Иду.

И иду.

И ещё иду.

И вот ещё всё ещё иду.

И ещё шаг.

Задолбало.

Нет, реально. Какой мудак решил, что золото — тяжёлый металл? Я так себе грыжу заработаю раньше, чем донесу проклятый мешок до дома. Лямки врезаются в плечо, мешок оттягивает спину, и каждый шаг отдаётся в позвоночнике тупой, ноющей болью. Будто я тащу не золото, а чугунную плиту. Или двух Казиков. Или одного Казика, но с тяжестью всех его долгов.

И ведь выкидывать проклятый мешок жаба душит.

Да-да, жадность — смертный грех. Конечно, не сомневаюсь, что я божественно красива, умна, харизматична, сильна и всё прочее... Но от земных пороков это меня не страхует.

И вообще. Золото — вещь в хозяйстве полезная. Если вдруг обесценится, можно вставить как коронку вместо зуба.

Челюсть я терять, конечно, пока не планировала, но всякое в жизни случается. Например, я сдохну от усталости, пока дойду до дома. Или раньше — сверну шею на этой бесконечной дороге, споткнувшись о собственную тень.

Сколько мне ещё идти?

Я иду очень медленно, каждые метров сто делаю остановку. Не потому, что хочу насладиться пейзажем — пейзаж тут, прямо скажем, не для прогулок: серая лента дороги, голые кусты, мокрые от дождя, да изредка чёрные стволы деревьев, будто обугленные. Нет, я просто больше не могу. Мешок весит как покойник, которого я зачем-то решила похоронить в Кракове.

Стараюсь слишком сильно не оглядываться назад, чтобы не думать, сколько я уже прошла. И так тошно.

И ВСЁ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ОДИН НЕДОНОШЕННЫЙ ЗАСТРЕЛИЛ МОЮ ЛОШАДЬ! НУ НЕ ПАДЛА ЖЕ?!

Иду.

Спокойно семеню своими коротенькими ножками.

Интересно, а быки быстро бегают? Ну, они ж великаны. У них ноги здоровые. Наверняка они быстрые.

Представила, как такой бугай несётся по полю, размахивая рогами, и земля дрожит под ногами — картинка, конечно, та ещё. Наверное, если такой догонит, то не просто ударит, а сразу в лепёшку. Или в мокрое пятно.

Хотя, может, они просто тяжёлые и инертные, как паровые катки.

Но всё равно странно. Быки большие, сильные и выносливые, но почему-то не самые быстрые.

Как это вообще работает? Ну вот как работает в таком случае магия чистокровных усилений? Гепард типо очень быстро перебирает ножками?

Хах, наверное, забавно выглядит со стороны. Здоровенный пятнистый мужик несётся, мелко семеня, как курица перед дождём. Или наоборот — широкими скачками, как лягушка. В любом случае, смешно.

А кто вообще самый быстрый?

Хм, ну, если верить той книжке, то львы-альбиносы должны бы быть самыми быстрыми. Мария ж тратила весь свой запас этой... той... как её там... энергии эфиросферы на усиления. Да, точно, Иван говорил.

Но всё равно интересно, кто был бы быстрее: условный гепард, Мария или бык? Или, к примеру, в выносливости Мария победила бы быка?

Эх...

Мне бы сейчас любое чистокровное усиление пригодилось. Хоть какое-нибудь. Лишь бы не тащить этот проклятый мешок на собственном хребте.

Я просто иду.

Хотя нет, я ползу со скоростью улитки. Сонной, разочарованной в жизни улитки, которая мечтает только о том, чтобы её кто-нибудь раздавил.

Мне бы вообще хоть какая-нибудь магия пригодилась.

Ну правда. Жизнь в этом мире какая-то несправедливая.

Войцех говорил, что чистокровным невозможно стать... Может, он ошибался? Или наврал сознательно? Он же хотел, чтобы я не учила запретную магию. С него станется. Вечно ходит с таким лицом, будто спит и ему на всё плевать, а сам, небось, прятал самое интересное в ящике стола.

Эх, буду надеяться, что Войцех мне просто нагло наврал, и сейчас прилетит фея-крёстная, и превратит меня в чистокровную...

Увы. Как шла, так и иду.

Реально, несправедливость.

Гм. Я маг, верно?

А какие я там заклинания знаю?

Такс. Вихревой поток, огненный шар, цепная молния...

Сомневаюсь, что это мне поможет дотащить мешок. Можно, конечно, попробовать поиграть с мешком в мяч при помощи вихревого потока... Но мне кажется, что после первого же запуска мешок порвётся, и я буду собирать золото по всей округе.

Парализующее заклинание? Только на себя, чтобы пару часов отдохнуть. Может, и не парализовать, а просто лечь на землю и притвориться мёртвой. Авось кто-нибудь подберёт. Или нет. Скорее всего, просто обойдут стороной, брезгливо поморщившись.

Есть ещё отключение боли и ускорение заживления, но это вообще не в тему.

Мда. Маг из меня хреновый.

Нужно было прождать пару дней, чтобы Войцех отдал мне то заклинание, я бы стала взрослой, и тогда бы тащить мешок было бы проще...

...или бы бандиты на скотобойне и на аукционе пустили бы меня по кругу.

Ладно, маленькой быть хорошо. Бандиты не пытаются изнасиловать. Случай в чулане мы считать не будем. Там неправильные бандиты были.

А я всё иду и иду...

Дорога вьётся вперёд, ныряет в низины, снова взбирается на холмы, а я всё семеню по ней, как упрямый мул, нагруженный сверх всякой меры. Пот заливает глаза, ноги гудят, а мешок с каждым шагом становится будто бы тяжелее. Я старалась не думать о том, сколько ещё осталось, но мысли сами собой возвращались к Кракову, к Домбровским, к тёплой кровати, к Лии, которая, наверное, уже сходила с ума от беспокойства. Или нет. Может, она уже смирилась, что я вечно влипаю в неприятности, и теперь просто ждёт на подоконнике, болтая хвостом.

Хах. Вот бы и правда так.

На обочине валяется палка — кривая, но крепкая. Я подобрала её, оперлась, как на посох. Стало чуть легче. Или мне просто показалось. В любом случае, идти веселее, когда у тебя есть нереально крутая палка.

Интересно, а быки, если их разозлить, могут бежать быстрее лошади? Ну, разогнаться с яростью... Хотя нет, они, наверное, просто врезаются во всё подряд, как неуправляемые снаряды. У них, небось, и тормозов-то нет.

Я усмехнулась своим мыслям и поправила лямку. Мешок врезался в плечо, и я зашипела.

Проклятое золото. Проклятая дорога. Проклятый охранник, пристреливший лошадь.

Хотя, если подумать, лошадь он пристрелил не со зла. Берсерк ведь не понимает, что убивать — это плохо. Все мысли берсерка ведь сводятся к тому, чтобы убить хоть кого-нибудь.

Да и не мне говорить о том, что берсерки — мясники.

Мама... Папа...

Я вздохнула и пошла дальше.

Вдалеке, за поворотом, показались столбы. Не простые деревянные, а высокие, с какими-то перекладинами.

Я прищурилась, вглядываясь в серую пелену. Провода? Или что-то вроде телеграфа? Хм. Значит, где-то рядом цивилизация. Или, по крайней мере, её жалкое подобие.

Ноги сами понесли меня быстрее. Мешок перестал казаться таким уж тяжёлым. Всё-таки надежда — странная штука: вроде бы ничего не изменилось, а идти уже легче.

Столбы выстроились вдоль насыпи, а за ней блеснули рельсы. Железная дорога. Настоящая, с блестящими полосами, уходящими за горизонт. Я остановилась, перевела дух и впервые за долгое время улыбнулась. В конце концов, если идти вдоль неё, рано или поздно выйдешь к станции. А где станция — там зверолюди, еда и, возможно, способ добраться до Кракова, не умерев по пути.

Я перешагнула через рельсы и зашагала вдоль насыпи. Идти стало веселее. По крайней мере, теперь можно делать вид, что я не просто бреду по бесконечной дороге, а целенаправленно следую к цели.

И я шла. И шла. И ещё немного шла.

А потом впереди показались крыши. Маленькие, приземистые, крытые черепицей. Городок. Не деревня, но и не Краков. Хотя бы поезда ходят.

Наверное.

Городок оказался ровно таким, каким я его себе представляла: несколько кривых улочек, покосившийся забор, пара домиков с тёмными окнами. Единственное, ради чего тут вообще теплилась жизнь, — полустанок. Без него это место давно бы заросло бурьяном и исчезло с карт. А так — вокзальчик, будка полиции, ларёк с пирожками. Всё цивильненько.

Мешок с золотом по-прежнему вдавливает меня в землю. С каждым шагом кажется, что он не просто тяжёлый, а живой — и медленно пытается меня утопить. Плечи ноют, спина взмокла, но бросать добычу я, разумеется, не буду.

Я прошла мимо ларька. Замедлила шаг. Остановилась. Развернулась. Вернулась.

На прилавке, под мутным стеклом, лежат пирожки. Румяные, с тёмными потёками повидла по краям. Пахнет от них так, что желудок немедленно подал голос — громко и жалобно, как брошенный щенок.

За прилавком сидит дед-кот. Щурится, хитро так, будто знает обо мне что-то такое, чего я сама ещё не поняла.

Перед ним табличка: «1 пирожок — 3 парвуса, 3 пирожка — 10 парвусов».

Хаха! А я знаю это!

Он хочет, чтобы я три раза купила по одному пирожку, решив, что так выгодно, но на самом деле выгода в том, что он продаст три пирожка!

Ну уж нет, хаха!

— Мне три пирожка.

— Десять парвусов.

Я заплатила.

Отошла.

Ха-ха-ха! Я переиграла твоё переигрывание!

Так, стоп.

Хм.

А нахрена я это сделала?

Пошла дальше, уплетая пирожки и размышляя о том, что я делаю не так в этой жизни. Пирожки, кстати, оказались вполне ничего. Тёплые, с кисловатым повидлом. Не фонтан, конечно, но после всего, что я пережила за последние дни, — почти деликатес.

У вокзала пусто. Внутри пахнет углём, сыростью и старой краской. Кассирша — сонная кошка с бигуди в ушах — лениво приняла монету, выбила билет и подвинула его под окошко, даже не взглянув на меня. Наверное, решила, что я чья-то посылка. Или просто ей было всё равно. Оно и к лучшему.

Я вышла на перрон, села на лавку под навесом и наконец-то сняла мешок. Он грохнулся о доски с таким звуком, будто внутри не золото, а кирпичи. Ноги гудели. Спина ныла. Но сидеть было до невозможности приятно. Я откусила от последнего пирожка, посмотрела на рельсы.

Мария, наверное, съела бы мои пирожки. Все три. И ещё бы пожаловалась, что повидла не доложили.

Я усмехнулась, доела, облизала пальцы.

Теперь оставалось только ждать паровоза.

Вот и вроде бы просто ждала поезд. Вроде бы ничего не делала. Но, видимо, моего уставшего и грязного вида хватило, чтобы местная шпана решила: вот она, лёгкая добыча.

Подошли трое. Или четверо? Сначала я не посчитала — они двигались лениво, вразвалочку, будто случайно. Тощий лис с рваным ухом, бурый кот с наглыми глазами, совсем запущенный волк, от которого разит так, будто он неделю спал в бочке с пивом. И кто-то ещё поодаль. Они переглянулись, ухмыльнулись и приблизились.

— Эй, малая, — заговорил кот, растягивая слова, — ты же себе спину сорвёшь. Давай поможем?

— Не надо, — отрезала я, не глядя.

— Да ладно тебе, — он шагнул ближе, и его рука легла на моё плечо. Тяжёлая, потная. — Мы ж по-дружески.

Я сняла винтовку с плеча, развернула её и ткнула прикладом ему в пах. Быстро, без замаха, так что он даже не понял, что случилось. Кот сложился пополам, захрипел и осел на землю, хватаясь за причинное место. Остальные на секунду замерли, а потом бросились на меня.

Потасовка вышла та ещё. Меня повалили, попытались прижать к доскам перрона, но я брыкалась, кусалась и царапалась, как бешеная кошка. Кто-то дёрнул мешок, и я вцепилась в него с такой силой, что лямка чуть не оторвалась. Кто-то получил локтем в морду, кто-то — коленом пониже пояса. Я не считала удары. Просто била во всё, что двигалось, пока не зазвучали свистки.

Полиция сработала быстро. Четыре полицейских выросли будто из-под земли — здоровые, в тёмной форме, с дубинками и наручниками. Нас растащили. Меня прижали к стене, заломили руки за спину и щёлкнули браслетами. Холодный металл впился в запястья. Я выругалась, но тихо, чтобы не добавлять себе проблем.

Обыскали. Разумеется, нашли всё: мешок с драгоценностями, винтовку, меч. Один из полицейских присвистнул, вытащив мой трофейный клинок с гравировкой.

— Ну и арсенал у девчонки, — хмыкнул он, вертя меч в руках. — Где взяла?

Я промолчала. Молчание — лучшее, что я умею в таких ситуациях.

— Лицензии на оружие у неё среди вещей нет... Удостоверение личности?

— Нет, — буркнула я, понимая, что чем меньше слов, тем меньше шансов сболтнуть лишнего.

— Хах. Гляньте, что у неё в мешке.

— Ого...

— Вот это да...

— Это же?.. Это не семейный герб Радзивиллов на том браслете?.. Откуда у ребёнка такое?

Я встрепенулась.

Радзивиллы?.. Где-то я уже слышала эту фамилию... Где-то... Давно...

Хм, где-то во дворце вроде?

— Так, мешок в сейф, а девчонку...

Мешок аккуратно взвесили, опечатали, унесли. Винтовку и меч тоже прибрали. Меня саму втолкнули в пост полиции и усадили в камеру.

А вот тех грабителей просто отпустили! А ведь они первые начали! Вот так, значит, работает полиция, да?!

Сижу.

Долго.

Полицейские тем временем отстучали что-то на телеграфе. Тыц-тыц-тыц тыц-тыц тыц-тыц-тыц...

Судя по всему, они чего-то ждут.

Сидела ещё дольше. Наконец, сюда пришли ещё пара десятков полицейских с винтовками, и меня вывели.

Усадили в маленький поезд, три вагончика, один из которых с углём. Полицейских тут целая армия.

Меня усадили на жёсткой лавке, руки в наручниках. Конвоир посмотрел на меня, задумался и отстегнул одну руку, просунул цепь через трубу и снова застегнул руку. Готово! Теперь я даже по нужде не смогу встать отсюда. Буду надеяться, ехать нам не слишком далеко.

Поезд дёрнулся, заскрипел, выпустил облако пара и медленно тронулся. За окном поплыли те же поля, те же серые перелески. Только теперь я не одна, а под конвоем.

Хах. Прямо эскорт для особо опасной преступницы.

Один из конвоиров всё поглядывал на меня с таким видом, будто ждал, что я сейчас выкину что-нибудь этакое. Ну-ну. Пусть смотрит. Мне не привыкать.

Поезд набирал ход, колеса отбивали ритм, и я прикрыла глаза, откинувшись на жёсткую спинку.

Только бы не начали задавать лишние вопросы. Тогда придётся придумывать, куда сбежать из движущегося поезда.

Едем.

Едем.

Стук колёс.

Едем.

Скукотища...

Честное слово, если бы не наручники, я бы, наверное, уже успела выучить наизусть все трещины на потолке этого купе. Или посчитать, сколько раз конвоир с усами почесал нос. Он это делает каждые полторы минуты, с методичностью метронома. И ещё вздыхает. Так, будто это он, а не я, едет в Краков под конвоем.

Я смотрела в окно. Серое небо, серые поля, серые мысли. В голове крутилось одно и то же: Мария, Якуб... как же так вышло-то?

Тоска снова накатила, липкая и тяжёлая, как мокрое одеяло.

Я зажмурилась, отгоняя её, и стала считать стыки рельсов. Один, два, три...

Внезапный взрыв грохнул так, что меня швырнуло вперёд, и я врезалась лбом в спинку передней лавки. В ушах зазвенело, перед глазами поплыло, а поезд вздрогнул, заскрежетал, дёрнулся и встал, будто налетел на невидимую стену.

— Они взорвали паровоз! — заорал кто-то рядом.

Полицейские повскакивали, хватаясь за винтовки. За окном, в сером утреннем свете, мелькнула тень, потом ещё одна. Лошади? Всадники? Не разобрать.

Что-то влетело в разбитое окно, ударилось о пол и разлетелось на куски. Вагон вспыхнул изнутри. Огонь побежал по занавескам, по сиденьям, по дощатому полу, и в воздухе разлился едкий, тошнотворный запах горящего масла.

— А-А-А! — заверещал кто-то, когда второй снаряд разбился прямо в проходе, обдав конвоиров огненными брызгами.

Паника поднялась мгновенно. Зверолюди заметались, заслоняясь от пламени, полезли в окна, отталкивая друг друга. Кто-то наступил на упавшего. Кто-то закричал, что дверь заблокирована. Всё смешалось: дым, искры, хриплые крики, звон стекла.

Я осталась на лавке. Наручники за спиной, ноги не слушаются, горло забито гарью. Попыталась подняться — не вышло, колени подкосились. Вокруг уже никого, только огонь и дым, становящийся всё гуще.

Я закашлялась, зажмурилась, сжалась, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но лёгкие обжигало.

— Помогите… — просипела я, хотя знала, что никто не услышит.

Опять эфиросфера...

Тц, будет больно. Нужно заранее приготовиться.

— Цзицюнь шоуцзи. Тэнтун тинчжи. Шичан уши мяо.

Хах, впервые за месяцы снова использую обезболивающее заранее.

Эти полицейские ещё пожалеют, что бросили меня...

Я уже было приготовилась к тому, что пламя наконец поглотит меня, как чьи-то руки схватили меня за ворот и рванули вверх. Наручники за спиной, привязанные к трубе, потянули назад. Кто-то выругался и выстрелил из чего-то. Руки освободились? Нет, браслеты всё ещё сжимают запястья, но цепь оборвана.

Меня выдернули с лавки, поволокли куда-то сквозь жар, и на мгновение я потеряла ощущение, где верх, где низ. Потом — удар спиной о что-то твёрдое, и холодный, обжигающе свежий воздух ворвался в лёгкие.

Я закашлялась, захлёбываясь, выгнулась, вцепилась в траву. Живая. Снаружи. Дышу.

— Гляди, какой улов, — раздался грубый голос над ухом. — Что у тебя?

Я подняла голову. Рядом, на земле, лежат тела полицейских. Кто-то не шевелится, кто-то стонет, прижатый к земле, у некоторых руки связаны за спиной. А передо мной — всадники. Двое. Лица скрыты масками и очками, на головах капюшоны, за спинами винтовки. Тот, что вытащил меня, спешился и теперь стоит рядом, глядя сверху вниз. От него пахнет дымом, лошадьми и чем-то терпким.

Второй всадник — пониже ростом, плечи уже, но посадка в седле такая же уверенная. В руках — мой мешок с золотом.

— Всё тут, — показал он, с лёгкостью подняв мешок рукой. — Живём.

Да этот парень просто силач.

Он подъехал ближе и наклонился ко мне.

— И что мы с ней будем делать? — сказал он каким-то высоким голосом, как у подростка.

Я молчала, пытаясь отдышаться. Наручники всё ещё сковывают руки, коленки дрожат, но голова уже начала соображать.

А если я очень жалобно попрошу, они же вернут мой мешок?.. Может, они добрые разбойники — воруют у богатых полицейских, раздают бедным кошкам?.. Да?..

— А ты не из болтливых, да? — первый грабитель просто поднял меня за ногу вверх ногами.

Второй, который на лошади, прицелился.

— А?! — я дёрнулась. — Не надо!

— Ну, нам нужен свидетель. — первый всё ещё держит меня вверх тормашками.

Свидетель?.. Разбойникам?..

— А... А полицейские?

— Ну, они особо никому ничего уже не расскажут, — разбойник с мешком хмыкнул. — А ты-то с таким конвоем ехала явно неспроста.

Ну и как их убедить?

— Э-э-э... Это мой мешок.

— Вот как?

— Да! Отвезите меня домой, и тогда вам дадут ещё один.

Разбойники переглянулись. И начали ржать как не в себя.

Между тем первый разбойник связал меня по рукам и ногам и уложил на лошадь.

— Сразу второй мешок дадут? А чего же не три?

Тц. Не верят.

Иии... Мы поехали.

По полям, затем по лесам, но вдоль той самой железной дороги. Копыта глухо стучат по мёрзлой земле, изредка звякают удила. Пахнет палой листвой, сырой землёй и дымом — правда, теперь уже не от поезда, а от меня.

Я лежу поперёк лошади, как куль с капустой, и стараюсь не вдыхать запах собственной одежды. Получается плохо.

Вообще, прошло всего ничего — минут пять, может, десять. Но мне кажется, что я вишу тут целую вечность. Меня трясёт на каждом шагу, голова мотается из стороны в сторону, а рёбра ноют так, будто по ним проехались телегой. Руки связаны за спиной, ноги — тоже, и единственное, что я могу делать, — это смотреть на мелькающую под копытами траву и мечтать о том, как убью этих двоих.

Первый, что вытащил меня и держал вниз головой, едет рядом и лениво комментирует:

— Ну и долго ты будешь изображать куль с капустой?

Я процедила сквозь зубы, не поднимая головы:

— Развяжи — и я покажу тебе, как выглядит капуста.

Он заржал. Смех у него хриплый, раскатистый. Писклявый подхватил — его голос всё такой же высокий, подростковый, и от этого двойного хохота у меня начал дёргаться глаз.

— Она нам ещё и огород обещает! — выкрикивает он между приступами смеха.

Я закатила глаза.

Кажется, меня похищают уже в сотый раз, и это начинает превращаться в дурную традицию. Может, завести календарь? «Среда — похищение. Четверг — погоня. Пятница — отдыхаю, меня связала в подвале Лия». Последнее звучит страшнее всего.

Едем дальше. Лес постепенно проредел, и впереди, над голыми макушками деревьев, я заметила знакомый шпиль. Тонкий, с флюгером в виде кота, упирается в серое небо, как чей-то указующий перст.

Тц. Неужели я была так близко к городу?! Зря я вообще связалась с этим поездом, уже б пешком дошла. Зато — со своим золотом и свободная!

От досады хочется стонать. Но я молчу. Молчание — моё единственное оружие. Ну, и ещё парализующее заклинание и остальной арсенал заклинаний, но разбойников-то двое. Впрочем, это мелочи. Я ещё придумаю, как выкрутиться.

Мы остановились в роще, недалеко от городской черты. Копыта лошадей стихли, и первый спрыгнул на землю. Оглядывает меня, качает головой:

— В таком виде в город нельзя.

— Да неужели? — пробурчала я, не поднимая глаз. — А я-то думала, вы меня как раз для того и везёте, чтобы в кутузку сдать.

Он не ответил. Вместо этого второй, что с писклявым голосом, развязал мне ноги. Руки оставил связанными. Потом залез в мешок, порылся там, достал какую-то старую шаль, нежно встряхнул её и накинул мне на плечи, как на больную.

— Я вам не кукла, — прошипела я, дёргая плечами.

— Зато выглядишь, как кукла, — сообщает он, поправляя шаль. — Больная кукла, которую везут к лекарю.

Первый скинул капюшон — теперь я наконец вижу его лицо: песочные волосы, кроличьи уши. Лицо молодое, глаза карие. Второй, если приглядеться, с такими же песчаными волосами, хотя всё ещё в капюшоне. И глаза карие. Хммм... Да, определённо, и у него уши длинные.

Кролики. Ну конечно же, кто бы сомневался, что маленькую девочку похитят двое кроликов?

А что мы знаем про кроликов? Правильно. Они — больные на голову извращуги.

Меня сейчас изнасилуют, прямо тут, и никто мне не поможет. Даже боевые протоколы — кролики-берсерки почти наверняка убьют меня и продолжат насиловать мой труп.

...

Прошла пара минут. Кролики перекусили какими-то галетами и что-то обсудили, посмеиваясь. Мне любезно предложили галету, но я отказалась, и писклявый со смехом затолкал её мне в рот против моей воли. Сухая, невкусная и слишком большая для меня. От одной её мне захотелось пить. Воды у этих живодёров, конечно, не оказалось.

Что же... Раз меня ещё не изнасиловали на месте в лесу, значит, эти двое кроликов не настолько уж и больные?

Сказала бы я, если бы они меня не связали и не похитили.

Впрочем, мне некогда было удивляться их доброте душевной. Меня снова подняли, но теперь не как мешок — усадили в седло перед писклявым. Он ловко забрался сзади, придерживая меня одной рукой, и мы тронулись шагом.

Въехали в город.

Я сижу закутанная, как в кокон, и вдыхаю аромат большого Кракова: вонь мокрой шерсти, рыбьих потрохов и паровых котлов. Город гудит. Где-то пыхтят паромобили, где-то гремят телеги, кто-то орёт на перекрёстке. Я узнаю вывески — вот лавка с сапогами, вот булочная, из которой пахнет корицей, вот та самая аптека с выцветшим зелёным крестом.

Но куда меня везут? Не знаю. Судя по тому, как петляют всадники, они сами не до конца уверены, куда именно надо.

Писклявый наклонился ко мне и прошептал:

— Только не вздумай заорать. Нас двое, а вокруг никого, кто бы захотел связываться с разбойниками.

Я молчу. Не потому что боюсь, а потому что придумываю план.

Так, спокойно. Не дёргайся. Дыши. Думай.

Ничего-ничего. Не знаю, куда вы там меня везёте, но только освободите меня — я вас превращу в берсерков, и вы сами друг друга перережете.

Вообще-то, можно было бы и сейчас превратить их в берсерков... Но тогда первым же делом мне свернут шею. По личному опыту скажу, что когда Мария мне сворачивала шею, мне не понравилось. Потом шея ноет.

Так, стоп. Что-то я отвлеклась. О чём это я... Ах да, о берсерках.

Первый, едущий рядом, внезапно наклонился к писклявому и, не понижая голоса, сказал:

— Глянь, как напряглась. Прямо струна. Может, ей песенку спеть, чтоб расслабилась?

— Ты сначала сам рот закрой, — беззлобно отвечает писклявый, но в его голосе слышится улыбка. — А то весь настрой портишь.

— Настрой? — Он приподнимает бровь. — Это с каких пор?

— С тех пор как ты украл у меня кое-что, — писклявый чуть пихнул первого сапогом, но тот словил его ногу и удерживает, посмеиваясь.

— Не украл, а одолжил. Тебе всё равно не нужна была эта фляжка.

— Что? Какая фляжка?.. Ах ты!..

Писклявый потянулся, чтобы дать первому подзатыльник, но первый увернулся, и его ладонь прошла в пустоте.

Оба смеются.

Эти двое какие-то странные... Хотя, кролики же. Что с них взять?

Мы остановились у неприметного трёхэтажного здания. Обычный жилой дом, такие строят для небогатых горожан. Обшарпанные стены, узкие окна, выцветшая вывеска над дверью. Ничего примечательного. Дом выглядит, как декорация, в которую нельзя войти, но, на удивление, дверь открылась, и писклявый скрылся внутри с моим мешком.

Я осталась снаружи с первым кроликом. Он лениво озирается по сторонам, руки в карманах, даже не держит меня. Ноги развязаны.

Это шанс. Да здравствует свобода!

Я рванулась вперёд, как заяц от лисы. Ноги понесли меня прочь от этого проклятого кролика, но через пару секунд я почувствовала, как чьи-то руки схватили меня поперёк живота и подняли в воздух.

Кролик даже не запыхался. Просто догнал и поднял, как котёнка.

— Помогите! — заорала я.

— Да не ори ты так, соседи услышат, — спокойно ответил он.

— На помощь, кто-нибудь! — продолжила я, хотя уже поняла, что прохожим, как и обычно, всё равно. Они спешат по своим делам, опустив головы, и лишь одна женщина мельком глянула в нашу сторону, но тут же отвернулась.

Кролик вздохнул, приспустил мои штаны и достал откуда-то сложенный вдвое кожаный ремень с латунной бляшкой.

— А?! Ааааа! На помощь! Наси… ААААААААААА!

Хрясь!

Ремень обрушился на мою задницу, и я заорала так, что с соседнего дома слетела стая голубей.

— АЙ!!! АЙ!!! ААААЙ!!! Хватит! АЙ!!!

Хрясь! Хрясь!

Это!.. Это больно!..

БОЛЬНО ВООБЩЕ-ТО!

Слёзы сами потекли, я их не собиралась плакать.

Наконец кролик выпустил меня, и я рухнула на мостовую, как тряпичная кукла. Прохожие, естественно, не спешили на помощь. Видимо, решили, что это не кролик-извращенец насилует маленькую девочку, а строгий отец воспитывает шаловливого ребёнка. Какая-то женщина посмотрела на меня, покачала головой и пошла дальше.

Я, всхлипывая, натянула штаны обратно. Задница горит так, будто меня укусил рой ос, каждая размером с кулак и с личной обидой на весь кошачий род.

Я вообще смогу теперь сидеть?!

— Не будешь слушаться — получишь ещё, — произнёс кролик спокойным голосом, и прохожие окончательно убедились, что это отец воспитывает дочь. Потеряли интерес.

Я поднялась на ноги, шмыгая носом. Пошла к лошади, как побитая. Буквально побитая. Задница горит, ноги дрожат, в горле ком.

Я вытерла слёзы рукавом и мечтаю только об одном: чтобы этот кролик споткнулся, упал и переломал себе обе ноги. А потом ещё руки. И уши.

Первый идёт рядом, руки в карманах, вид — как у зверочеловека, который только что выгулял собаку. Даже не запыхался. Вот же ж...

— Урок усвоила? — спрашивает он, не глядя на меня.

Я молчу.

Усвоила. Усвоила, что тебя надо убить медленно.

— Вот и славно, — кивает он, будто я и правда ответила.

Мы подошли к лошади. Я встала, переминаюсь с ноги на ногу, потому что стоять ровно — больно, сидеть — нельзя, лежать — негде. Кролик тем временем проверил подпругу, поправил и что-то насвистывает. Меня это бесит так, что слёзы снова подступают, но уже от ярости.

Наконец «писклявый» вышел и махнул рукой, приглашая за собой. Я, естественно, тоже пошла, хоть и не горела желанием. Первый подтолкнул меня в спину — не грубо, но настойчиво.

Я вошла внутрь... и увидела приёмную. Ну, или регистратуру. Обычную такую, как в магистрате, только без очереди. За столом сидит девушка-кошка с пенсне на носу и выражением лица клерка, который ждёт вечера как можно скорее, чтобы пойти домой.

Она вздохнула, поднялась, подошла ко мне, осмотрела досконально, каждый миллиметр тела. Заглянула в уши, провела пальцами по шее, по запястьям, даже задрала хвост — и вот тут я дёрнулась, потому что резкое движение отдалось болью в исполосованной заднице.

Кошка хмыкнула, кивнула кроликам и вернулась на место, как бы показывая, что больше мы не стоим её внимания.

Это что, был тест, кошка ли я?

Прошли дальше. Коридоры, коридоры, ещё коридоры, какие-то коридоры, много-много коридоров.

Спустя целый лабиринт Минотавра мы пришли в какую-то комнатку три на три метра, где есть стул в центре и подсвечник на стене. Всё, больше тут ничего нет. Кролики встали у стены, а мне любезно предложили сесть.

Я посмотрела снизу вверх на приколиста, который предложил мне сесть.

Он... Он хихикнул?! Первый хихикнул?!

ОТ САМ МЕНЯ ВЫПОРОЛ, ЧТО МНЕ БОЛЬНО ДАЖЕ СТОЯТЬ, И ТЕПЕРЬ ПРЕДЛАГАЕШЬ СЕСТЬ?!

Я чуть не запустила в него этим самым стулом. Писклявый, видимо, не понял, в чём юмор, но первый уже ржёт во всю, лишь делает вид, что ему не смешно.

Тебя в детстве не учили не издеваться над маленькими?!

Встала рядом со стулом. Кхм, лучше постою.

Итак, есть лишь две причины, по которым меня могли бы привести в эту комнату-камеру. Первая — кролики не только извращенцы, но и фетишисты, и им обязательно нужен стул для нападения на меня. Вторая — меня собираются допрашивать о связи с драгоценностями и полицейскими, вероятно, с применением пыток.

Даже не знаю, что из этого хуже. Конечно, в процессе допроса я могу использовать обезболивающее заклинание, но если второй вариант перетечёт в первый, будет нехорошо.

Стоим, стоим...

— А чего мы ждём? — не выдержала я.

— Дознавателя, — ответил первый, не глядя на меня.

Стоим, стоим...

— Этот... дознаватель, он скоро будет?

— Скоро, — лениво отозвался он.

Стоим...

Может, он вообще не придёт? Может, это такая изощрённая пытка — ждать неизвестно чего в компании двух кроликов?

В какой-то момент дверь отворилась. Без стука, без скрипа, без топота. Просто вошёл волк с шрамом через левую бровь. Двигался он спокойно, по-хозяйски, но без лишней наглости. Оглядел комнату, задержал взгляд на мне, потом на кроликах.

Да, это Раймонд.

И, судя по всему, в этот раз он подлизываться не собирается.

— Здравствуйте, госпожа Гольшанская, — произнёс Раймонд, остановившись в шаге. Голос у него ровный, как у зверочеловека, который пришёл на скучное совещание. — Это большая удача, что нам удалось встретиться, хоть и прискорбны обстоятельства нашей встречи.

— Раймонд?! Что за дела?! Что это всё значит?! — выпалила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Это вы мне объясните, госпожа Гольшанская, — он склонил голову чуть набок, и шрам на брови сделал его лицо ещё более неприятным. — Как так получилось, что вы оказались в одном поезде с похищенными украшениями семей наших дорогих клиентов?

— Украшениями?.. Клиентов?.. — я нахмурилась, пытаясь переварить услышанное. В голове вспыхнула догадка. — Твои зверолюди работали на аукционе?!

— Совершенно не понимаю, о чём вы говорите, госпожа Гольшанская, — ответил он тем же тоном, как когда отрицал связь с Гильдией.

— Хватит притворяться! Ты!.. Твои бандиты охраняли рабов во время аукциона, да?!

— Вот как? — он приподнял бровь, изображая удивление. — Наша охранная компания действительно оказывает широкий спектр услуг, но на данный момент мы расследуем личное обращение одного из анонимных клиентов. Клиент попросил вернуть похищенные украшения родственникам несчастных жертв кражи, а также выяснить, кем является тот подлый грабитель.

— Вернуть украшения?.. — я прищурилась.

— Клиент не упоминал никакого аукциона, — продолжал он, не дав мне вставить слово. — Но даже если предположить, что наши добросовестные клиенты как-то связаны с очевидно неорганизованным криминалитетом... Это никак не проясняет причину обнаружения у вас их драгоценных украшений.

Я сложила руки на груди, стараясь держать спину прямо, хотя задница всё ещё горела, а колени подрагивали.

— Я с ними никак не связана.

Раймонд вздохнул — так вздыхают, когда приходится объяснять очевидное непонятливому ребёнку.

— Госпожа Гольшанская. При всём уважении к клиентам, вы не являетесь нашим прямым партнёром. Я не могу гарантировать исполнение контракта по вашей охране, если это будет препятствовать исполнению контракта нашего прямого партнёра.

— Я просто ехала в поезде в город, когда на поезд напали те двое разбойников... — начала я, но он перебил.

— Госпожа Гольшанская, прекратите, — его голос стал жёстче. — Наша организация, разумеется с позволения наших дорогих покровителей, имеет доступ к телеграфным линиям полиции. Думаю, вы и сами понимаете, что это значит.

Телеграф. Он знает. Всё знает. И притворяется, будто я могу его обмануть.

— Ну хорошо, каюсь! — я вскинула голову. — Я собрала украшения с трупов кучки магнатов. Доволен? Теперь меня расстреляют или изнасилуют, да?

Кролики у стены переглянулись. Первый хмыкнул, писклявый тихо прыснул.

— Разумеется, ни в коем случае, госпожа Гольшанская, — Раймонд улыбнулся так, будто я сморозила очередную глупость. — Наши доблестные телохранители будут оберегать вашу жизнь и девственность до последней капли крови, покуда контракт по вашей охране оплачивается. К счастью, вероломно похищенное золото уже отправлено адресатам. Однако, в целях полного исполнения контракта, мне необходимы подробности обстоятельств, при которых украшения были сняты с тел дорогих клиентов. Анонимный клиент не сообщал, что несчастные жертвы ограбления погибли на некоем аукционе. Вы — ценный свидетель. Прошу вас, ради вашего же блага, расскажите, что же произошло.

Надо же. Раньше я была «госпожой Гольшанской» и «уважаемой невестой», а теперь — «ради вашего же блага» .

Я выдохнула и вкратце рассказала всё, что знаю и видела за последнюю неделю. Ничего не выдумывала, только оперировала достоверными фактами, чтобы не выдать свои суперспособности. Единственное, о чём умолчала — как выжила сама.

Раймонд слушал молча, не перебивал. Только иногда переводил взгляд на кроликов, будто проверяя, слушают ли они.

— Я правильно понимаю: вы вместе с тётей и невидимым другом поехали в гости к дяде, они вас втроём продали работорговцам, на аукционе вас никто не купил, затем на аукцион напали гномики в плащах с вычурными мечами, от которых вы спрятались на люстре. Гномики убили всех, чтобы написать «гниль была вырезана», а вы собрали нетронутые драгоценности, и на обратном пути индеец застрелил вашу лошадь, поэтому вы с мешком золота попытались сесть на поезд?

— Да!

Раймонд вздохнул. Так тяжело, словно на его плечи легла вся скорбь мира. Потом снял перчатки, аккуратно сложил их и сунул в карман. Кролики стоят и откровенно ржут. Раймонд фыркнул, и кролики моментально прекратили ржать.

— Госпожа Гольшанская, ваша версия событий.... Очень живописна. Но у меня есть основания полагать, что вы чего-то недоговариваете.

— Я рассказала всё как было! — возмутилась я.

— Как было, — повторил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни сочувствия. — Что ж, возможно. Однако прошу вас, не мешайте следствию ложными данными. Наша организация обязана выяснить правду, и я бы не хотел, чтобы вы оказались в списке тех, кто этому препятствует.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая меня.

— Ваша причастность к самому ограблению не установлена. Драгоценности возвращены. Этого достаточно, чтобы не задерживать вас дольше необходимого. Но, — он сделал паузу, и его взгляд стал тяжелее, — настоятельно рекомендую впредь быть... сдержаннее в своих показаниях.

Сдержаннее, значит. Ну-ну. То есть правда им не нужна, нужна удобная версия.

Раймонд постоял, подумал, затем лениво махнул рукой.

— Госпожа Гольшанская, наша доблестная охранная компания доставит вас прямо в поместье наших уважаемых клиентов семейства Домбровских немедленно.

Э? Так просто?

Кролики немедленно вздохнули и направились к выходу. Но Раймонд упёр руки в бока и перегородил собой проход.

— А вы куда пошли?

Кролики моментально отшатнулись.

— Э-э-э... Ну... Задача выполнена, всё такое... — забормотал первый.

Раймонд посмотрел на них искоса. Взгляд у него как у кота, который уже сожрал канарейку, но делает вид, что птичка сама улетела.

— Вы, кажется, плохо расслышали меня. Госпожа Гольшанская свободна от допроса. Больше я никому ничего не говорил.

— В смысле?! — вспылил первый, и его уши дёрнулись.

— Ты же обещал отгул после поезда! — взвизгнул писклявый.

Раймонд улыбнулся — так, как улыбаются очень уставшие зверолюди, которым доставляет искреннее удовольствие чужая беспомощность.

— Да? А вы сделали всё как надо? Никто ничего не заметил?

— Всё как ты учил! — гордо заявил писклявый.

— Поезд не пришёл по расписанию. Тела полицейских, вероятно, уже обнаружили. Вы облажались.

— Что?! Как мы должны были проникнуть в поезд, не грабя его?!

Раймонд усмехнулся.

— Не знаю. Ваша же работа была, и вы её провалили.

— Ты!.. Ты обманул нас!

— София, Марат, ну что вы как дети малые? Ошибки нужно уметь признавать. Если их игнорировать, они не исчезнут.

Так стоп-стоп-стоп! София?! Писклявый что, девушка?..

— Так не честно! — сказал писклявый.

Ну, действительно, на голос может и девушка...

— Короче, с этого момента у вас новое задание: оберегайте юную госпожу Гольшанскую как фамильное золото, — Раймонд сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Охранять? — переспросил Марат, не веря своим ушам.

— Если она пропадёт в четвёртый раз, Валерия оторвёт мне хвост и оттянет за уши, и буду я тогда кроликом.

— И сколько? — мрачно уточнил Марат.

— До завершения задания.

— Как это?!

— Пока задание не завершится.

Кажется, Раймонд получает удовольствие, издеваясь над подчинёнными морально.

Кролики нахмурились и обиделись. София скрестила руки на груди, а Марат сжал кулаки, но возразить не решились.

— Короче, следите за ней и глаз не спускайте. Даже на секунду. Даже моргайте посменно. Кошка пойдёт в туалет — вы группа поддержки. Спит в кровати — ложитесь с ней. Трахаетесь в подворотне — её с собой зрителем.

— Мы не... — синхронно начали кролики.

— А МЕНЯ НИКТО СПРОСИТЬ НЕ ЗАБЫЛ?! — выпалила я, чувствуя, как щёки заливаются краской.

Раймонд вздохнул:

— Госпожа Гольшанская, уведомляю вас об изменении условий контракта по вашей охране. С требования госпожи Домбровской, наше охранное предприятие вынуждено впредь ограничить ваше перемещение до вашего совершеннолетия.

— Что?! Да... Да!..

Раймонд устало потёр переносицу.

— Если желаете оспорить условия контракта, обращайтесь к вашим родственникам из семейств Домбровских и Гольшанских. С момента вашей ОЧЕРЕДНОЙ пропажи они... Недовольны.

Выдохнул.

— София, Марат, можете быть с ней построже. У девочки хромает дисциплина, будет хорошо, если вы поможете её семье с воспитательным процессом.

— Эй, эй! Что за дела?! Какой ещё воспитательный процесс?!

Раймонд усмехнулся — на этот раз почти по-доброму.

— За сим, с вашего позволения, госпожа Гольшанская, я откланяюсь.

Он поклонился, развернулся и вышел, оставив меня наедине с двумя кроликами, у одного из которых, как выяснилось, очень тяжёлая рука. И ремень. С латунной бляшкой.

Вот же зараза.