Дилижанс наконец-то перестал трястись, и я впервые за долгое время вздохнула с облегчением. Колёса перестали подпрыгивать на камнях, и мерные удары затылком сменились мягким покачиванием. Мы остановились.
За окном — серый туман, густой, как простокваша. Сквозь него проступают очертания высокой каменной ограды, а за ней, на холме, — усадьба. Массивная, приземистая, сложенная из тёмного камня, будто выросшая прямо из промозглой земли. Вокруг, насколько хватало глаз, ни одной живой души, только голые кусты и мокрые булыжники двора, по которым стекали струйки дождя.
Забор — в три моих роста, окна — что бойницы. Уютно. Пахнет сыростью и безысходностью.
Дверца дилижанса распахнулась, впустив холодный воздух и двоих охранников с факелами. Казалось бы, факелы! Посреди дня! Хотя, какой тут день — этот туман, кажется, сожрал солнце ещё на подъезде. Охранники молча махнули нам, и чистокровные зашевелились. Они вышли по одному, поправляя одежду, стряхивая невидимые пылинки, и держатся так, будто не в плену, а на светском приёме, куда их пригласили в качестве почётных гостей.
Я выбралась последней. Холодный камень двора тут же пробрался сквозь тонкие подошвы, и я поёжилась. Ноги замёрзли ещё в дилижансе, а теперь и вовсе превратились в ледышки. Платье с дурацким кружевным воротником совсем не греет.
Хорошо хоть, не продуло до костей. И то хлеб.
Нас выстроили в некое подобие колонны и повели к дверям. Пока мы шли, я успела вдоволь насладиться красотой местной природы — холодно, дует, ни черта не видно. Зато, газон и кустарники ровно подстрижены. Одобрено знаком качества «Кира Гольшанская».
Нас ввели в зал, и я на мгновение замерла на пороге, хотя толкавший сзади бандит нетерпеливо буркнул «шевелись». Внутри оказалось… красиво. По-настоящему. Высокие своды, приглушённый свет масляных ламп, бархатные портьеры на окнах, на полу — начищенный до блеска паркет. Пахнет воском, сладкими духами и выпечкой. Будто не рабов продавать приехали, а на бал.
Рабы тут не выглядят забитыми. Чистокровные — все как один с браслетами на хвостах, держатся свободно, но сдержанно. Они не жмутся к стенам, не прячут глаза. Кто-то сидит на диванах, кто-то прогуливался между колоннами, кто-то тихо беседует.
Я заметила пару грязнокровных. Девицы. Обе в дорогих платьях, чистенькие, с аккуратными причёсками. Они улыбаются краешками губ и делают книксен перед какими-то господами, а те в ответ коротко кивают.
Ага. Для этого их и продают. Красивая игрушка, знающая манеры. Непонятно только, кому больше повезло — им или мне.
Меня подвели к свободной скамье и наконец-то сняли ремни с запястий. Я машинально потёрла затёкшие руки и огляделась. Охрана повсюду. Винтовки, доспехи, цепкие взгляды. Они стоят у каждой двери, у каждой лестницы, у каждого окна.
Я пересчитала наугад — больше двадцати, и это только те, кого видно. Сбежать? Прямо сейчас? Смешно. Разве что стать невидимой, но сама невидимость у меня по сути не работает... и везение тоже.
Я перевела взгляд на сцену в глубине зала. Там как раз готовили место для представлений: ограждение, бархатный канат, помост. Рядом настраивают какие-то прожектора. Точно как в цирке.
Интересно, будут ли рабы танцевать с лентами?
Один из рабов — высокий, поджарый гепард, если судить по пятнам и хвосту, стоит чуть поодаль и вертит в руках рапиру. Настоящую.
Ему выдали оружие? Рабу? Они что, совсем не боятся?
Но гепард не выглядит опасным. Наоборот, он двигается с грацией танцора: плавный выпад, разворот, лёгкий шаг в сторону. Рапира свистит, рассекая воздух, а он улыбается, будто выступает на сцене перед королевой. Вокруг уже собралась небольшая толпа — зрители хлопают, кто-то даже бросил монетку. Гепард поймал её в воздухе, не глядя, и вонзил рапиру в пол.
Насколько глупо доверять оружие рабу? Чтож, этот выглядит так, будто ищет не хозяина, а нанимателя.
Притворяется безобидным циркачом, а сам, небось, перережет глотку первому, кто предложит цену ниже, чем он себя оценивает.
У окна, в кресле, сидел другой раб — пожилой лис в круглых очках-пенсне. Он что-то писал в пухлой тетради, не обращая внимания на шум. Время от времени поднимал глаза к потолку, шевелил губами, потом снова строчил.
Хах. Наверняка в голове у него сейчас уравнения, а не мысли о том, что его продадут. Или он тоже притворяется. Тут все притворяются.
В дальнем углу, возле металлического шеста, танцует девушка. Тонкая, с длинными серебристыми волосами, в наряде, который больше открывает, чем скрывает.
Двигается она плавно, чувственно, и за ней наблюдает целая стайка покупателей. В их глазах не было ни злобы, ни брезгливости — только сытое, расчётливое удовольствие. Полураздетая кукла. И, судя по тому, как она улыбается, куклой быть ей не впервой.
Покупатели. Вот кого тут действительно много. Все в масках: бархат, шёлк, перья, золото. Один высокий волк в чёрном костюме с серебряной вышивкой прошёл мимо меня, и я успела заметить, что на его хвосте браслет усыпан камнями, каждый размером с ноготь.
На нём одном золота больше, чем в казне Королевства. И не боятся же приезжать сюда к бандитам. Или они сами и есть бандиты, только в масках.
Меня никто не трогал. Охрана стояла, но не подходила. Покупатели скользили взглядами по лицам рабов, как по витринам.
Я сидела тихо, сложив руки на коленях, и старалась не отсвечивать. Получалось с трудом — единственная грязнокровка в зале, не считая двух девиц, автоматически привлекала внимание. Некоторые смотрели с лёгким любопытством, как на редкую бабочку. Другие — с брезгливостью, будто я испортила им воздух.
Ну хоть не плюются, и на том спасибо.
Мой план был прост: ждать. Ждать, пока меня выставят, пока назовут цену, пока кто-нибудь купит. А потом — сбежать, как только окажусь подальше от этих винтовок.
Главное, чтобы купил не какой-нибудь мясник. Хотя мясник — тоже вариант. Мясника превратить в берсерка проще, чем вооружённого до зубов аристократа с десятью телохранителями.
Увы, ко мне подошёл один из работников — сутулый, с бегающими глазами и таким лицом, будто я лично испортила ему весь аукцион. Он остановился передо мной, упёр руки в бока и выдохнул, как перед тяжёлым разговором.
— Так, глупая грязнокровка, слушай сюда. Аукцион состоит из двух этапов. Первый — реклама. Ты должна подать себя. Красиво. Убедительно. Расшибиться в лепёшку, но сделать так, чтобы тебя купили. Поняла?
Я смотрю на него и не моргаю.
— А зачем мне это? — спросила я честно.
Он закатил глаза так, что зрачки едва не спрятались под веками.
— Затем, что здесь покупатели цивильные. Понимаешь? Обычно рабы не жалуются на таких хозяев. Условия приличные. Еда. Одежда. Даже свобода, если выслужишься. А если тут тебя не продадут, — он наклонился ниже, почти к самому уху, и понизил голос, — тогда тебя отправят в места куда-нибудь похуже. Смекаешь?
Я смекнула. Перед глазами тут же вспыхнула вывеска дешёвого борделя, вонь дешёвого табака и бесконечные, липкие взгляды. Кажется, эта перспектива куда реальнее, чем мне бы хотелось.
Я подняла на работника самые невинные глаза, какие у меня были в арсенале, и тихо, почти жалобно спросила:
— А можно, меня просто отпустят?..
Он усмехнулся. Криво. Снисходительно.
— Вот так и подходи к покупателям, маг. Строй из себя ребёнка. Может, и сработает. — Он помолчал и добавил: — Только не переигрывай, а то не поверят.
Тц, с охраной очарование не сработает. Они знают про магию.
Работник ушёл, оставив меня наедине с моей новой ролью. Ролью «глупого ребёнка, который себя продаёт».
Следующий час я старательно изображала Лию.
Пищала. Улыбалась. Ходила вокруг рабов и покупателей, строила невинные глазки, смеялась над чужими шутками, позволяла погладить себя по голове, когда кто-то из гостей снисходил до лёгкого жеста. Один раз даже сделала книксен перед каким-то толстым медведем в маске, и тот растроганно похлопал меня по плечу.
Лия бы сейчас гордилась. Или умерла со смеху.
Впрочем, эффект был близок к нулю. Покупатели приехали сюда не за тем, чтобы покупать маленькую тощую девчонку с плоской грудью и грязной кровью. Им нужны либо полезные рабы — телохранители, слуги, счетоводы, либо красивые девицы для постели. А я... я не дотягиваю ни до одной из этих категорий. Разве что на роль «забавного недоразумения». Но за недоразумение почему-то платить не хотят.
Я уже почти смирилась с тем, что придётся торчать тут до конца первого этапа и строить из себя ангелочка впустую, когда рядом остановился пожилой кот в дорогом сюртуке. Маска на лице, трость с серебряным набалдашником, пахнет ванилью и табаком.
Я внутренне сжалась, готовясь к брезгливости. Или к снисходительной усмешке. Или к чему-то похуже.
А он вдруг протянул мне шоколадку.
— Держи.
Я замерла. Смотрю на шоколадку. Потом на кота. Потом снова на шоколадку. Внутри происходит короткое замыкание. Ошибка четыреста четыре, кошка не найдена. Впервые за всё время в рабстве со мной заговорили по-зверочеловечески.
Мозг судорожно перебирал варианты. Взять? Отказаться? Поблагодарить? Сказать, что шоколад — не моё любимое, и что я вообще-то предпочитаю мятный чай? А если это проверка? А если шоколад отравлен? А если он сейчас рассмеётся и уберёт руку, и все вокруг засмеются?
Пока я перезагружалась, кот уже отвёл взгляд и отошёл к другим рабам, потеряв ко мне всякий интерес. Шоколадка осталась в моей руке. Тёплая от его ладони. Серебристая обёртка блестит в свете ламп.
Я смотрела на неё, не зная, что чувствую.
Потом медленно, очень медленно развернула. Откусила.
Сладко. Приторно. И почему-то — до слёз.
Мда. Не прошло и недели в рабстве, как я готова расплакаться из-за шоколадки. Кем я становлюсь?
Торги начались почти незаметно: сначала зал наполнился шорохом, потом перешёптываниями, затем низким гулом. Нас — рабов — перевели в небольшую комнату за сценой, где пахло пылью и лаком. Я встала у стены, откуда был виден кусок подиума, и молча смотрела, как один за другим уходят в свет.
Первым вышел фехтовальщик. Ему даже не понадобились слова. Он поклонился, взмахнул рапирой, и началось. Разворот с выпадом, ложный укол, смена руки в прыжке, приземление в стойку. Рапира свистела так, что казалось, будто сам воздух боится её касаться. В конце номера он поймал брошенную кем-то монету, не глядя, вонзил клинок в деревянный пол и поклонился ещё раз, так низко, что лоб едва не коснулся колена. Зал зааплодировал с азартом. Его купили быстро, торговались лениво, будто цена и так была ясна. Кому-то повезло. Или это он так думает.
Следом вышел «учёный». Пожилой лис в круглых очках-пенсне, с той самой пухлой тетрадью. Он поправил очки, откашлялся и ровным, лекторским голосом заговорил... лекцию.
— Согласно *кхем* последним исследованиям научного отдела профессора Новикова, доказано, что поджелудочная железа кроличьих выделяет ферменты, такие как *гм* эндоглюканаза, целлибиогидролаза и бета-глюкозадаза. Феноменально, но эта *мгм* эволюционная особенность позволяет им расщеплять полисахариды вроде целлюлозы или хитина. *кхем* Может показаться, что это весьма незначительное достоинство, по сравнению с удивительными физическими свойствами быкоподобных, но эта особенность приводит к том, что *кхе-кхе* кролики исторически мигрируют в регионы, где другие расы бы умерли с голоду. К примеру, в последние годы в северных районах Сибири *гм* население...
Он говорил спокойно, размеренно, изредка прокашливаясь, будто не перед покупателями стоит, а перед студентами. Зал, на удивление, слушал с уважением, кое-кто даже кивал. Вот так вот. Учёный — это всегда товар.
Потом на подиум вышла девушка-грязнокровка. Лиса.
Я уставилась на неё, потому что не увидеть было невозможно. Высокая, гибкая, с длинными ногами и роскошным хвостом, уложенным небрежной волной. Одета в тёмно-красное платье, облегающее так, что каждая линия тела читается без усилий. Она остановилась в центре, приветливо улыбнулась, будто не на торгах стоит, а встречает старых друзей.
Потом сделала книксен. Медленно, с достоинством, не опуская глаз.
Торги начались мгновенно.
— Пятьдесят! — выкрикнул кто-то слева.
— Семьдесят! — тут же отозвались справа.
— Восемьдесят пять!
Зал ожил, как потревоженный улей. Покупатели в масках вскидывали руки, перекрикивали друг друга, кто-то даже привстал. Аукционист сиял, выкрикивая новые цифры. А девушка стояла всё так же, улыбаясь, и лишь хвост её плавно покачивался из стороны в сторону.
Одной её фигуры было уже достаточно, чтобы начались торги. Вот она, настоящая магия.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается что-то, очень похожее на зависть.
Грязнокровка. Такая же, как я. Но её продают уже в десять раз дороже, чем меня в приюте, потому что она красивая. А меня... Ладно, сейчас посмотрим.
Девушку увели с подиума под аплодисменты. Кажется, её купили за сто двадцать. Или за сто тридцать — я не расслышала, слишком уж громко гудело. Кто-то из работников похлопал её по плечу, будто она выиграла соревнование.
А потом настала моя очередь.
Меня вывели под руку. Свет ударил в лицо, и я на мгновение ослепла. Пока глаза привыкали, аукционист уже начал перечислять мои «достоинства»:
— Лот двенадцатый! Молодая! Маг! Обучена самим Архимагом!
По залу прокатился смешок. Я заставила себя стоять ровно. Губы должны улыбаться. Спина прямая. Взгляд в пол. Как учили.
— Архимагом, ну да, — донеслось откуда-то сбоку. — Которым из?
Смех стал громче. Кто-то откровенно зевнул.
Я слышала, как зал скептически шумит, как перешёптываются в передних рядах, как один из покупателей вдруг заржал в голос:
— Это уже десятая ученица Архимага за сегодня! Ну и где он их только находит? В канаве?
Пьянь.
Снова смех. Меня обдало жаром. Я опустила взгляд ещё ниже, чтобы не видеть их лиц.
— Грязнокровка-ребёнок, — процедил кто-то рядом с подиумом. — Кому это нужно?
— Даже для постели никаких данных, — подхватил второй. — Хотя, — он хмыкнул, — если подождать пару лет…
— Не ждать же на складе, — фыркнул третий.
Аукционист всё не унимался. Он что-то говорил про боевые навыки, про выносливость, про то, что я «неприхотлива». Но я уже не слушала. Внутри всё съёжилось до размеров горошины.
Я насмешила их. Я — посмешище. Десятая ученица Архимага. Лот без данных.
Кто-то лениво бросил:
— Скучно. Следующий лот.
Аукционист ещё раз попытался поднять ставку, но никто не клюнул. Ни одного жеста. Ни одного кивка. Только смешки и скрип стульев.
Меня мягко, но настойчиво развернули и повели к выходу с подиума. Я шла, всё так же опустив голову, и слушала, как за моей спиной уже объявляют следующий номер.
В комнате за сценой я села на прежнее место, к стене, и наконец позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали. Я сжала пальцы в замок, чтобы унять дрожь.
— Ну что, — буркнул один из работников, проходя мимо, — даже не расстраивайся, маг. Не всем же быть фехтовальщиками.
Я не ответила.
Плевать. Плевать на них. Плевать на всех. Я — грязнокровка, но я всё ещё зверочеловек. И если меня не продали, значит, я ещё нужна Зденеку. Или...
Я не стала додумывать. Прижалась затылком к прохладной стене и закрыла глаза. Перед глазами стояла та самая шоколадка, которую подарил пожилой кот, и я вдруг поймала себя на мысли, что это, пожалуй, единственное светлое воспоминание за весь день.
Докатилась. Плачу от шоколадки, как маленькая. Нет, плакать я не буду. Обойдутся.
Я разомкнула веки и уставилась в пол, считая трещины на досках. Их было четыре. Или пять.
Уже неважно.
Прошло некоторое время.
Я всё сидела на полу, привалившись спиной к холодной стене, и смотрела, как в щелях между досками копится пыль. Торги за стеной ещё шумели — глухо, как далёкий прибой. Я больше не вздрагивала от каждого выкрика. Привыкла. .
Двое работников выросли передо мной, как грибы после дождя. Тот самый сутулый, что вбивал правила, и второй — пониже, с лицом печёного яблока. Оба сложили руки на груди и смотрят на меня, как на бракованный товар, который жаль выбросить, но и продать не выйдет.
— Ну и что с ней делать? — начал сутулый. — В борделе за неё и гроша не дадут.
— Да её одежда и то дороже стоит, — поддакнул второй.
— Слушай, мелкая, — сутулый наклонился, уперев руки в колени, — у тебя же браслет из настоящего серебра?
Я инстинктивно поджала хвост.
— Д-да?..
— Заложи его, и выкупи себя. Может, поможет. Твой браслет, пожалуй, на десяток грошей каких-нибудь и пойдёт.
— НЕТ! — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.
Они переглянулись и синхронно вздохнули. Будто это я испортила им день, а не наоборот.
— Дура. — сутулый выдохнул, — Всё равно же снимут твой ненаглядный браслет, когда тебя кто-нибудь купит…
Меня подхватили под локти и потащили куда-то вглубь. Я не упиралась. Ноги всё равно как ватные, а голова пустая, как после удара.
Нет, конечно же я никогда не хотела бы быть чьим-нибудь рабом. Но... За меня не дали даже гроша. Даже... одного. Я... настолько никчёмная?
Привели в небольшую комнату-гостиную. Узкая кровать у стены, пара стульев, окно с мутным стеклом. Пахнет сыростью, пылью и старым сукном. На кровати уже сидел тот самый чистокровный, с которым я ехала в дилижансе. Тот, что требовал верхнюю койку и жаловался на меню. Увидев меня, он скривился, будто я притащила с собой скотобойню.
— Только тебя тут не хватало, — процедил он. — Хоть бы браслет сняла, пока тут сидишь. А то все смотрят на тебя и думают, что ты пытаешься притвориться чистокровной. Ходят тут всякие...
Он не договорил и отвернулся к стене, всем видом показывая, что разговор окончен.
Я села на кровать и вытянула ноги. Браслет Марии тихо звякнул о деревянную раму. Я накрыла его ладонью.
Только попробуй у меня его отнять. Посмотришь, что будет.
— А ты сам почему свой не снял? — спросила я, не глядя на него.
— Это другое, — отрезал он. — Я — чистокровный. Мне положено.
— Тебе тоже предлагали заложить?
Он промолчал. Значит, предлагали. И, судя по тону, предложение это оскорбило его до глубины души. Он предпочёл остаться в рабстве, но не снять побрякушку.
Даже смешно. Хотя нет. Я же тоже не сняла.
Мы сидели молча. Он время от времени вздыхал, поправлял манжеты и бросал на меня косые взгляды, полные праведного негодования. Я смотрела в стену и слушала, как за окном шелестит дождь.
Один из охранников не выдержал первым:
— Задолбал уже, — заговорил он, глядя на чистокровного. — Сидишь в общей комнате. Вздыхаешь, как паровоз. Ведёшь себя как у себя дома.
Я удивлённо покосилась на охранника.
Ого, так у них есть терпение. Я думала, оно бесконечное.
— Я не вздыхаю, — спокойно ответил чистокровный.
— Вздыхаешь! — взвился охранник. — Каждые полминуты! Невыносимо!
Чистокровный лишь повёл плечом и снова отвернулся. На хвосте у него блеснул массивный браслет с гербом. Дорогой. И он, конечно же, не собирался с ним расставаться.
Прямо как я. Только я хотя бы не считаю себя выше других. Ну, не всё время. Ну ладно, ладно! Иногда не считаю. Но не считаю же?
Я прикрыла глаза и заставила себя дышать ровно. Мысли текли вяло, как вода в засорившейся раковине.
Побег. Побег. Побег. Ну же, думай. Ты же умная.
Ты выжила в шахте. Ты сбежала из дворца. Ты почти поступила в Академию. Неужели теперь тебя остановит какая-то комната с одним снобом и охраной?
Дверь, кстати, обычная, деревянная. Без решётки. Просто закрыта снаружи. Если бы не пара охранников...
Стоп. Окно! Оно же обычное, стеклянное!
Правда, мы на втором или третьем этаже, не уверена. Но это же мелочи, я же кошка.
Отлично. Тогда всего-то надо разобраться с парой охранников и сигануть в окно...
А дальше куда?
Мы же в горах.
А... А в какой стороне Краков?
Я глубоко вздохнула и постаралась унять сердце. В конце концов, не первый раз в жизни я в ловушке. И, наверное, не последний.
Чистокровный заворочался снова.
— Убери свой хвост с моей половины! — заявил он.
Я открыла глаза и посмотрела вниз. Мой хвост лежит на полу, в добрых двух шагах от его половины. Даже не рядом.
— Он не на твоей половине, — сказала я.
— Он смотрит в мою сторону!
Всё, я сдаюсь. Общаться с ним дольше минуты невозможно. Проще сбежать, чем вытерпеть ещё одну фразу про мою некультурность.
Я закрыла глаза и задумалась о том, как определить, в какой стороне Краков, при этом не попавшись охране.
Если солнце садится на западе, а ехали мы... Хм.
Ехали мы долго, но в какую сторону? Дилижанс трясся, я спала, а когда не спала — смотрела в туман. Определить направление по мху на деревьях? Серьёзно? Я же не гриб.
Можно, конечно, разбить окно и прыгнуть. Но охрана у ворот наверняка услышит звон стекла. А если не услышит, то всё равно заметит девочку, бегущую через двор в платье с чужого плеча.
Нет. Нужен другой план. Менее шумный.
Я снова оглядела комнату. Окно. Дверь. Матрас. Чистокровный. Охранник. Пыль на полу.
Всё это, конечно, очень вдохновляет. Но пока что единственный доступный мне план — сидеть и не сойти с ума. И он, кажется, проваливается.
Время шло. И шло. И шло.
Чистокровный вздыхал, как паровоз на последнем перегоне. Охранник кипел, стискивая зубы, и каждый раз, когда вздох раздавался снова, его рука дёргалась к рукояти дубинки. Я сидела на матрасе, поджав ноги, и считала вздохи. На двадцать седьмом сбилась. Потом начала заново. И снова сбилась.
Да, это были очень долгие пять минут. Самые долгие в моей жизни, не считая, конечно, другие мои каждые самые долгие пять минут.
Крик разорвал тишину.
Охранник, что стоял у самой двери, вдруг выгнулся дугой. Из его груди вылез клинок — узкий, блестящий, вошёл со спины и вышел между рёбер. На мгновение охранник замер, будто сам не понял, что случилось. Потом клинок исчез, и тело рухнуло на колени, затем лицом в пол.
Второй охранник взвизгнул. Он отшатнулся от стены, у которой стоял, и в ту же секунду из деревянной панели вылезло остриё ровно там, где только что была его грудь. Он отскочил на другую сторону комнаты, вжался в угол, тяжело дыша.
Дверь распахнулась с ноги. Внутрь ворвалась фигура в тёмном плаще с капюшоном и маской на лице. Короткий меч блестел в правой руке. Ростом — с меня, не выше. Ребёнок?..
Снаружи донеслись крики, топот, выстрелы. Но здесь, в комнате, всё произошло быстро и почти беззвучно.
Охранник не стал геройствовать. Он метнулся к низкой двери в углу, судя по всему, в уборную, и заперся с той стороны. Засов лязгнул.
Чистокровный привстал.
— Ну наконец-то! — Чистокровный уже было открыл рот. — Я уже было начал думать, что отец про меня забы-...
Короткое лезвие вошло ему в горло. Чистокровный захрипел, вытаращился, будто только в последний миг понял, что это не спасение. Пальцы дёрнулись к воротнику, хватанули воздух. Затем он завалился на бок.
Всё произошло за какие-то секунды. Убийца не произнёс ни слова. Просто шагнул ко мне.
Я даже не успела встать.
Удар. Короткий, точный, снизу вверх, под рёбра. Вспышка боли взорвалась в груди, затопила всё.
Я захлебнулась собственным криком, но из горла вышел только влажный хрип. Ноги подкосились, и я повалилась на пол, как тряпичная кукла.
Холод. Больно. Холодно.
Я лежу на боку, уткнувшись щекой в пыльные доски, и чувствую, как жизнь вытекает из меня толчками. Грудь горит, каждый вдох — как глоток жидкого огня. Рот наполняется кровью.
Я пытаюсь сглотнуть — не выходит.
Краем гаснущего сознания вижу, как убийца подошёл к двери уборной и ударил в неё ногой. Дверь содрогнулась. Оттуда донеслась ругань.
А потом — выстрел.
Доски двери брызнули щепками, и убийца покачнулся. Плечо дёрнулось, плащ пропитался тёмным, и он выругался смешным, высоким голосом, совершенно не вяжущимся с резнёй.
— Ублюдок!..
Он отошёл в сторону, прижимая раненое плечо, и замер у стены, не сводя глаз с двери. Ждёт. Снаружи всё ещё грохочет, кто-то орёт, кажется, совсем близко.
А я лежу. Смотрю в потолок, по которому расползается мутное пятно. Мысли путаются, но одна, на удивление ясная, держится до последнего:
Твою мать... опять...
Холодный камень эфиросферы.
Бесит это чувство.
Нет, правда. Почему холодный камень?! Почему я всегда просыпаюсь на обочине какой-то дороги возле лужи?! Почему не на пляже, к примеру?! Хоть бы раз — тёплый песок, шум волн, а не этот вечный серый тротуар и гул машин.
Я села, опёрлась на локоть и с отвращением уставилась на лужу, в которой отражается белёсое небо. Та же самая лужа. Или другая. Они тут, кажется, вообще не заканчиваются.
Достало. Просто достало.
Поднялась, отряхнула невидимую пыль с платья. Одежда на мне — снова та, в которой я умирала в прошлый раз? Плевать. Пускай прохожие завидуют модной дырке на уровне груди. Что толку переодеваться, если всё равно никто не увидит?
Так, ладно. Раз я всё равно здесь, можно провести эксперимент. Развеять скуку. И заодно — обеспечить себе нормальное место воскрешения. Потому что, если я ещё раз очнусь лицом в мокром асфальте, я... я просто разнесу тут всё к чёртовой матери!
Ради эксперимента вломилась в одну из стеклянных башен. Магазин мебели? Отлично!
Внутри — бесконечные ряды диванов, столов, шкафов и всякой всячины. Но мне нужно не это. Мне нужно вон то. В углу, под мягким светом, стоит кровать.
Необычная. Низкая, с плавными формами, с изголовьем, которое будто обнимало подушку. Похожа на лодку. Или на облако.
Вот она-то и подойдёт. Мягкая, тёплая, и, главное, не камень.
С грехом пополам протащила кровать на улицу.
Колёсиков у неё не было, поэтому пришлось волочь, приподнимая за край, как упрямого зверя. Тени, как всегда, проигнорировали.
Даже когда я пронесла кровать сквозь одну из них, та просто шагнула в сторону, как будто так и надо.
Спасибо за помощь, ребята, вы очень отзывчивые. Просто душа компании.
Дотащила кровать до предполагаемого места возрождения. Довольно отряхнула руки от воображаемой пыли.
— Теперь буду возрождаться с комфор... том...
И в этот момент из-за поворота вылетел паромобиль.
Я не сразу поняла, что это вообще было. Низкий, чёрный, с каким-то звериным рыком вместо обычного пыхтения. Он не ехал — он летел. И, видимо, водитель посчитал, что тротуар — часть трассы, потому что через секунду он влетел на него боком, с визгом и дымом из-под колёс, и разнёс мою кровать в щепки.
В щепки. Мою кровать.
Он даже не затормозил. Просто унёсся вдаль, как ни в чём не бывало.
— НЕДОНОСОК! — заорала я вслед, потрясая кулаками. — ТВОЮ МАТЬ В БОРДЕЛЕ ТРАХАЛИ ДЕСЯТЬ БЫКОВ, УБЛЮДОК!
Тишина. Даже тени, кажется, на секунду обернулись.
Всё по новой. Конечно. А чего я ожидала? Что в эфиросфере всё будет по-моему?
Вздохнула. Глубоко. Пошла обратно в магазин.
Тащила кровать. Снова.
Поставила туда же.
Вытерла пот со лба.
Так. Теперь пусть только попробует вернуться.
Я отошла на пару шагов, вскинула руки к небу и приготовилась взорвать тут всё, если этот мудак на быстром паромобиле снова появится.
Минута. Две. Три.
Я стояла с поднятыми руками, как идиотка, и сверлила взглядом пустую дорогу.
Не, кровать стоит.
— Ну ладно, — пробормотала я, опуская руки. — Тогда ладно. До следующего раза.
Отправила огненные шары в небо. Небо пошло трещинами, реальность задрожала, и я закрыла глаза, готовясь вернуться в тело, которое опять где-то валяется в крови на холодном полу.
Надеюсь, на этот раз хотя бы не лицом вниз.
Сознание вернулось рывком, как будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо. Я лежу на боку, на том же самом месте, где умерла. Лицо — в луже. В моей собственной, между прочим, крови.
И откуда новая кровь берётся? А я могу, к примеру, пойти сдавать кровь за деньги, и сдать за раз литров сто? Это ж сколько денег мне дадут!
В груди ещё пульсирует фантомное эхо удара, но дышать получается. Пальцы шевелятся. Холодно, но терпимо.
Убийца в плаще всё ещё стоит у двери уборной. Замер, чуть пригнувшись, меч в руке, взгляд прикован к щели.
Ждёт. Думает, что у него тут представление одного актёра.
Не-не, дружище. Сам понимаешь, такую наглость, как убийство меня, я терпеть не буду.
Я приподнялась на локте, стараясь не шуметь. Губы прошептали моё любимое заклинание.
— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.
Он не успел обернуться. Рухнул, как подрубленный, коротко дёрнувшись. Меч выпал из пальцев и звякнул о пол.
Легкотня.
Я встала. Ноги слегка подрагивали, но не подвели. Подошла к телу, наклонилась, подняла его меч. Хороший. Неожиданно лёгкий, лежит в ладони, будто делали под меня. На клинке, под бурой коркой моей, кстати, крови, проступает золочёная гравировка — не то буквы, не то руны. Красиво. Дорого.
Знаете что? Я принимаю этот ножик в дар. Не то чтобы я очень сильно хотела. Но всё! Теперь — это мой меч.
Я перевернула тело ногой, не без труда — тяжёлый, зараза. Он лежит на спине, глядя в потолок остекленевшими глазами. Парализован. Не может пошевелиться. Не может защищаться. Не может даже моргнуть.
Я занесла меч.
И замерла.
Что я делаю? Он же... он же просто лежит. Беззащитный. Как я. Только что. И я сейчас его...
Перед глазами вспыхнуло — не лицо Марии, нет. Её голос. И нацарапанная надпись на стене, «Живи». И Якуб, который так и не успел сделать нам три серёжки. И добрые ополченцы во дворце, которые напоили нас тёплым чаем. И Виктория, которую я застрелила в процессе допроса и сожгла здание. И все, все, все, кого я убила или позволила убить.
Я не хочу быть монстром. Я не хочу им быть. Но он...
Он убил меня. Только что. Всадил меч под рёбра, даже не помедлив. И если бы я не воскресла, я бы лежала сейчас здесь, навсегда. Как те, в выгребной яме.
Я сжала рукоять крепче. Пальцы вспотели. Внутри всё скрутило.
Ладно. Ладно, чёрт с тобой. Ты сам выбрал.
С размаху ткнула мечом ему в грудь. Получилось не очень изящно, но подействовало. Тело дёрнулось — или показалось. Кровь брызнула на мой рукав, тёплая, густая. Меня передёрнуло.
— Всё честно, верно? — пробормотала я, выдёргивая клинок. — Ты первый начал.
Я не монстр. Я не монстр. Я просто... выживаю. Это другое. Это совсем другое.
Вытерла лезвие о его же плащ. Руки дрожали.
Задержалась взглядом на гравировке меча
Вот Мария обзавидуется. Воскрешу её, и немедленно похвастаюсь.
Я стояла и рассматривала ненаглядный меч, поворачивая его то так, то эдак, когда у входа послышались шаги. Двое. Такие же плащи, такие же маски, такие же мечи. Коротышки, как и первый.
Увидели меня, увидели тело на полу, и замерли на пороге, явно не готовые к такой картине. Переглянулись.
— Эй, — начал один, и голос у него оказался глупо-высокий, — это как это?
— Что-то тут не так, — отозвался второй, вынимая меч из ножен за спиной. Лезвие выскользнуло с тихим шелестом, будто по шёлку.
Он встал в стойку — правое плечо вперёд, клинок на уровне груди, левая рука отведена назад, как противовес. Ноги слегка согнуты, корпус расслаблен.
Понятия не имею, как это называется. Но выглядит так, будто сейчас сделают больно.
Второй не отставал: опустился ниже, перенёс вес на заднюю ногу, меч задержал у бедра, остриём вверх, готовый к восходящему удару.
Первый выругался смешным, почти девчачьим голосом и мягко шагнул ко мне. Его клинок качнулся влево, потом вправо, и в этом движении было что-то гипнотическое. Ложные замахи?
Парни, вы меня неправильно поняли. Я не фехтовальщица.
— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.
Он рухнул, не договорив своей боевой речи. Меч выпал из его пальцев, отлетел в угол, звякнув.
— Бесчестная тварь! — взвизгнул второй и бросился на меня.
Вот тут я сглупила. Вместо того чтобы снова колдовать, я вскинула меч, пытаясь принять удар. Наши клинки встретились с отвратительным лязгом, и мою руку вывернуло так, что чуть не выбило оружие.
Он сильнее. В разы. Явно чистокровный с усилением — и это как биться лбом о каменную стену, только стена ещё и двигается.
Он использовал мой промах. Пока я пыталась вернуть равновесие, он сделал быстрый сближающий шаг, перехватил меч обратным хватом и ударил навершием мне в солнечное сплетение.
Удар.
Меня сложило пополам. Воздух вылетел разом, перед глазами заплясали искры, и я покатилась по полу, пока не врезалась спиной в стену. Боль была тупой, разлившейся, но она же и отрезвила.
Дура. Кто вообще машет железом, если умеет сжигать зверолюдей заживо?
Он не дал мне времени на самобичевание. Подскочил, занёс клинок для рубящего удара сверху вниз. Я перекатилась, и лезвие вошло в доску ровно там, где только что была моя голова. Полетели щепки.
Я не стала вставать. Вместо этого, лёжа на боку, ударила ногой ему в колено. Не попала. Он переступил, ушёл с линии, и меч полетел в меня снова — теперь уже уколом, снизу вверх.
Я уклоняюсь? Как бы не так. Вместо этого выбросила вперёд левую руку, открывая горло, и он, разумеется, не удержался. Схватил меня за запястье, вывернул, заломил за спину, прижал к стене всем телом. Я почувствовала его дыхание сквозь маску, запах пота и гари, и горячую ладонь на своей шее.
Собственно, этого я и добиваюсь. Контакт.
Он ещё не понял, что я улыбаюсь. Сжал горло сильнее, надавил коленом, не давая вырваться.
Активировать.
Он отпустил меня, как от прокажённой, отшатнулся, глядя на меня с ужасом. Пальцы разжались, меч чуть не выпал. Зрачки расширяются.
Я не дала ему опомниться. Подхватила с пола тот самый меч с гравировкой, и, не вставая, ткнула снизу вверх, под подбородок.
Лезвие вошло легко, как в масло. Он захрипел, дёрнулся, схватился за клинок голыми пальцами, но было поздно. Я выдернула меч, оттолкнула его ногой, и он рухнул на пол, заливая всё вокруг тёмной кровью.
Хах, возможно, какие-нибудь рыцари назвали бы это бесчестием или там неуважением к трансформации противника... Плевать. Я — рабыня-беглянка, мне вообще до задницы на все эти ритуалы.
Я поднялась на ноги, пошатываясь. Рука, по которой прилетел удар, ноет, но сгибается. Уже хорошо.
Оглядела комнату. Три тела, три меча. Мой — с гравировкой, ещё два — попроще, но тоже добротные.
Что ж, улов неплохой. Пора сваливать отсюда, пока не прибежали ещё танцоры с мечами.
Я подобрала оба трофейных клинка. Прикинула вес. Тяжело. Очень.
Но бросать такое добро было выше моих сил.
Вздохнула, подумала, и со слезами на глазах отправила один меч в угол. Увы, у меня нет третьей руки. А жаль. Мечики хорошие.
Оставшиеся два я схватила в руки, на манер пиратов из книжек. Получилось неудобно, но идти можно.
Из коридора уже не доносятся звуки борьбы. Я выглянула.
В коридорах усадьбы, скажем так, самый модный цвет сезона — красный. Коридоры усадьбы встретили меня тишиной и запахом крови. Густым, сладковатым, ещё тёплым. Он висел в воздухе, как занавеска, и я брела сквозь него, стараясь не наступить на чужое.
Вся усадьба работорговцев наелась и спит. Богатые покупатели отдыхают в теперь уже красных нарядах последнего писка моды от-кутюр.
Я вышла в главный зал и сразу поняла: скучно не будет.
Вокруг — кровавое месиво, как после очень неудачного праздника. Тела, обрывки одежды, опрокинутые стулья. Вино, если судить по запаху, тут лилось не только в бокалы. Богатые покупатели отдыхают в лучших традициях: кто в кресле, кто на полу, кто в позе, которую я бы предпочла не разглядывать.
Да, эта новогодняя гулянка войдёт в историю.
Я успела сделать пару шагов, когда в зал влетели пятеро. Коротышки, плащи, маски. Заметили меня. Синхронно повернулись, как по команде, и рванули всей толпой.
— Эй, так не честно! Что вы толпой на одного кидаетесь?! Крысы!
Один из них, то ли самый обидчивый, то ли просто самый глупый, аж поперхнулся на бегу:
— Мы не крысы, мы мы-
Но товарищ пихнул его локтем, и он осёкся.
Тц. Теперь я так и не узнаю, как эта толпа крыс себя называет.
Остальные трое меня уже проткнули.
Первый меч вошёл в бок. Второй — куда-то под рёбра. Третий, кажется, в живот.
Боль была такая, будто меня одновременно жевали, жгли и рвали на лоскуты. Я захрипела, захлебнулась собственной кровью и начала заваливаться.
Естественно, такую наглость терпеть я не стала. Я же не из терпеливых.
Я успела коснуться одного рукой. Просто царапнуть по запястью, когда он выдёргивал меч.
Искра. Буря. Безумие. Активация.
Он не понял, что с ним происходит. Замер на мгновение, глядя на свою руку, потом медленно повернул голову к товарищам. В глазах под маской — пустота, которая не предвещает ничего хорошего.
А потом началось.
Я лежала на боку, прижимая ладони к дырам в собственном теле, и смотрела, как пять боевых товарищей переживают маленькое, но очень громкое предательство. Берсерк взревел и пошёл косить. Остальные не сразу сообразили, что случилось. Кто-то пытался его успокоить, кто-то заслонился мечом, кто-то просто завизжал, как девчонка.
Лежу, истекаю кровью, смотрю, как убийцы нарезают друг друга. Кричат забавными тоненькими голосами. Прямо театр. Жаль, только что буфет временно не работает.
Берсерк зарезал двоих. Расправился с ними быстро, почти буднично, будто всю жизнь только этим и занимался.
Но со всей усадьбы уже подтянулись остальные — числом около двадцати. Эти работали слаженно. Окружили, накинули что-то вроде арканов, повалили. Берсерк вырывался, орал, кусался, но толпа задавила числом. Его скрутили, связали, прижали к полу.
Не, реально, крысы какие-то. Накинулись толпой, как на последний кусок сыра. И тот первый берсерк меня ещё осуждал, что я кинула паралич?
В зале творился ад. Подиум, где ещё недавно шли торги, был завален телами. Охрана, рабы, покупатели — все вперемешку. Кто-то ещё стонал, кто-то полз к выходу, оставляя за собой мокрый след. Целое озеро крови на паркете, и в нём отражались масляные лампы.
Эти убийцы, очевидно, просто перерезали всех тут. Без разбора. Тех, кто в масках, и тех, кто без. Даже рабам не повезло.
Я лежала и смотрела, как мир потихоньку теряет очертания. Сердце билось всё медленнее, глуше, как часы, у которых кончается завод. Холод растекался от ран по всему телу, и я уже почти не чувствовала ни боли, ни страха. Только усталость.
Естественно, я наконец умерла.
Темнота.
Холодный камень под щекой. Снова?!
Я вскочила так резко, что в глазах потемнело. Осмотрелась. Асфальт, белёсое небо, лужа, в которой отражается серая пустота. Всё то же самое. И — моей кровати нигде нет.
— Это!.. Это!.. — Я вскинула руки, потом уронила их. — Это было ожидаемо.
Очевидно, тут всё восстанавливается. Иначе бы остались воронки от моих взрывов, башня без фундамента... Да и вообще, я бы уже нашла способ устроить тут уют. А так — голая дорога, и я на ней, как вечный беженец.
Вздохнула. Глубоко, до хруста в груди.
Эх, судьба жестока. Я до конца своих дней буду умирать и возрождаться на холодном. Отстой.
Поднялась, отряхнула ладони. Даже не посмотрела, во что одета — какая разница, если я тут ненадолго? Прошлась вдоль дороги, зачем-то заглянула за мусорный бак. Пусто. Разумеется.
И даже Дианы нигде нет.
Я бы сейчас потрогала её крылышки. Мягкие. Пушистые. Тёплые. Интересно, как она себе такие отрастила? При встрече спрошу. Если она, конечно, не попытается меня вышвырнуть снова. С неё станется.
Подняла руки к небу, сжала пальцы. Огненные шары вылетели один за другим, рассекая серую пелену. Трещины. Дрожь. Мир рассыпается, и я не сопротивляюсь.
Очнулась я в луже крови.
Своей, судя по всему. Или чужой. Тут теперь не разберёшь.
В зале всё ещё толпа. Гомонят. Кричат. Таскают раненых, бьют связанного, пинают тела. Кто-то из убийц ходит между трупами, наклоняется, проверяет пульс.
О, нет. Только не это.
Не двигаюсь. Почти не дышу. Руки раскинуты, лицо вниз, рот приоткрыт — пусть думают, что я так и лежу с самого начала.
Труп. Труп. Труп. Я — обычный труп в луже крови. Ничего интересного. Проходите мимо.
Старательно играю роль.
Ну, просто что-то мне не очень хочется снова светить секрет, что я бессмертна. И быть проткнутой двадцатью фехтовальщиками тоже не хочется. Один разок уже попробовала — не понравилось.
Рядом останавливаются чьи-то сапоги. Хлюпает кровь. Голос — тоненький, ломкий, какой-то недорощенный:
— Эту тоже?
— Мёртвая, — лениво отвечает второй. — Я проверял.
Сапоги отходят. Хлюп-хлюп. Всё дальше.
Я лежу, стараясь не выдавать себя, и слушаю, как убийцы переговариваются, как волокут кого-то к выходу, как звякает оружие.
Кровь остывает, липнет к щеке. В носу — запах смерти, металла и копоти. Голова гудит.
Надо только дождаться, пока они уберутся. Или хотя бы отвернутся.
Не двигаюсь. Жду.
Лежала я, значит, ещё минут десять. Считала вдохи, чтобы не думать о липкой крови под щекой. Вдох — раз. Выдох — два. Вдох — три.
Выдох — «готово, уходим».
Голос раздался откуда-то из глубины зала, и через минуту стихли все звуки. Шаги, звяканье, хрипы — всё. Осталась только я и тишина. Ну, и ещё несколько десятков трупов.
Я выждала ещё немного, потом перестала изображать трупа. Сначала пошевелила пальцами, потом приподнялась на локте. Потом села.
Кровь стянула кожу на лице, как маска. Мерзко.
Я вытерла щёку рукавом и осмотрелась.
Тела. Лужи. Опрокинутые стулья. И — вот это уже интересно — трупы посетителей до сих пор сверкают золотыми украшениями.
Серьёзно? Они не собирали добычу? Кольца, браслеты, цепочки — всё на месте. Даже маски некоторые так и лежат, не сорванные.
Что за брезгливые убийцы? Или им не нужно? Или у них приказ?
Я встала. Ноги держали. Пока держали. Сделала пару шагов, стараясь не наступать на то, что лучше не рассматривать, и подняла глаза к стене.
На стене, над подиумом, чем-то красным с подтёками выведены буквы:
«ГНИЛЬ БЫЛА ВЫРЕЗАНА»
Я прочитала дважды. Потом ещё раз, уже про себя.
— Авангард чистоты...
Мда. Авангард, конечно, даёт. Эффектно. Пафосно. Очень в их духе.
Но...
Что-то тут не так. Они хотят истребить всех грязнокровных же. Зачем тогда убили столько чистокровных? В том числе рабов и покупателей? Тех, кто как раз должен был, по их логике, жить.
Я прошлась между телами. Многие покупатели лежали так, будто их застали врасплох. Даже оружие не вынули. А рабы — эти вообще так и остались сидеть, заколотые прямо на скамье.
И они были мелкие. Как дети.
Рост примерно с меня. Я бы не достала до головы взрослого тигра, а эти ребята, судя по всему, справлялись. Ловко. Жестоко.
Белки? Возможно.
Белки те ещё расисты, им палец в рот не клади.
Но почему все поголовно — белки? Авангард не смог завербовать взрослых? Или побоялся? Или взрослые слишком заметны?
Ха. Белки. Мелкие, юркие, везде пролезут. Идеальные убийцы для такой бойни. Вот только...
Блин, жалко, так и не посмотрела, кто это был. Может, это реально дети? Волчата там, котята... Звучит ужасно, но я-то сама, между прочим, ребёнок.
Я остановилась посреди зала и огляделась. Вокруг — только охрана, работники аукциона, покупатели и продаваемый товар. И ни одного убийцы.
А где тела убийц?
Нет, реально. Где? Они же должны были оставить после себя хоть кого-то. Я сама видела, как берсерк уложил двоих. Но сейчас их нет. Только общая гора мертвецов, в которой чужие плащи не выделяются.
Я нарочно осмотрела все комнаты. Одну за другой.
Тел убийц нет. Пусто. Только разгром и кровь.
Вернулась в ту самую комнату, где раздобыла свой прекрасный мечик. Кровавые пятна на месте, а вот тела в плащах исчезли. Все трое. Хотя охранник, которого закололи первым, и чистокровный — лежат, как лежали.
Хм.
Дверь в туалет открыта. Винтовка валяется в центре комнаты. Туалет пуст.
А где тот охранник?
Я замерла. Прислушалась.
Тишина. Но не полная.
Дыхание. Сверху.
Я медленно подняла глаза к потолку. К люстре, и вижу, как охранник изо всех сил пытается слиться с люстрой. Руки раскинул, дышит через раз. Даже не моргает.
Может, думает, что если замереть, я решу, будто это такой элемент декора?
Подняла винтовку. Взвесила в руках. Прицелилась.
— Значит так, — проговорила я, не опуская винтовку. — Или ты слезаешь прямо сейчас, или я застрелю тебя, и пойду домой одна.
Он дёрнулся, но не сразу. Ещё пару секунд поиграл в статую, потом, видимо, понял, что я не шучу, и рухнул вниз. Приземлился неловко, с хрустом, согнув колени. Замер, глядя на меня, как кролик на удава.
Я опустила винтовку, но не убрала. Смотрю на него почти без злости.
— У тебя два варианта, — сказала я. — Первый: я тебя кастрирую прямо здесь. Ты, вроде, хотел спать с рабынями? Ну так попрощайся со своим «достоинством». Второй: ты чудом отвозишь меня в Краков. Прямо сейчас. И тогда, возможно, доживёшь до рассвета.
Он побледнел. Сглотнул. Губы задрожали.
— Я... я отвезу! Куда скажете! Сделаю что угодно! Только не... не надо, — залепетал он, прижимая руки к груди. — Я вообще не хотел! Это всё они!..
— Тогда пошли, — оборвала я.
Он замолчал. Закивал. Мы вышли из комнаты.
По пути мне снова бросились в глаза трупы. И украшения. Они всё так же блестят на мёртвых пальцах, на хвостах, в ушах.
Да-да, золото окровавленное, и вообще мародёрство — это плохо, но...
Я остановилась.
Деньги не пахнут. Я сказала всё.
Вздохнула. Оглянулась на охранника. Тот всё ещё дрожит, идёт за мной, как привязанный. Я недолго колебалась.
— Помогай, — сказала я. — Собираем всё, что имеет ценность.
Он уставился на меня, будто не понял. Потом, видимо, дошло, и он закивал, как болванчик. Мы принялись за работу.
Это было... странно. Я наклонялась над телами, стягивала браслеты, снимала кольца, вытаскивала серьги. Пальцы скользили в крови, золото было тёплым, будто ещё хранило чужое тепло.
Охранник работал молча, но я видела, как его передёргивает. Меня — нет.
Аморально? Возможно. Не страшнее, чем активация берсерков в деревне с невинными зверолюдьми. Всё остальное — лирика.
Мы собрали целый мешок. Не то чтобы я гналась за каждой монетой, но если уж попалось золото — не оставлять же его этим стенам. Набили сумку, найденную у одного из работников. Тяжёлая вышла. Хорошо.
Одежду я нашла быстро. В одной из пустующих комнат висел тёплый шерстяной свитер, штаны с заплатой на колене и пара сапог. Всё не моё, конечно, но чистое и почти по размеру. Я переоделась прямо там, стараясь не смотреть на своё отражение в тёмном стекле. Мешок с золотом пристроила за спину и поморщилась от его веса, винтовку — на плечо, а прекрасный меч — на пояс. С ним расставаться не хочется.
Вот только вот чистокровных усилений у меня нет. Я так под всей этой тяжестью не дойду до Кракова.
Посмотрела на охранника.
Не-не, ему я мешок не доверю.
— Пойдём. И не отставай. Если побежишь — догоню. Если предашь — убью.
Он снова закивал. Мы двинулись к выходу из усадьбы, мимо мёртвых, мимо лужи крови, в которой всё ещё отражались огни. Я шагала, не оглядываясь. Только один раз обернулась на надпись на стене.
«ГНИЛЬ БЫЛА ВЫРЕЗАНА»
Чтож, Авангард… Не, всё это странно как-то. Что-то тут не так…
— Ну, — бросила я охраннику, который топтался у двери, как нашкодивший пёс. — Ищи лошадей.
Он кивнул и исчез. Через несколько минут вернулся, ведя за узду лошадб, явно сбежавшую из конюшни при заварушке. Морда у неё была испуганной, но послушной. Парень взгромоздился в седло сам, потом подал мне руку. Я забралась впереди него, потому что дороги не знаю, и всю её знать не хочу.
Тронулись. Усадьба осталась позади, растворилась в тумане. Дорога петляла через лес — то вверх, то вниз, то вдоль обрыва.
От усталости я клевала носом, но держалась.
Холодный ветер бил в лицо, пахло сырой землёй и лошадиным потом. Мой конвоир молчал. Оно и к лучшему.
Вдруг — резкая боль в спине.
Нож. Вошёл под лопатку, по самую рукоять, кажется. Боль взорвалась, залила всё белым. Я даже не вскрикнула — только воздух вылетел из груди, и я начала заваливаться.
Удар о землю. Перед глазами — клочья тумана и перевёрнутое небо. Лошадь всхрапнула где-то сбоку. Я лежала, хватая ртом воздух, и думала.
Тц. Кажется, все эти смерти и воскрешения отбили во мне инстинкт самосохранения. Я даже не подумала, что он может так сделать. Идиотка.
Он слез с лошади. Подошёл. Наклонился. Его лицо — мокрая смесь страха и отвращения. Обыскал. Сначала вытянул меч из-за пояса, сунул себе. Потом схватил мешок, но тот оказался тяжёлым, и он, выругавшись, взвалил его на плечо. Посмотрел на меня. Видно, решал, добить или оставить.
Потом ухватил за ногу и поволок в канаву, к зарослям папоротника.
Ну да. Спрятать тело — это у них святое. Главное, чтобы не нашли.
Он замер, когда я вцепилась в его щиколотку. Слабо, едва-едва, но этого хватило.
Контакт. Искра. Буря. Безумие.
Активация узла.
Он отпустил меня и отшатнулся. Потом вдруг вскинул винтовку и начал палить по веткам.
Бах. Бах. Бах. Одно за другим — в кроны, в пустоту, куда-то вверх. Птицы рванули с веток, перья полетели вниз, смешиваясь с дождевой моросью. Он орал что-то нечленораздельное, перезаряжал, снова палил.
Мда. Это самый странный берсерк за всё время. Обычно зверолюди превращаются в зверей, а этот превратился в идиота с охотничьим азартом.
Я лежала в канаве, умирая, и смотрела, как он стоит среди дождя, мокрый, ошалевший, и рычит на небо. И я, теряя сознание, подумала, что в этот раз, пожалуй, даже не злюсь.
Темнота.
Грёбаные холодные камни тротуара.
Хпмф, ненавижу.
Я вскочила с асфальта и запустила в небо сотню огненных шаров. Просто чтобы эфиросфера знала, как сильно я зла.
Небо затрещало, пошло трещинами, и я вышвырнула себя обратно.
Пришла в себя.
Первое, что я увидела, — лошадь.
Наш меткий индеец Орлиный Глаз метким выстрелом пристрелил ту, на которой мы ехали. Та лежит на боку, дёргает ногами, из пробитой шеи толчками вытекает кровь. Охранник стоит над ней с пустой винтовкой, и лицо у него такое, будто он сам не понял, что натворил.
Не, ну что за недоносок, а?! Я ему доверилась, а он... Лошадь-то за что?!
Я подошла со спины, не таясь. Он обернулся — глаза пустые, губы трясутся. Даже не попытался убежать.
— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.
Он рухнул, как подкошенный. Я стояла над ним, смотрела, как он лежит, раскинув руки, и пыталась понять, что чувствую. Ничего. Пустота. Усталость. И лёгкое раздражение.
За такое он вполне заслуженно получил паралича, и мечом под ребро.
Я вытерла лезвие о его же куртку. Сунула за пояс.
Тц. Теперь мне пешком нужно будет идти за тридевять земель!
Оглянулась на дорогу. Впереди — только лес, серый туман и колея, уходящая в неизвестность. Вздохнула. Закинула мешок на плечо.
Ещё и мешок этот жесть тяжёлый...
И пошла.