— Улица Домбровская! — объявила кондукторша в тёмный салон с интонацией судебного пристава.

Омнибус, исполняя приговор, затормозил у остановки с хрипом, будто у него внутри отвалилось вообще всё.

Двери... заело.

И как назло никто не выходит на этой остановке...

‎Ай, к чёрту!

‎Пнула их с ноги, и они сдались.

Наружу мы вывалились в том же порядке, в каком ехали: впереди Ви, я за ней, и где-то между нами Макс с лицом зверочеловека, для которого сопровождать двух зайцев — личное оскорбление, даже если он и сам пользуется тарифом «бесплатно». За время, пока мы мариновались в этом гробу на колёсиках, на Краков уже спустилась холодная сырая ноябрьская ночь, и такой же бессердечный ветер потянул по полупустынной улице, отдавая вполне зимним морозом, так что это лёгкое беличье платьице греет примерно как совесть Макса, то есть никак.

Кондукторша, явно догадавшись, что двери не умеют открываться сами по себе, прищурилась в пустоту и медленно, со значением втянула воздух, как ищейка на ярмарке.

— Я чувствую запах лжецов! — объявила она в темноту.

Видимо, волчица.

Я уже было открыла рот, чтобы уточнить, а точно ли нас не вид-

Ладонь Макса впечаталась мне в лицо с такой силой, что я едва не проглотила собственный язык. Он попятился в тень забора, волоча меня за шкирку, и встал неподвижно. На удивление, сердце у него колотилось так, что я слышала его сквозь рукав. Макс что, боится? Серьёзно?

Кондукторша ещё несколько секунд сверлила взглядом пустую остановку в поисках каких-нибудь супернарушителей, и только потом омнибус всё-таки кряхтнул и уполз куда-то в сторону пункта приёма металлолома.

Макс убрал ладонь и выдохнул. Ви выдохнула одновременно с ним, где-то у меня над ухом.

— Она бы нас живьём сожрала за билеты, Мила, — сказал Макс с чувством. — Ты хоть знаешь, кто эта тётка?

— Кто?

— Кондукторша. Она ловит безбилетников, понимаешь, Мила?

…Что бы я делала без его пояснения?

Ви плавно выступила из темноты у фонарного столба, потянулась и прищурилась на ворота поместья.

— Значит так. Максик, запрягаешь лошадь. Я руковожу. Горничная — стоишь тут и не теряешься. Теряться будешь потом, дома, и по делу.

Ви стряхнула с Макса невидимость небрежным взмахом, как пыль с полки, и они ушли к конюшням. Из темноты у ворот почти сразу донеслось недовольное ржание: невидимые руки, поправляющие упряжь, лошадям решительно не понравились. Абсолютно солидарна с вами, лошадки.

Ви, всё такая же невидимая, вернулась минуты через две и снова зависла рядом со мной. Секунд десять она простояла смирно. Потом из пустоты раздался почти беззвучный бодренький свист.

— Ви.

— М?

— Что ты делаешь?

— Скучаю.

Пауза. Свист прекратился. Потом — тихие шаги куда-то влево. Потом — шелест. Потом — хихиканье.

Когда-нибудь у меня выдадутся целые сутки без невидимой волчицы под боком, и я отмечу этот день в календаре как государственный праздник.

— Ви.

— Что?

— Ничего не де...

— Вон тот охранник у ворот. Он спит стоя.

Я вгляделась в темноту. Правда: у кованых ворот покачивается фигура в куртке, как тростник на слабом ветру. Винтовка за спиной, уши обвисли, храп слышно даже отсюда — образцовый воин Раймонда, не иначе.

Интересно, у него все такие же фрики, как Марат?

— Не смей, — сказала я.

— Я ничего не делаю.

Она действительно ничего не сделала секунд пять. А потом охранник вздрогнул так, что чуть не уронил винтовку, и резко закрутил головой.

— ...Что?! — крикнул он в темноту. — Кто здесь?!

Тишина. Охранник несколько раз помахал головой в разные стороны и снова принял уставную стойку для сна.

— Он думает, что ему показалось, — прошептала Ви прямо мне в ухо с таким удовольствием в голосе, что как будто сессию перенесли на месяц. — Смотри, как уши прижал.

— Ви, пожалуйста...

— Я ничего не делаю.

Охранник медленно повернулся на месте, ощупывая взглядом кусты. Хвост у него нервно дёрнулся. Сам он тигр — полосатый, здоровый, наверняка даже Домбровский, — а выглядит в этот момент в точности как котёнок, услышавший шорох коварного огурца сзади.

И на таких держится оборона аристократического квартала. Ну, на нём и на мне. Город может спать спокойно.

— Он сейчас решит, что тут призрак, — продолжила Ви тем же сценическим шёпотом. — Или что у него совесть нечиста. Ох, как он сейчас начнёт озираться...

— Ви!

— Тш-ш-ш! Смотри.

Охранник сделал шаг в темноту, на шелест. Ви, всё ещё невидимая, легонько щёлкнула его по уху пальцем. Ну, как по бокалу.

Он подпрыгнул так, что шинель хлопнула полами.

— А-А-А! КТО ТУТ?!

И дальше в нём словно переключили рычаг: он сорвал с плеча винтовку, упал на колено и разрядил пол баллона по кустам, хотя казалось бы, автоспуска у винтовок нет. Воистину, профессионал.

— Шпионы! — заорал он на весь квартал с такой убеждённостью, будто был с ними лично знаком. — Опять шпионы!

Я вжалась в забор.

Интересно, это будет очень смешно, если он сейчас реально заденет Ви своим залпом? Он же даже не смотрит, куда стреляет.

Куст, естественно, не признался. Второй залп ушёл в фонарный столб, и стекло осыпалось на брусчатку красивым, почти праздничным звоном. Где-то за воротами зашлись собаки, чей-то сонный голос крикнул: «Кто там?!» — и охранник, не опуская винтовки, попятился к воротам: медленно, но с достоинством, с прижатыми ушами и поджатым хвостом, всем изгибом спины изображая героизм.

Ви возникла рядом со мной, трясясь от беззвучного смеха.

— Ну вот, — выдавила она, утирая выступившую слезу. — Теперь он не спит и город предупреждён о шпионах. Два добрых дела за вечер, горничная. Записывай.

— Ви... Ну так же нельзя...

— Мне можно.

Она произнесла это так буднично, что спорить стало неловко — всё равно что спорить с гравитацией или с Кирой по поводу симметрии живой изгороди.

Про Ви, между прочим, рассказывала ещё Катя: подворотня, неделя в борделе, отец, поднявший на уши всех, до кого дотянулся. Собственная история, о которой Ви не напоминает и которую ей, надо думать, напоминают нечасто. Но урок она из неё вынесла — и, судя по тому, с каким лицом она щёлкала незнакомых тигров по ушам, не тот, который про «так нельзя», а тот, который про механику.

— Ви.

— М?

— Заколка бабушки. Как долго ты собираешься её удерживать?

— Пока ты её не заслужишь.

Я развернулась так резко, что едва не поймала носом её невидимый локоть.

— ...Что?

— Хочешь вернуть? Заслужи. Я же говорила: сделка есть сделка.

— Я не буду ничего заслуживать.

Из темноты проступил полупрозрачный палец и покачался у меня перед самым носом.

— Но-но-но, горничная. Помнишь, кто говорил «что угодно и сколько угодно»?

Вот же грёбаная… Надеюсь, мать Ви сдохла.

— Ты теперь моя личная горничная, не забывай, — продолжала Ви между тем. — Я тебе даже форму сошью с фартучком и с кармашком для заколок, чтобы чужое добро не терялось.

Профессия — Ви. Специализация — доводить детей до нервного срыва. Стаж — всю жизнь. Оплата — бабушкиной заколкой.

— У тебя вообще совесть есть?

— Совесть — это когда ты делаешь что-то неправильное, — сообщила она с интонацией заправского лектора. — А я всё делаю строго по нашему уговору. На тот экзамен тебя кто-нибудь силком тащил? Не тащил.

— Это другое...

— Это точно такое же. Ладно-ладно, — она отмахнулась, не дав мне открыть рот. — Я пошутила. Можешь забрать заколку. Когда-нибудь. Может быть. Если я буду в хорошем настроении.

«Когда-нибудь». «Может быть». «Если». Три слова, которые в словаре Ви означают «никогда, иди на хрен». Ловушка, я в ней с самого ресторана.

Пока я размышляла о том, что хрен — это растение такое, из-за ворот наконец выкатилась карета с Домбровским гербом на дверце. На козлах восседает Макс, всем своим видом уставший до последней шерстинки, но гордый, будто обеих лошадей он притащил сюда на горбу лично. Рядом с ним — конюх, который, судя по всему, сделал всю работу и поведёт карету дальше.

— Готово, — объявил Макс, спрыгнув и галантно открыв дверцу. — Залезайте.

Ви сделалась видимой, меня тоже отпустила невидимость, и мы полезли внутрь.

Внутри оказалось холодно. Не «на улице осень», а холодно по-особенному, аристократически: такой холод пробирался под платье за одну секунду и устраивался в костях до утра. Зубы у меня застучали с таким энтузиазмом, что даже Макс уставился с живым интересом.

— Почему Домбровские вообще катаются на этом гробу на колёсах?! — взорвалась я, сворачиваясь в углу. — Тут холоднее, чем на улице! Почему вы просто не купите себе нормальный паромобиль? С подогревом!

— Положение обязывает, — протянул Макс, закинув ногу на ногу. — Личная конюшня, Мила, это признак богатства. Штат конюхов, луг для выпаса, опять же... лошадь сейчас дороже паромобиля стоит. А паромобили — это так, для нищеты. Даже если у тебя миллион, ты обязан показать, что можешь позволить себе лошадей.

— У Войцеха паромобиль с чайником.

И выглядит он богаче этого гроба. И никто там ничего не изображает.

— Войцеха? Архимага? — Макс пожал плечами. — Так он и не аристократ. Ему плевать, на чём ездить.

— А вот и неправда! — оживилась Ви. — Паромобили марки «Раевские» — лучшие в премиум-сегменте! Лошади — прошлый век!

— Так, Ви, ты мне зубы-то не заговаривай. Я знаю, что у тебя есть коню-

Ви захлопнула ему рот ладонью, дотянувшись через половину кареты, что должно было быть физически невозможно, но Ви давно не сверялась с физикой. Макс в ответ схватил её за хвост.

На сиденье началась возня с шорохами, приглушёнными ругательствами, глухими стуками сапога об стенку кареты, — и секунд через тридцать Макс оказался на полу с выражением зверочеловека, проверившего на себе законы тяжести.

Ви уселась на подушку, сложила руки на коленях и посмотрела на него сверху вниз с выражением лица королевы. Получилось убедительно.

— Я победила, — объявила она Максу, едва не касаясь подошвой своих ботинок его лица.

Макс не стал спорить. Он вообще с ней на удивление какой-то покладистый по сравнению с теми же даже тигрицами, тут он просто вздохнул, устроился поудобнее и сделал вид, что всё прошло по его плану.

Пфф, каблук.

Я вжалась в угол, стараясь стать маленькой и незаметной, потому что чувствовать себя третьей лишней в чужой карете — это отдельный, ни с чем не сравнимый вид неловкости, но Ви неожиданно схватила меня, притянула к своему боку и накрыла мои плечи своим платиновым хвостом — между прочим, тяжёлым и невозможно тёплым.

Ч-что... Это Ви? Ви меня обнимает? Ви… меня… греет?.. Своим… хвостом?

— А меня? — спросил Макс с пола тоном ребёнка, которому досталось всё, кроме конфеты.

Ви сделала вид, что увлечена узором на обивке. Макс надулся, вернулся в позу поудобнее между сиденьями и изобразил, что так и задумано.

А я сидела и не решалась пошевелиться — это всё слишком странно для моей нежной хрупкой детской психики.

Вслух я не поблагодарила — если поблагодарить, Ви немедленно уберёт хвост и скажет какую-нибудь гадость. Так что я просто сидела. Хвост был тёплый. И он чуть-чуть дрожал — настолько мелко, что заметишь, только если сидеть очень тихо и очень внимательно вглядываться.

Спустя продолжительное время заморозки в морозильнике на колёсах, карета остановилась у наших ворот, и первым, что я увидела в свете фонаря, оказались две знакомые лошади, деловито дожёвывающие клумбу с цветами.

Ну, слава богу, хоть дома всё в порядке, я уже начала беспокоиться, что наша семья могла стать нормальной.

В дверях нашего дома стояла крольчиха: домашняя одежда, накинутый сверху плащ, личико милое до такой степени, что ей хотелось доверить и детей, и кошелёк — и то и другое она немедленно потеряет. Из-за её спины выглянул второй кролик, повыше и шире, жуя что-то, к хозяйскому столу отношения явно не имевшее.

— А эти что тут делают? — осведомился Макс тоном, каким отправляют лакея за льдом. — Вы же вроде должны прислуживать Лере.

— А ты должен был отвезти ребёнка сразу, — не переставая жевать, отозвался второй кролик.

Макс спрыгнул со ступеньки, отряхнул сюртук и отчеканил, зачитывая последний пункт крайне утомительного договора:

— Я довёз её. Живой, тёплой, в комплекте. Ко мне никаких претензий.

— Претензии будут, — отозвалось крыльцо.

Макс открыл рот — и закрыл. Возразить ему было нечего: он и правда сначала отнёс меня в ту комнату общежития.

— Оборзели, — сказал он наконец в пространство, ни к кому не обращаясь.

Мы ввалились в прихожую, и сразу стало тесно: Макс в пальто, кролики, я, три пары обуви и Лия, выросшая из ниоткуда с выражением хозяйки, принимающей доставку. Из гостиной, где шло что-то азартное, на шум высунулись ещё двое — с кружками в руках. Пахло карамельками и воском — так уютно, что на секунду стало совестно за весь этот вечер.

И всё было бы хорошо, если бы София, разуваясь, не задела бы Макса локтем, Макс бы не фыркнул в ответ на кроличью наглость, и не мазнул бы её хвостом по груди, как бы протискиваясь мимо крольчихи к вешалке. Не грубо, так, по-свойски.

Ой.

София поймала полосатый хвост на середине движения, не глядя, как ловят муху, и дёрнула с таким чувством, что Макс развернулся на месте и впечатался лицом в стену.

— Ой, прости, — София отпустила хвост и пошла дальше по своим делам.

Макс прижал хвост к груди, всем своим видом изображая настоящее, неразбавленное бешенство. Не театральное, не для публики — такое бывает, когда трогают святое.

— Ты... — выдавил он. — Ты хоть понимаешь, лопоухая, на кого ты руку!..

Крольчиха обернулась, сунула руку в карман передника и вытащила мятую брошюру. Раскрыла её где-то посередине на заложенном месте — и прочитала вслух, как читают меню:

— Уважаемый клиент! Напоминаем, что нападение на сотрудника частного охранного предприятия при исполнении им должностных обязанностей влечёт самооборону сотрудником в рамках, допустимых законодательством, а также отказ в дальнейшем обслуживании без возврата аванса.

Она захлопнула брошюру.

— Зафиксировал?

И тут у меня похолодела кожа под платьем. Хотя, казалось бы, ещё больше я не могу продрогнуть без прикладного изучения криогеники. Но дело было не в сквозняке — дело в Максе. Он смотрит на Софию по-настоящему обиженным взглядом. Ну, так, как он смотрел на меня в коридоре. Брови нахмурены, уши и хвост замерли, лицо чуть оскалено и подрагивает. Да, это совершенно точно выглядит, как тогда.

Эй-эй!.. Он же не изнасилует её, да? Паралич, срочно!

Но прежде, чем я успела собственноручно спасти самоуверенную крольчиху от незапланированных детей из рода Домбровских, случилось неожиданное — Ви положила ему руку на голову.

И всё. Просто положила, и надавила. Типа «плохой мальчик» или «сидеть». И всё, он выключился. Только что злился и готов был продемонстрировать Софии все стереотипы про кроликов — и вот он аж чуть присел, подчиняясь руке Ви.

Это… Какой-то новый уровень подчинения.

Впрочем, рано я обрадовалась — Ви сама выглядит как-то похоже. Будто, задели Макса — задели и её, и она теперь сама должна проверить стереотипы. Два сапога пара, вот уж точно. Это даже чувствуется по воздуху — так пахнет грозой за секунду до разряда.

Ви шагнула к крольчихе и щёлкнула её по уху пальцем, как недавно охранника у ворот.

София не обернулась, только ухо её дёрнулось от ветра. А после, рука метнулась в пустоту, перехватывая тонкое запястье за мгновение до второго щелчка. София замерла посреди прихожей, держа на весу пустое место. Лицо у неё спокойное, почти скучающее.

Марат почти прыжком отошёл оттуда на несколько шагов.

Дальше всё случилось очень быстро. Ви дёрнулась назад чисто по рефлексу, но София шагнула вперёд всем телом, подсекла, и невидимая Ви впечаталась головой в пол с таким звуком, что газовая лампа отозвалась жалобным звоном. Ви попыталась вырваться, но София парировала все попытки контрударами: вот локоть, вот нога, вот хвост, хлещущий по доскам в совершеннейшей ярости.

Сверху на всё это опустилось колено прямо на шею, и раздался кашель.

Ви задёргалась, вцепилась в запястья, пытаясь высвободить горло, и со стороны это выглядело как кукольный спектакль, в котором куклы взбунтовались.

Макс вклинился первым.

— Отпусти, крольчиха! А ну отпусти!

— Она щёлкнула меня по уху, — сообщила та, не ослабляя колена. — Я услышала.

— Мила! — голос Ви из-под колена полез куда-то вверх и сорвался на последнем слоге. — Убери от меня своих кроликов! Немедленно!

Макс рванулся было ей на помощь, но тут Марат перехватил его за плечо. Макс резко скинул его руку — но Марат сам отошёл на шаг и кивнул в сторону от Ви и Софии. Макс фыркнул, но успокоился и отошёл вместе с Маратом.

Ви осеклась на полуслове. Не успокоилась — просто замолчала, и дышать стала реже. Даже невидимость пропала, и Ви наконец материализовалась, правда, чуть-чуть непрезентабельная.

Наконец Ви совсем затихла и перестала биться, и София высвободила колено. Ви тут же глубоко заглотила воздух.

— Хи-хи~, — пропела Юлия из дверей гостиной, даже не отставив чашку. — Гостье чаю налить~? С мёдком~? Он нервы успокаивает~.

Гостья, лицом в пол, издала приглушённый звук, который с равным успехом мог означать и «наливай», и «добей».

И откуда она знает про гостью?.. Ах да. Лия. Она же мастер по хранению секретов.

Из гостиной донёсся шорох — это Казик с рефлексами ветерана сполз под стол. Лия захлопала в ладоши. Кира, судя по звуку, подняла с пола выпавшую карту, сдула с неё пыль и положила обратно рубашкой вверх.

Макс помог встать Ви. София оправила домашнее платье. Повисла секунда тишины.

— Ты, — сказала Ви хрипло, — кролик.

— А ты волчица, — согласилась София. — Твоя подруга всегда невидимая?

— Всегда, — ответила я.

— В прятки она играет отвратительно.

Ви открыла рот, чтобы выдать нечто уничтожающее, явно перебирая варианты и не способная выбрать из десяти, — и посмотрела на крольчиху так, как смотрят на мебель, которая вдруг укусила.

— Об этом, — сообщила она наконец, — узнают твои наниматели. И все, кто тебе платит.

— Ви, — сказал Макс негромко.

— Что «Ви»? Что? Давай, договаривай!

 — Ви, пожалуйста.

Ви и Макс несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Она отвернулась первой, потому что второй раз за вечер оказаться ниже всех ростом ей было уже не по силам. Фыркнула, сорвала с Макса свою кепку и водрузила её себе на голову по-настоящему.

— Максик, мы уходим.

Уже в дверях она демонстративно втянула носом воздух.

— У вас дома пахнет крольчатней.

— Приезжайте ещё, дорогая~, — отозвалась Юлия, не отрываясь от чаю. — В нашем маленьком домике рады всем кроликам~.

Ви исчезла, только входная дверь через секунду щёлкнула сама собой. Из прихожей долетело:

— Свитер. Завтра. Стираный.

— Он на мне!

— Именно поэтому я прошу тебя, а не прачку.

Голос у неё опять полез вверх. Она сама это услышала, оборвала фразу на середине и вышла, хлопнув дверью так, что в гостиной пошатнулась лампа.

Макс кинулся за ней — на пороге успел зацепить меня за плечо, потому что я первая попалась под руку.

— Мила, — сказал он быстро, без всякого своего растягивания. — Не болей.

И убежал, пока я не придумала ответ. Дверь хлопнула; за окном качнулся фонарь, взвыл конюх, и через минуту колёса зашуршали по гравию.

Я стояла посреди прихожей с расцветающей скулой.

Не болей… это он так извиняется? Или Нина подлила ему в чай искренности? Или мне просто прилетело локтем в голову, и это галлюцинация?

В гостиной жизнь между тем вернулась в прежнее русло, будто ничего не случилось.

— Мила, — сообщила Лия, вернувшись к картам. — Твой ход был. Мы за тебя сходили.

Я отсутствовала несколько часов. Меня лапала Ви, меня душил Макс, меня чуть не пристрелил охранник. А они доиграли мою партию.

Ну конечно. Ну конечно же. Ну…

— Ладно.

На самом деле, больше и нечего сказать. Что есть всего пара часов пропажи, когда меня не было неделями? Семья уже как-то устала меня терять, наверное.

— Хи-хи~, маленькая кошечка вернулась~, — пропела Юлия, подбирая карты веером. — Садись~. С тебя ход, с них — объяснительная~.

— Чай на плите, — проронила Кира, не поднимая глаз. — Мятный.

Я уселась на подлокотник Юлиного кресла и честно попыталась следить за игрой. Получилось плохо, потому что напротив, в углу, сидит Казик.

С книгой.

Не с газетой, из-за которой предательски торчит стакан. Не с колодой. Не с зачитанной «Песнью страсти-2», которую он прятал под матрас и читал «для общего развития». С книгой — толстой, академической, с корешком, перечитанным до ниток. Он читал, и даже не изображал чтение: губы шевелились, брови сходились, палец полз по строкам. А на столе перед ним стояло не вино и не чай, а кружка с простой водой.

Я подошла и демонстративно принюхалась. Спиртным не пахнет. Пахнет пылью, чернилами и почему-то мятой.

— Казик, — сказала я. — Ты болеешь?

Он поднял глаза. Абсолютно спокойный взгляд.

— Я решил измениться, — сообщил он. — Начал с малого.

И вернулся к чтению.

Я наклонилась ниже. На обложке значится: «Высшая математика для безмозглых».

Мой учебник. Тот самый.

Так. Либо он умирает и спешно выполняет завещание, либо его подменили. Третьего не дано. Настоящий Казик лежит где-нибудь в подвале связанный, а этот носит его лицо и пьёт воду.

Из середины страниц что-то торчит. Желтоватый, плотный уголок — решительно не закладка.

Рука потянулась к книге сама.

Казик захлопнул её быстрее, чем я успела моргнуть. Быстрее, отмечу с оскорблённой гордостью, чем он когда-либо уворачивался от Юлиного шлепанца.

— Тебе показалось, — сказал он и перевернул страницу, которую не читал.

— Там что-то было.

— Там ничего не было. Пей чай.

Если ты снова пропил мои вещи, я возьму эту книгу и засуну её тебе внутрь рывком. Полностью всю за раз, попрошу Лию помочь с этим делом.

Казик читал и отпивал воду. Юлия забирала партию, Лия пищала, Марат расплачивался, а София, сгребая выигрыш, коротко посмотрела на меня — так смотрят на коллегу, чью работу уважаешь, даже если сама работа тебе не нравится.

Уже на выходе в кухню Кира вдруг замерла в прихожей. Я наблюдала, как её взгляд путешествует по рядам обуви, отсортированных по цвету, по размеру, каблуками ровно. Уши у Киры медленно повернулись вперёд и чуть приопустились, а хвост начал метаться.

— Наконец-то, — сказала она тихо, с такой интонацией, что мне стало неловко подслушивать. — Хоть кто-то в этом доме понимает порядок.

Чтож, вероятно, это самый неудачный розыгрыш в жизни Ви.

Вслух я, разумеется, ничего не сказала. Некоторые истины слишком прекрасны, чтобы их портить.

— Чай на плите, — повторила Кира на всякий случай и удалилась с осанкой зверочеловека, которого только что повысили.

Чайник на плите оказался пустой.

— А, ну раз так, — невинно пожала плечами Кира. — То поставь чайник.

Готова поспорить, Кира заранее всё спланировала.

Купание Кира устроила по расписанию, как всё в этом доме: вода горячая, мочалка жёсткая, возражения не принимаются.

— Кошки воды не боятся, — авторитетно заявила Кира, устраиваясь рядом с таким видом, будто только что открыла новый закон природы.

— Эта боится.

— Значит, плохо училась.

Я хотела ещё заметить, что авторитет у неё мокрый и вообще сомнительный, но Кира уже вспенила мочалку до состояния белого облака и принялась отмывать мне уши, спину и хвост.

— Наказание, — сообщила она.

— За что?

— За споры со старшими.

Лия рядышком хихикнула, дёрнула рыжим хвостом и тут же получила:

— Лия, не смеяться.

— Я не смеюсь, я дышу весело.

— Дыши грустно.

Пока мы плескались, Юлия успела задремать в кресле, так и не выпустив карт из руки. Без «хи-хи» и без всезнающих улыбок она выглядела моложе своих двадцати пяти... Хотя, лучше ей об этом не говорить, иначе она и мне устроит курс взросления.

Лия, прошлёпав мимо босиком, потянула её за рукав: «Мамочка, идём спать. Мы без тебя не уснём.»

Юлия что-то сонно мурлыкнула про «минуточку» — и через эту самую минуточку мы улеглись вчетвером: я, Лия, Кира и Юлия, которая давно уже не сопротивлялась и даже делала вид, что «просто прилегла». Плед она стянула с собой и теперь разделила на всех.

Лия обвила меня, как плющ обвивает столб, Кира пристроилась с другого бока, а Юлия с краю собрала нас всех под свой длинный рукав, будто наседка.

Завтра я буду хорошей девочкой. А если Казик и завтра будет пить воду — я лично вылью её ему на голову. Вместе с кружкой.

Я лежала, смотрела в потолок и прокручивала завтрашний день.

Вентиляция. Подвал. Запретная секция.

Ви хочет, чтобы я нашла вход, а я даже не представляю, с какого конца подступиться.

Может, просто спросить у директора?

Здравствуйте, я тут новенькая, не подскажете, где у вас запретная секция? И ключ заодно оставьте, я сама дойду.

Ага. Он мне сразу всё расскажет. И ключ даст. И пирожок в дорогу.

Нет уж. Архивы закрывали на инвентаризацию до начала учебного года — Лика говорила, а Лика слов на ветер не бросает, в отличие от некоторых волчиц, значит, у меня были дни, а не недели. После инвентаризации секция обрастёт бумагами и охраной так, что придётся думать уже не о том, как попасть внутрь, а о том, как не попасться снаружи.

Прекрасно. Имеется: задание без исходных данных, заказчица, которая общается загадками, и ни одного плана. Работаем.

А потом, как всегда непрошеные, пришли другие мысли.

Леона. Ян. Они остались там. С ним. Она выбрала его. А Ян выбрал её. А я осталась здесь — считать трещины на потолке и пить мятный чай.

НУ ЛАДНО-ЛАДНО!

Да, я по ним скучаю.

И по маме с папой. И даже по Амалии — как-то уже и не хочется, чтобы она там себе сдохла.

И по Марии с Якубом...

Тц. Хватит.

Что-то в последнее время к скучанию примешалось кое-что похуже. Я стала замечать, что вспоминаю их с задержкой. Смех Марии — сначала я вспоминала, что он был, и только полсекунды спустя слышала. А Якуб — вообще смутный образ побитого после нашей ссоры льва, и всё, и это всё, что осталось от зверочеловека.

Я забываю. Медленно, по капле, как те лошади грызли Кирину клумбу.

Мария. Якуб. Подождите меня ещё немного. Я стараюсь. Честно стараюсь вас помнить.

И всё же сон никак не шёл!

А значит, нужно… Молоко.

Лия во сне перекинула через меня хвост, пробормотала что-то про «сестричку» и прижалась крепче. Я осторожно, по миллиметру, вытащила себя из-под неё и спустилась на кухню.

В кухне было темно, плита остыла, а молоко в кувшине оказалось холодным, как сердце Ви. Налить в кружку и выпить залпом — значит с утра разговаривать сипом.

Вот кстати интересно, а есть какое-то устройство, чтобы разогреть молоко за полминуты? Ну, типо, чтобы не разжигать печь, не тушить угли, не получать от Киры за испорченные угли… Типо, нажала кнопочку, кружка молока бы прокрутилась, и нагрелась бы…

Мечты-мечты… Да, вот это я всё-таки загнула, полминуты! За такое время никакая плита даже не нагреется…

Но всё равно греть молоко мне лень. Спать надо, а не заниматься кулинарией…

Поэтому я не налила. Я принялась пить прямо из кувшина, лакая, как положено порядочной кошке. А что такого? Пока молоко на языке, оно согревается.

Удобно! Практично! Предки бы одобрили.

Хпмф, правда, Кира бы не одобрила — но Кира сейчас спит и видит сны про симметрию.

Вот кстаааати…

Вот я каждое утро ем кашу на молоке, да? И молоко пью.

Но откуда оно у нас берётся? У нас же нету коровы. У нас есть только… Э-э-э… Юлия и София, и они крольчихи… Юлия беременна, и она может посоревноваться с Катей в формах…

Тупой мозг! Тупой! Тупой! Получи!

Я дала себе пощёчину. Промахнулась — кажется, теперь будет фингал. Ну, зато мозг мне перестал подсовывать очередные непрошенные сцены.

Молоко берётся там же, где и остальные продукты. В магазине! Я — идиотка и извращенка.

В углу, у масляной лампы, сидел Казик и читал свою «Высшую математику». Разумеется, он услышал звук моего самобичевания и поднял голову на меня, одной рукой держащую кувшин, лакающую молоко языком, а второй рукой держащуюся за глаз.

Мы замерли, уставившись друг на друга: он — на меня, лакающую из кувшина; я — на него, пьющего воду в час ночи. Неловкое молчание длилось ровно столько, чтобы стать невыносимым.

Казик, ты бы хоть книгу с картинками взял, так бы хоть кто-нибудь поверил.

Я протянула ему кувшин. Он отказался жестом столь величественным, будто я предложила ему отравленного вина и вернулся к странице. Только взгляд у него больше не бегал по строчкам. Он сполз с книги, мимо меня вниз, к кувшину и моему языку.

Он смотрит долго. Так долго, что молоко у меня на языке согрелось.

— Что? — не выдержала я.

Казик открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ты же... — начал он и осёкся. — Ты же обычно из кружки пьёшь. Как все...

— Обычно да, — согласилась я. — Сегодня ночью из кувшина.

— Лакаешь, — сказал он таким тоном, каким сообщают о пожаре в соседнем доме. — Ты лакаешь.

— И что?

— Ничего, — ответил Казик после паузы. — Просто... у тебя же руки есть. И кружки. Целых четыре. Кира их покупает.

— Есть, — подтвердила я. — И руки, и кружки. И речь членораздельная, и таблица умножения. Можешь не напоминать, что мы не животные, я в курсе. Просто холодное молоко из кувшина лакается лучше, чем из кружки пьётся, и всё тут.

Он посмотрел на мои руки. Потом на кувшин. Потом снова на руки — как зверочеловек, которому показали два факта и попросили их совместить. Но он — Казик, поэтому совместить не вышло. Страницу не перевернул. Пальцы просто лежат на ней, и уголок с жёлтой закладкой торчит наружу.

— Спи давай, — сказал он наконец.

Вот и поговорили.

Я вернулась в кровать, забралась под Лиин хвост и Кирину руку и слушаю, как внизу скрипит стул. Казик всё ещё сидит, всё ещё читает, и вода в его кружке, я уверена, не убавилась ни на глоток.

Бедный Казик. Взяла и сломала его рассудок.

Заснула я, к собственному удивлению, почти сразу.

А утро началось с того, что какая-то тварь крикнула в нашем сонном царстве, сорвавшись на фальцет.

‎— Подъём! — гаркнула она, и её голос отразился от стен так, что Лия подпрыгнула на кровати и свалилась на пол. — Физкультура!

‎— Чего? — выдавила я, пытаясь вытащить голову из-под подушки.

‎— Чего? — переспросила София, уперев руки в боки. — Того! На улице ноябрь, а ты вчера весь день просидела над учебниками. Мышцы застоялись. Жировая прослойка нарастёт.

‎— Какая жировая прослойка? — возмутилась я. — Мне одиннадцать!

‎— Вот именно! — отрезала она. — В одиннадцать лет закладывается база на всю жизнь. Если сейчас не начнёшь двигаться, к двадцати превратишься в табуретку. С лишним весом.

‎Я посмотрела на свою руку. Тощая, как палка, уже и не напоминает о шахте.

‎Да у меня рёбра видно, если хорошо приглядеться, какая ещё жировая прослойка?

‎София стояла в дверях спальни, и вид у неё был такой, будто она не спала вовсе, а просто дежурила, выжидая, когда постель окончательно потеряет право на неприкосновенность.

‎— София~, — раздался сонный голос с кровати. — Ты что здесь устроила~?

‎Юлия приподнялась на локте. Волосы у неё примяты, одно ухо торчит вбок, второе — вниз.

‎— Физкультуру, — отозвалась София. — Юлия, тебе тоже нужно заниматься. Беременность — не болезнь. Если не будешь двигаться, наберёшь вес и потом не сможешь рожать.

‎Юлия моргнула. Медленно. Так моргают существа, которым предложили встать раньше, чем они разрешили себе проснуться.

‎— Хи-хи~, — пропела она, не повышая голоса. — Маленькая крольчиха заботится о мамочке~? Как мило~.

‎— Я не забочусь. Я... — София запнулась. — Это медицинский факт. Беременным нужно двигаться.

‎— Конечно~, — согласилась Юлия и зевнула так, что у неё даже уши прижались. — Мамочка полностью согласна~.

‎Она потянулась с кровати, не вставая, и погладила меня по макушке.

‎— Вот~. Маленькая кошечка хочет заниматься~. Она мне говорила~.

‎Я не говорила.

‎— Юлия, — начала я, но она уже прижала палец к моим губам — не грубо, а так, будто я была котёнком, которого решили не кормить, а перевоспитывать.

‎— Ты же хочешь быть сильной~? Быстрой~? Ловкой~? — Она мягко погладила моё ухо. — А мамочке нужно беречь себя~. По крайней мере, от лишних движений~. Так что ты позанимаешься за мамочку. И за Киру~.

‎Кира, до этого лежавшая неподвижно и делавшая вид, что сон — тоже пункт расписания, резко открыла глаза.

‎— Я не...

‎— И за Лию~, — продолжила Юлия.

‎— Я тоже хочу! — встряла Лия с пола, где она всё ещё лежала, обняв подушку. — Я тоже хочу заниматься!

‎— Вот и славно~, — Юлия хлопнула в ладоши, и одна ладошка тут же улетела обратно под одеяло. — Тогда все в гостиную~. София покажет упражнения~.

‎— Я не... — Кира попыталась возразить.

Но Юлия уже вытянула руку, поймала её за край одеяла и мягко потянула вниз:

— Вставай, маленькая кошечка~. А мамочка будет руководить~.

‎Кира села, поправляя одеяло с таким видом, будто её застукали за нарушением устава. Юлия же накинула одеяло и легла, явно намереваясь подремать ещё полчаса, пока мы будем страдать.

‎— Все встали? — уточнила София. — Отлично.

‎Лия визгнула и попыталась забраться обратно на кровать, но София уже потащила её за рукав.

‎— Ну что, — сказала она. — В гостиную.

‎— Я тебя ненавижу, — сообщила я.

‎— Это взаимно.

В гостиной было холодно, Казик явно сэкономил силы и дрова, не разжигая камин. И София, зараза, запретила переодеть сорочку «чтобы не стеснять движения». Я стояла, дрожа, и смотрела на неё с выражением зверочеловека, который уже выбрал место для её могилы.

Вон там, между шкафами.

— Итак, — произнесла София, встав перед нами. — Начнём с растяжки.

Она вертикально подняла ногу без напряга и замерла.

— Повторяем.

— Я не могу, — сказала я.

У меня уважительная причина — я не крольчиха, меня не растягивают в кровати по ночам.

— Можешь. Ты же кошка.

— Я не... — Я запнулась. — Я не в форме.

— Вот и приведёшь себя в форму. — София не опустила ногу. — Давай.

Я попыталась. Нога, кажется, отказалась со мной сотрудничать и разорвала все дипломатические связи. Я дёрнула сильнее — и почувствовала, как что-то в бедре натянулось.

— Ай!

— Тяни, — скомандовала София. — Не бойся. Через боль.

— Через какую боль?! Я не хочу через боль!

— Все хотят через боль. Это жизнь.

И тут за спиной раздался голос Киры:

— Мила. Попробуй ещё раз. Я помогу.

Я обернулась. Кира стоит за мной с абсолютно невозмутимым лицом и даже не пытается поднять ногу.

— А ты почему не делаешь? — спросила я.

— Я помогаю, — ответила она.

Хпмф. Помогает. Конечно. Стоит за спиной, где её не видно, и «помогает». А я, значит, стою тут, как дура, и раздвигаю ноги перед всей честной компанией?

— Как ты поможешь? — уточнила я.

— Я буду тянуть.

— Это не помо-А-А-А-А-АЩЬ!

Кира взяла мою ногу и резко дёрнула. Я зажмурилась, чувствуя, как что-то в бедре натягивается до предела. Больно. Очень больно.

— Ты слишком напряжена, — сказала Кира. — Расслабься.

— Я не могу расслабиться, — прошипела я. — Меня держат за ногу и тянут в сторону!

— Это для твоего же блага.

— Моё благо в том, чтобы стоять прямо и не раздвигать ноги перед всеми!

София, наблюдавшая за этим с выражением зверочеловека, который уже мысленно ставит мне оценку, хмыкнула.

— Неплохо. Но недостаточно. Ещё немного.

Кира потянула сильнее. Я взвыла.

Ну всё, Кира, я запомню. Когда-нибудь ты будешь стоять на моём месте. И я приду. И приведу Марата. И скажу: «Марат, раздвинь ей ноги». И посмотрю, как ты запоёшь.

Лия, разумеется, уже сидит на полу в шпагате на обе ноги и улыбается.

— Смотри, Мила! — пропищала она. — Я как веточка!

— Ты не веточка, — процедила я. — Ты... ты...

— Я пушистый котёнок с лисьим хвостом! И я гибкая!

Хах, ну конечно! Она ж чистокровная!

София, не обращая внимания на мои страдания, подошла и поправила мою ногу. Резко.

— А-А-А!

— Спина прямая, — сказала она. — И не горбись.

— Я не горблюсь!

— Горбишься.

— Это моя анатомия!

— Это твоя лень.

Кира отпустила мою ногу. Я выпрямилась, тяжело дыша, и посмотрела на неё с выражением, которое, надеюсь, было достаточно красноречивым.

— Спасибо, — выдавила я.

— Не за что, — ответила Кира.

— Это был сарказм.

София хлопнула в ладоши.

— А теперь наклоны!

— Я не хочу наклоны, — сказала я.

— Никто не хочет. Но надо.

— Кому надо?

— Мне.

Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня с высоты своего роста. Я вздохнула — очевидно, меня растянут при любом раскладе, в добровольно-принудительном порядке.

— Ладно.

Наклоны. Потом приседания. Потом ещё что-то, что София назвала «упражнением для пресса», но что на деле оказалось ритуальным самоубийством через боль в животе. Кира делала со мной всё молча. Лия делала всё с улыбкой, будто и не заметила. Я делала всё с выражением зверочеловека, которого немного насилуют.

А потом стало не до смеха.

София велела сделать наклон вперёд. Я наклонилась. Организм, наконец, объявил забастовку, и голова закружилась. Пол поплыл. Я покачнулась.

— Мила? — Кира шагнула ко мне.

— Нормально, — выдавила я. — Просто... голова.

— Ты бледная.

Я выпрямилась. Мир накренился. Я схватилась за Киру. Она поддержала.

— Хватит, — сказала она, глядя на Софию. — Она устала.

— Мы только начали.

— Она устала, — повторила Кира. — Это не обсуждается.

София посмотрела на моё лицо… И вдруг кивнула.

— Ладно. Пять минут перерыв.

Она отошла к стене. Кира усадила меня на диван. Лия немедленно прильнула сбоку.

— Ты в порядке? — пропищала она.

— Нормально.

— Ты опять грустишь. У тебя уши опущены.

— Лия, у меня уши всегда опущены. Это анатомия.

— Нет. Сейчас — по-другому.

Она прижалась крепче, хвост обвил мою ногу, и на этом, казалось бы, всё… Но Лия есть Лия. Через минуту её хвост начал медленно подниматься. Сначала просто лежал на моих коленях, потом скользнул выше, потом добрался до лица.

Я отпихнула его. Он вернулся. Я повернула голову — он последовал за мной.

Она делает это нарочно. Она точно делает это нарочно.

Я дышала, дышала, дышала этой лавандой, пока у меня не начало рябить в глазах, а во рту не появился привкус, будто я съела цветок. Лия смотрит на меня с невинным видом, как у зверочеловека, который прекрасно знает, что делает, но никогда в этом не признается.

— Лия, — прошипела я, — убери хвост.

— Он сам, — ответила она.

— Хвосты сами не двигаются!

— Мой двигается.

Я уже открыла рот, чтобы выдать что-то очень язвительное, когда София, проходившая мимо, открыла дверцу на кухню. Одну секунду посмотрела внутрь. И закрыла обратно с таким выражением, будто за дверью был голый Казик, и она предпочла бы это развидеть.

Но запах уже вышел.

Он добрался до нас через прихожую спустя какое-то мгновение, и даже лавандовый хвост не смог его перебить. Я почувствовала, как во мне просыпается абсолютно кошачье инстинктивное желание прямо сейчас немедленно наблевать на ковёр. Желательно на Кирин ковёр, потому что он новый и чистый, и это будет красиво.

Кира, всё это время сидевшая рядом, вскинула голову. Её уши встали торчком, нос дёрнулся. Она вдохнула разок, ещё раз.

Она влетела на кухню так, что дверь ударилась о стену.

— ТЫ ЧТО НАТВОРИЛ?!

Из кухни донеслось что-то неразборчивое. Кажется, повар пытается оправдаться. Или объяснить. Или просто выжить.

Раздался грохот. Потом звон. Потом глухой стук, будто что-то тяжёлое упало на пол. Я выглянула из-за дивана — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кира тащит Казика за шкирку через всю кухню. Он упирался, но как-то вяло, будто уже смирился.

— Я не специально! — вопил он. — Я хотел как лучше!

— Как лучше?! — Кира тряхнула его так, что у него клацнули зубы. — Ты знаешь, что это такое?! Это не еда! Это... это...

Она запнулась, подбирая слово. Не нашла. И тогда она сделала то, что делала всегда, когда не находила слов — она начала сортировать.

Казик взвыл, когда она схватила его за ухо и потащила в сторону раковины. Потом — за второе. Потом за хвост. Каждый раз, когда он пытался вырваться, она останавливалась, «ровно! симметрично!» поправляла его и тащила дальше.

— Кира, — подала голос София от двери, — ты его сломаешь.

— И что?

— Он нам нужен. Для охраны.

Кира замерла, посмотрела на Казика, на кастрюлю с сомнительного цвета массой. И медленно разжала пальцы.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда он уберёт всё это. Сам. Своими руками. И если хоть одна крошка останется...

Она, не договорив, посмотрела на него. Казик сглотнул и кивнул.

Я боялась даже воображать, что он туда положил, потому что пахло преступлением против общепринятой кулинарии. Пахло решением, принятым в шесть утра зверочеловеком, который решил, что если он не может приготовить что-то нормальное, то приготовит что-то особенное. Пахло утюгом, чёрт возьми. Утюгом!

Ну, а так как тошнотворный запах уже заполнил дом, то мне срочно нужно локализовать и уничтожить источник, пока ещё ковры и моё достоинство в порядке.

Войдя внутрь, я наконец осознала, насколько кухня была в муке. Не просто припорошена — Казик, очевидно, решил устроить зиму досрочно: белые отпечатки ног на полу, белый стол, белый подоконник, белая спина Казика, стоящего у плиты и с выражением сапёра помешивающего в кастрюле нечто цвета шоколада.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь.

— Это завтрак?

— Это манная каша, — поправил он. — На рассоле, с малиновым вареньем.

Я посмотрела в кастрюлю. Бурая масса в ней не то варилась, не то прорывалась из портала в ад.

— Зачем?

— Юлия ночью хотела, — сказал Казик просто. — Я услышал. Она говорила, что хочет манной каши на рассоле с малиновым вареньем и что это срочно.

Я знаю этот тон. Так говорят, когда не хотят объяснять, откуда узнали.

— И ты решил, что срочнее некуда.

— Я решил, что будет приятно.

На столе стояли две тарелки до краёв. Рядом лежат ложка и перевёрнутая солонка, из которой на стол высыпалось то, что Казик, судя по всему, принял за сахар. Сахарница стояла в трёх сантиметрах от неё, закрытая.

— А почему две? — спросила я.

— Мне и Юлии, — ответил он с достоинством человека, которому задали совершенно идиотский вопрос.

Раздался звук шлепка. Кира, очевидно, пытается продавить себе лицо, чтобы не видеть этого кошмара.

— Казик, — сказала она. — Ты. Больше. Никогда. Не. Готовишь.

— Я хотел как лучше!

— Именно поэтому, — ответила Кира и пошла за совком.

Юлия пришла на запах — в халате, с растрёпанными ушами и с выражением человека, которого разбудили насильно, но который уже передумал злиться. Она села, посмотрела на тарелку, потом на Казика.

— Ой~, — сказала она. — Какая гадость~.

— Юля, — начал Казик.

— Мамочка попробует~, — сообщила Юлия, придвинула тарелку и взяла ложку.

Кухня замерла. Я тоже, мне почему-то было важнее всего на свете узнать, что будет дальше.

Юлия попробовала. Уши у неё дёрнулись — коротко, дважды, как от удара током. Она посмотрела в тарелку. Потом — на Казика. Потом снова в тарелку.

И доела. Всю порцию, до последней серой ложки.

— Вкусно~, — сказала она наконец и отодвинула тарелку. — Никогда больше не пытайся готовить~.

Казик засиял, как идиот. Настоящим, неприкрытым, совершенно дурацким счастьем.

Так. Стоп.

Потому что вот это было уже лишнее. Казик, который всю осень спал до полудня, пил, читал «Песнь страсти» и огрызался на Юлию, не стал бы в шесть утра варить кашу на рассоле. И уж точно не светился бы так от слова «вкусно». Когда зверочеловек старается быть полезным слишком сильно — значит, он либо в чём-то виноват, либо чего-то боится.

Я взяла свою кружку со вчерашним мятным чаем и отпила из неё. Казик проследил за кружкой. И за руками. И, кажется, остался доволен.

Хпмф. Уже и пить под надзором.

Я поднесла кружку к лицу и высунула язык. И лизнула чай. Прямо с поверхности, как это делают кошки. Языком. Медленно. Смакуя.

Казик замер. Его глаза расширились, буквально.

Я лизнула ещё раз. И ещё, глядя в глаза, не отрываясь.

Ну? Нравится? Ты же хотел, чтобы я пила как нормальный зверочеловек. А я — кошка. И пью как кошка. Что, не ожидал?

Лия тем временем вылезла из-под стола, вся белая, от ушей до кончика хвоста, и гордо прошествовала через всю кухню, оставляя за собой цепочку мучных следов.

— Белая лиса, — сообщила она. — Я теперь не я, я снежная лиса!

— Ты теперь уборка, — сказала Кира, не отрываясь от совка.

Следы снежной лисы повели из кухни в ванную и там оборвались. Через минуту из ванной донёсся шум воды и довольное пение.

Я ждала этого момента. Момент сложился сам: Юлия занята потреблением целой кастрюли коричневой кашеобразной массы, Лия застряла в ванной — «снежная лиса» моет лапы, а это, разумеется, надолго, Кира убирает кухню, Казик читает рецепты новых шедевров в кулинарной книге.

Я надела куртку. Взяла шарф. Тихонько, по одному шагу, дошла до прихожей.

Рука легла на ручку двери.

Так. Спокойно. Открываю, выхожу, закрываю. Никто не умирает.

— Ты куда это собралась?

Из гостиной, где по идее никого не было, вышли двое. Лия с мокрым хвостом и полотенцем на плече. Кира — с совком в одной руке и веником в другой. Обе встали в дверном проёме, руки в боки, и смотрят на меня, как на вора, который сам пришёл и сам лёг в мешок.

— ...Прогуляться, — сказала я.

— Ты что-то скрываешь, — сказала Кира.

— Ничего я не скрываю.

— Рассказывай. Всё. Или мы будем заботиться о тебе. Очень. Сильно.

Лия шагнула вперёд и встала рядом с сестрой — маленькая, мокрая, абсолютно серьёзная, и это страшнее всего.

— Если ты не расскажешь, — сказала она, — я буду заботиться и беспокоиться о тебе. Всё время. Рядом. Ни на шаг!

Меня завернут в заботу по самые уши, и будут любить до тех пор, пока я не начну отвечать честно на каждый вопрос. Хуже заботы от Лии только забота с обеих сторон сразу.

— Значит так, — сказала Кира, усаживаясь на диван. — Сейчас я скажу, что это опасно. Лия скажет, что она идёт. Я скажу, что она не идёт. Лия скажет, что идёт. Потом мы всё равно пойдём все вместе, а вечером будем делать вид, что так и планировали.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего. Рассказывай.

Лия села мне на подлокотник — мокрый хвост, полотенце, горячий бок. Кира раскрыла список.

Я рассказала про вентиляцию. Про подвал. Про запретную секцию. Про задание.

— Ви, — сказала Лия.

В этом доме нельзя ни соврать, ни промолчать. Здесь вообще нельзя ничего, кроме как есть кашу на рассоле.

— Та Ви? — спросила Кира.

— Волчица. Она... помогает.

— Чем?

— Тем, что мешает, — сказала я честно. — Но помогает.

Кира сделала пометку. Я видела, как она вывела первую букву — остальное мне знать не хотелось.

— Дальше, — сказала она. — Что в этой секции такого, ради чего ты ползёшь в подвал?

— Запретная магия.

— Какая именно?

Я посмотрела на свои колени. Потом на Лиин мокрый хвост. Потом на карандаш Киры, который замер над списком.

Я обещала не рассказывать. Обещала. Причём слову Ви, а оно у неё стоит ровно столько, сколько она за него запросит.

— Я обещала не рассказывать, — сказала я вслух. — Я рассказываю. Если она меня убьёт — скажите ей, что я умерла гордой.

— Мила, — сказала Кира.

— Я хочу воскресить Марию и Якуба.

Лия перестала болтать хвостом.

— Воскресить, — повторила Кира. — Мёртвых.

Она произнесла это без издёвки. Совсем. Так произносят условия задачи, которую пока не понимают, но уже собираются решать: она не смеялась, она примеривалась.

— Это невозможно, — сказала она. — У нас нет никакой такой магии, которая может воскресить зверочеловека.

— Есть кролики, — подала голос Лия.

— Кролики — это статья расходов, — ответила Кира, но на всякий случай написала на листке заметку.

Лия слезла с подлокотника, подошла и обняла меня за шею — сбоку, неловко, мокрым хвостом мне по спине.

— Ты поэтому всё время грустная? — спросила она тихо, почти в ухо.

— Я не грустная. Я вредная.

— Ага, — сказала Лия. — Вредная.

И не отпустила. Я сделала вид, что всё нормально; голос у меня при этом предательски дрогнул на последнем слоге, но, к счастью, никто не сделал мне замечания.

Кира не обнимала. Кира писала. Карандаш у неё бегал быстро и ровно, строка за строкой: я видела слова «схемы», «архив», «сроки», «кто знает», «чем платить».

Потом она вырвала лист, сложила его вчетверо и убрала в карман.

— Условие, — сказала она. — Возвращаетесь до темноты. Если нет — иду искать. И мне всё равно, чей это подвал.

— Кира...

— До темноты, Мила.

— А если мы задержимся на пять минут?

— Тогда найду, — сказала Кира и встала.

Всё. Меня допросили, меня обняли, меня внесли в список и меня же согласовали к выезду. И ни одного «нельзя». Вот что по-настоящему страшно.

Из кухни донёсся звон — две кружки одновременно поставили на блюдца. На пороге появились двое из ларца, неприветливых с лица...

— Куда едем? — спросила София.

— ...На кампус, — сказала я, потому что врать при них было бесполезно, а врать при всех остальных — тем более.

— Отлично, — она поставила кружку. — Запрягаем.

— Стоп, — сказала я. — ВЫ-то зачем?

София не спеша натянула вторую перчатку по одному пальцу и полезла в карман за той самой брошюрой.

Я уже успела её рассмотреть: мятая, многострадальная, зачитанная до такой степени, что сама раскрывается на нужной странице. И страница эта, судя по всему, всегда одна.

— Уважаемый клиент! Охрана объекта осуществляется во всех локациях, включая подвальные и технические помещения. Ограничение перечня услуг не допускается.

Она убрала брошюру.

— Контракт, — пояснила она. — Включая подвалы.

— Такой приказ Раймонда, — добавил Марат и пошёл во двор, к своим наглым лошадям.

Вот бы мне такую брошюру. Я бы с ней прожила дольше, чем со всеми своими планами вместе взятыми: «Уважаемая Кира! Ограничение перечня моих услуг не допускается».

Хотя, наверное, за такие слова бы Кира укоротила мой хвост вполовину, заявив бы, что так он симметричен. Так что не надо.

Юлия подняла голову от кастрюли. Она посмотрела на всю нашу процессию — на куртку в моих руках, на кроликов в перчатках, на Лию с полотенцем, на Киру со списком — и не сказала ничего. Вообще ничего.

— Хи-хи~, — хихикнула она и вернулась к поеданию деликатеса.

По спине у меня пополз неприятный холодок.

Вот это было реально страшнее любого запрета.