть её, сказать, что она не брак, что она живая, что она заслуживает лучшего. Но слова застряли в горле. Что бы это изменило? Она бы не поняла. Или поняла, но только ещё больше расстроилась. Я сжала кулаки и промолчала.

Мария стояла рядом, и её лицо было мрачным. Она тоже всё видела. Чистокровная принцесса, которая никогда не знала нужды, смотрела на грязнокровных работниц, которые гнили заживо на фабрике её собственных подданных. Забавно.

Мы вышли на улицу. Гул станков остался за спиной, но в ушах всё ещё звенело. Я глубоко вдохнула сырой, пропахший дымом воздух и повернулась к Марии.

— Ты видела? — мой голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Они же живут как… как расходный материал. Как вещи. Их меняют, выбрасывают, и они даже не жалуются. Сами себя считают браком.

Мария долго молчала, глядя под ноги. Потом тихо ответила:

— Я знаю. Я видела это не раз. Но что я могу сделать? Отец пьёт, матери наплевать. А совет… совет состоит из чистокровных. Им выгодно, чтобы всё оставалось как есть. Если грязнокровные начнут требовать прав, кто будет работать за гроши?

Она говорила спокойно, но в её голосе слышалась такая же бессильная злоба, что и у меня. Она была принцессой, но даже она ничего не могла изменить. Система была больше нас обеих. Огромная, безжалостная машина, перемалывающая таких, как та пожилая кошка, в пыль.

Мы с Марией брели по рыночной площади, когда до нас донёсся раскатистый, хорошо поставленный голос. На импровизированном возвышении — перевёрнутом ящике из-под рыбы — стоял чистокровный кот в потёртой, но аккуратной рясе. Его уши были безупречно острыми, хвост — ярким, ухоженным, а на пальцах поблёскивали дешёвые перстни.

Он вещал толпе, состоявшей в основном из грязнокровных — я видела по тусклым хвостам, обвисшим ушам, усталым лицам. Они слушали. Некоторые даже кивали.

— Ибо сказано в Писании: каждому своё место, — разливался проповедник. — Чистокровные суть сосуды благодати, избранные богом для высших дел. Грязнокровные же — грязь, из которой произрастает всё низменное. Но не ропщите! Ибо и грязь нужна. Удобряйте землю своим трудом, и, может быть, в следующей жизни вам будет даровано родиться выше. А пока — смиряйтесь. Трудитесь. Терпите. Ибо такова воля бога, и не нам её оспаривать.

Я слушала, и внутри меня закипала ярость. Те же слова, что в приюте. Та же ложь, упакованная в красивую обёртку. «Вы — грязь, но это нормально, просто смиритесь и работайте, а мы, чистенькие, будем вами пользоваться». И они кивали. Они верили.

— А сами-то вы что умеете, кроме как орать?! — выкрикнула я, не успев даже подумать.

Толпа обернулась. Десятки глаз уставились на меня — уставших, пустых, но в некоторых мелькнуло удивление. Проповедник перевёл взгляд, и на его лице появилось выражение скорбной жалости, от которого у меня свело скулы.

— Видите, братья? — он обвёл рукой толпу. — Грязная кровь рождает грязные мысли. Она не ведает, что говорит. Пожалеем её. Она — лишь жертва своей природы.

Я хотела ответить, хотела крикнуть ему в лицо, что он лжёт, что они все лгут, но чья-то рука крепко сжала моё запястье. Мария. Она молча потащила меня прочь, в ближайший переулок. Я упиралась, но она была сильнее. Затолкала меня в тень между двумя домами и только там отпустила.

Я дрожала от гнева. Кулаки сжимались и разжимались, перед глазами плыли красные круги.

— Почему они слушают?! Почему верят?! — выплюнула я, срывая голос. — Это же ложь! Очевидная ложь! Они же сами себя закапывают!

Мария прислонилась к стене, скрестив руки. Её лицо было усталым, почти безразличным, но в глазах читалась та же горечь.

— Потому что это объясняет, почему их жизнь — дерьмо, — тихо сказала она. — Им проще думать, что такова воля бога, чем признать, что они просто неудачники в лотерее рождения. Или что мир несправедлив, а они ничего не могут изменить. Принять ложь легче, чем бороться. Борьба — это больно, страшно и часто бесполезно. А ложь — она тёплая. Успокаивает.

Я смотрела на неё и не могла найти слов. Она была права. До тошноты права. Я сама когда-то хотела верить, что моя жизнь — просто череда испытаний, после которых будет награда. В приюте я слушала священника и почти верила.

Почти. Пока не поняла, что никакого рая нет. Есть только этот мир, в котором ты либо дерёшься, либо сдыхаешь.

— И что нам делать? — спросила я, чувствуя, как гнев сменяется пустотой. — Смотреть, как они гниют и благодарят за это?

— Не знаю, — честно ответила Мария. — Я не знаю, Мила. Но орать на проповедников посреди площади — не лучший способ. Нас чуть не побили.

— И пусть, — буркнула я, но уже без огня.

Она вздохнула и отлепилась от стены.

— Пойдём. Нам ещё обратно через канализацию. А ты и так еле живая.

Я кивнула и поплелась за ней. Внутри было пусто.

Мария, видя, что меня всё ещё трясёт после стычки с проповедником, молча потянула меня за руку вглубь бедного квартала. Мы петляли по узким улочкам, пока не остановились у неприметного трактира с покосившейся вывеской и мутными окнами. Изнутри тянуло кислым пивом, жареным луком и дешёвым табаком.

— Вот как ты со мной? — я криво улыбнулась, пытаясь скрыть, что меня всё ещё потряхивает. — Сама говорила, что не пьёшь, а меня хочешь споить?

Мария легонько ударила меня локтем в бок и улыбнулась — устало, но искренне. Я в ответ поймала её хвост и скрутила со своим. Она вспыхнула, покраснела и отпрянула, будто её током ударило.

Мы обе расцепились и прыснули. На пару секунд стало легче.

Мы шагнули внутрь. В нос ударил запах прокисшего пива, пота и дыма. Полумрак, грубые деревянные столы, пара угрюмых посетителей в углу. И тут Марию словно кипятком ошпарило. Она дёрнулась назад, пытаясь выскочить за дверь, но чья-то рука — быстрая, цепкая — схватила её за шкирку и втащила обратно.

— Так-так-так. Надо же. Принцесса собственной персоной.

Голос был низким, с хрипотцой, и звучал до жути довольно. Я замерла. Перед нами стояла лисица. Рыжие волосы, рыжая шерсть на ушах и хвосте. Уши — острые, стоячие, с кисточками. Хвост — короткий, пушистый, торчащий вверх, как антенна. Кожаная куртка, перчатки без пальцев, голубые глаза, которые смотрели на Марию с каким-то жутким, голодным интересом. И взгляд у неё был… туннельный. Как будто она видела только то, что хотела видеть, и всё остальное просто не существовало.

Мария сжалась в комочек, втянув голову в плечи. Я никогда не видела её такой — испуганной, потерянной, маленькой. Лиса, не обращая внимания на её состояние, потащила её за ближайший столик, усадила, а потом перевела взгляд на меня.

— И ты, кошка, проходи. Не бойся, я не кусаюсь. Пока что.

Я медленно, на негнущихся ногах, подошла и села рядом с Марией. Она была бледнее обычного, её уши прижаты к голове, хвост безвольно свесился со стула. Лиса подозвала хозяина — пожилого, сутулого волка, который при виде неё буквально задрожал и, запинаясь, принял заказ. Три кружки чего-то тёмного и тарелка с солёными крендельками.

Лиса, не переставая улыбаться своей жуткой улыбкой, погладила Марию по голове, как будто пыталась успокоить. Та только ещё сильнее вжалась в стул.

— Меня зовут Агата, — вдруг сказала она, повернувшись ко мне. Её голубые глаза впились в мои, и у меня по спине пробежал холодок. — Приятно познакомиться, маленькая кошка Мила.

И тут меня словно ошпарило кипятком. Откуда она знает моё имя? Я её никогда не видела. Мария говорила, что Агата почти не появляется во дворце. Она — заместитель Виктории, правая рука Гильдии Воров. Она не должна знать обо мне. Никто не должен. И тем не менее она смотрит на меня, улыбается и называет по имени, как старую знакомую.

Я вцепилась в край стола, пытаясь унять дрожь в пальцах. Мария рядом со мной, кажется, вообще перестала дышать. Агата откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу и с наслаждением потянулась, хрустнув суставами. Хозяин принёс кружки и тарелку, поставил перед ней и буквально отбежал. Агата взяла свою кружку, сделала глоток, поморщилась.