Я отлетела к стене, и теперь лежу, пытаясь заставить лёгкие снова работать. Перед глазами всё двоится, в ушах звенит, но вижу я достаточно. Зденек стоит над нами, заслоняя выход. Бельчонок дунул в свисток, и пронзительный звук пронёсся по коридору. Топот. Крики. Лязг доспехов. Банда проснулась.

Нет. Нет-нет-нет. Я не дам им умереть. Леона, Ян... я не допущу.

Я разлепила губы и зашептала. Транслит — мой единственный шанс. Если я парализую его, мы сможем...

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй...

Зденек повернул голову рывком. Он услышал мой шёпот — и немедленно ринулся ко мне, ударив меня ногой в грудь с разбега.

Стальной сапог впечатался в рёбра с влажным, отвратительным хрустом. Воздух вылетел из лёгких, и заклинание оборвалось на полуслове.

Я не могу дышать. Вообще. Рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег, но воздух не идёт.

Больно. Дикая, ослепительная боль захлестнула всё тело от груди до кончиков пальцев.

Рёбра точно сломаны. Может, не одно. Может, осколок вошёл в лёгкое — я чувствую, как внутри что-то хлюпает и горит.

Я умираю. Снова. Который раз за этот год?

Краем глаза я увидела движение. Леона. Она поднялась пошатываясь, прижимая руку к плечу, но поднялась. Её лицо было белым как мел, но глаза горчт.

Она бросилась вперёд, выставив нож.

Зденек даже не уклонился. Он встретил её ударом наотмашь кулаком в стальной перчатке, прямо в лицо.

Звук был такой, будто треснуло дерево. Леона рухнула на пол, как сломанная кукла, и кровь из разбитого лица потекла на каменный пол.

Она вообще жива?! Её грудь вздымается. Дышит.

Ян лежиь у стены. Его невидимость спала, и теперь он был виден — бледный, с красными струйками, текущими из носа и ушей. Его глаза открыты, но смотрят в пустоту. Он даже не пытается встать — просто лежит и слабо шевелит губами, как будто пытается что-то сказать.

Топот десятков ног. Коридор заполнился вооружёнными бандитами — те самые, что сидели у костра, те самые, что спали в бараках, те самые, что чистили оружие и играли в карты. Они везде. Стальные маски, доспехи, винтовки.

— Взять их! — рявкнул кто-то. — Обыскать!

Меня схватили за руки. Грубо. Сильно.

Я даже не могу сопротивляться — рёбра горят, и каждое движение отдаётся новой вспышкой боли. Я даже обезболивающее заклинание прочитать не могу. Леону подняли за шиворот, как тряпичную куклу.

Яна поволокли по полу. Его голова безвольно колышется из стороны в сторону, и кровь из ушей капает на камень, оставляя тёмную дорожку.

Я могу активировать берсерка. Могу. Одно касание — и я разнесу здесь всё.

Я сжала пальцы в кулак.

Но Леона и Ян... они слишком близко. Если я превращу кого-нибудь в берсерка, я убью их первыми. Я не контролирую их. Я не могу.

Я разжала кулак. Опустила голову. Позволила бандитам заломить мне руки за спину.

Простите. Простите меня. Я подвела вас. Снова.

Зденек стоит над нами и смотрит без злобы или торжества, с каким-то холодным, оценивающим любопытством, как будто он прикидывает, сколько мы можем стоить на рынке рабов.

— В подвал их, — бросил он, даже не повысив голоса.

Нас поволокли по коридору. Меня тащат по полу за шкирку, как котёнка, и каждый шаг бандита сопровождается ударом об выступающие камни на полу и отдаётся болью в сломанных рёбрах, и я стиснула зубы, чтобы не закричать. Яна тоже волокут по полу, и его кровь оставляет на камнях тёмную, влажную дорожку, которая тут же впитывается в пыль. А вот Леону тащят двое — один держит её за руки, второй за ноги, и её голова безвольно мотается в такт их шагам.

Живы. Они все ещё живы. Это главное.

Нас втащили в большую комнату, что-то среднее между казармой и складом. Вдоль стен стоят ящики с оружием, пара бочек, груда какого-то хлама в углу. Посередине горит масляная лампа, и вокруг неё на перевёрнутых ящиках сидят с десяток бандитов.

Они скучают. Это было видно по тому, как один из них ковыряется в зубах щепкой, а другой зевнул, прикрыв рот ладонью.

Увидев нас, они оживились.

— Оцените улов! — воскликнул кто-то, швырнув меня на пол. Я ударилась плечом о камень и зашипела от боли, но хотя бы теперь могла видеть всю комнату.

— Раздеваем, — скомандовал тот самый бык, который раздавал приказы у костра. Его голос был спокойным, почти будничным. — Досмотр по полной. Ищем какой-нибудь магический предмет, который давал невидимость.

...Магический предмет?

С нас сорвали одежду. Грубо. Быстро. Без лишних комментариев — по крайней мере, поначалу. Мой плащ, и без того изрядно пострадавший за этот день, отлетел в угол. Свитер Ви, который я так берегла, треснул по шву, когда с меня его стащили. Штаны. Ботинки. Всё, что было на мне, оказалось кучей тряпья у стены, и я осталась лежать на холодном каменном полу, прижимая руки к груди.

Холодно. Очень холодно.

Леону раздевали дольше, она была явно привлекательнее меня, и бандиты не упустили случая это прокомментировать.

— Гляньте, какая фигурка, — хмыкнул один кошачий, разглядывая её. — Белочка что надо. Ребята, нам сегодня повезло.

— Ага, — поддакнул второй, оглядывая Леону с ног до головы. — Тут все уже заскучали. Очень удачно она зашла.

— Ублюдки, — прошипела Леона. Она пришла в себя — и первым делом послала их куда подальше.

Первый бандит расплылся в ухмылке и шагнул к ней.

— Кто это у нас такая бойкая? — протянул он. — Ну ничего, сейчас мы это исправим.

Его пальцы взялись за ширинку.

Я дёрнулась. Рёбра взвыли от боли, но я всё равно попыталась подползти к Леоне.

— Босс не разрешал, — раздался спокойный голос.

Бык. Тот самый, что раздавал приказы у костра. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на кота без всякого выражения.

Кот замер. Его пальцы, уже взявшиеся за ремень, дрогнули.

— Ай, пахан не жадный, — протянул он с лёгкой, нервной усмешкой. — Пахан поделится.

— Босс не разрешал, — повторил бык. Его голос не стал громче, но что-то в нём изменилось. Кот осёкся. Его уши прижались к голове, и он отступил на шаг.

— Ладно, ладно, — буркнул он, застёгивая ширинку обратно. — Чего ты сразу... Я же просто пошутил.

— Шути молча, — отрезал бык и перевёл взгляд на остальных. — Босс сказал проверить — значит, проверим. Без самодеятельности.

Кот фыркнул и отошёл в угол, всем своим видом выражая оскорблённое достоинство. Остальные бандиты, которые было оживились при виде Леоны, теперь отвели глаза и делают вид, что очень заняты.

Спасибо, бык. Ты только что подарил нам время.

На Яна посмотрели мельком. Один из бандитов ткнул его носком сапога в бок и хмыкнул:

— А этот аристократ чего сюда попёрся? При параде, при деньгах... У богатых придурков свои причуды.

— Может, проиграл спор, — лениво отозвался второй. — Или девку свою искал. Вон, белку.

А вот на меня не обратили внимания вообще. Я оказалась слишком мелкой, слишком тощей и слишком неинтересной для них.

Честно говоря, это лучший из возможных исходов. Не хотелось бы повторить произошедшее в чулане.

Я выдохнула и уткнулась лбом в холодный камень. А потом начался досмотр.

Бандит опустился рядом со мной на корточки и принялся за работу. Он ощупал мои руки от плеч до запястий, сжал каждый палец, проверил под ногтями. Ноги от бёдер до щиколоток, живот, спина. Он провёл ладонью по моим волосам, дёрнул за уши, заглянул внутрь. И что он там надеялся найти, в ушах-то?

И даже заставил раскрыть рот, засунув туда грязный палец. Я дёрнулась, попыталась прикрыться, но второй бандит тут же заломил мне руки за спину, и первый полез дальше, уже грубее.

Извращенцы чёртовы. Кто в здравом уме будет что-нибудь запихивать в ребёнка?!

Его пальцы залезли в потайные, стыдные места. Я зажмурилась, пытаясь представить, что меня здесь нет. Что я — просто пустота. Что это происходит не со мной. Но холод камня под спиной возвращал в реальность.

— У мелкой чисто, — произнёс он наконец и вытер пальцы о штаны.

— Волк чист, — отозвался второй, закончив с Яном.

Леону «досматривали» значительно дольше и с куда более пристальным вниманием. Я слышала, как они переговариваются, и сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— У белки тоже ничего, — подвёл итог третий, закончив с ней, и от досады закурил. — Ничего не понимаю. Как они стали невидимыми?

— Может, проглотили? — предположил ещё один, и я увидела, как он достал нож. Широкое, устрашающего вида лезвие блеснуло в свете лампы. — Сейчас проверим. Если в желудке — достанем.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

Он серьёзно? Он собрался нас вспарывать?!

Бык, сделал шаг вперёд и положил тяжёлую ладонь на плечо бандита с ножом.

— Убери, — произнёс он спокойно. — Босс сказал проверить. Живыми. Если ты их распотрошишь, босс рассердится.

Бандит с ножом помедлил, потом нехотя убрал лезвие в ножны и пожал плечами.

— Глянь, — вдруг произнёс другой, и ткнул пальцем в мою спину, между лопаток. — У мелкой на спине какая-то дрянь. И у волка то же самое. Не похоже на обычную наколку.

Татуировка. Они нашли её.

— И чё? — лениво отозвался ещё один. — У меня таких десяток.

— Да говорю тебе, это точно что-то важное! — настаивал первый. — Я от него эти, арифмеалы чувствую! И от ребёнка тоже!

— Эфириалы? — переспросил второй, и в его голосе промелькнула насмешка.

— Во-во, да! Вот их и чувствую!

— Движение в штанах ты чувствуешь, дебил, — фыркнул второй. — Эфириалы нельзя чувствовать.

— Ой-ой, а ты типа такой знаешь, да?

— Я знаю, кто всю следующую неделю будет таскать воду, — отрезал второй.

Повисла пауза. Бык, который всё это время молча стоял у стены, вдруг произнёс:

— Значит так и есть. Раз предмета нет, значит, невидимость — это магия.

Разумеется, нам тут же завязали рты. Грубая, вонючая ткань впилась в углы губ. Кляп — чтобы мы не могли колдовать.

Логично. Профессионально. Я бы на их месте сделала то же самое. Правда, я никогда ещё не ловила в рабство волка, белку и кошку, так что мне-то откуда знать?

Рабство...

Я не хочу обратно в работный дом, обратно в эту... шахту.

Я вытащу нас. Я обязательно вытащу нас отсюда. Я бессмертна. Я найду способ. Я...

Мысль оборвалась, потому что рёбра снова напомнили о себе вспышкой боли, и я зажмурилась, пытаясь не закричать сквозь кляп.

Вот лежу я на ледяном полу, прижимаясь щекой к камню, и пытаюсь не думать о том, как сильно болят рёбра. Вообще, от этой боли есть отвлечение — пол холодный. Очень холодный. Ноябрьский камень вытягивает тепло из тела и дрожь пробирает до самых костей.

Интересно, что убьёт нас раньше — допрос с пристрастием или переохлаждение?

Прошло несколько минут. Может, десять. Может, двадцать.

Бандиты, сидящие в комнате, лениво переговариваются и бросают на нас короткие взгляды, чтобы мы не почувствовали себя никому не нужными и не попытались сбежать. Кто-то играет в карты. Кто-то чистит винтовку. Тот кот ещё раз прошёлся мимо Леоны, многозначительно хмыкнул и вернулся к своим приятелям.

Босс явно никуда не торопится.

Хоть бы одеяло дали. Или мешок. Или хотя бы не пялились так.

Я попыталась пошевелиться. Рёбра отозвались вспышкой боли, и я зашипела сквозь кляп.

Нет. Двигаться я не могу.

Колдовать — тем более, с кляпом во рту.

Ян мог бы стать невидимым — его татуировка не требует слов, но какой в этом толк? Даже если он исчезнет, он всё равно останется в этой комнате, с десятком вооружённых бандитов, без одежды, без оружия, с кровью, текущей из ран. Сбежать не получится даже у него одного.

Мда...

Что тут ещё можно сказать?

...

Я дура, да.

Это — единственный возможный закономерный итог нашего плана.

Интересно, поменялось бы что-нибудь, будь с нами Ви, или работай моя невидимость?

Да, поменялось. Я бы притащила сюда ещё и Лию, Киру, тигриц, Ви, ну и разумеется Юлию. Разумеется, Зденек бы ровно точь-в-точь так же нас всех и раскидал бы. Не зря же он босс.

Зато... Местные бандиты были бы в восторге от такого царства амазонок. Они от одной Леоны уже счастливы, а если бы увидели Катю... Хах.

Лера была абсолютно права. Сама идея лезть сюда — прямой билет в бордель.

Я такая дура.

Сама сюда попёрлась, и потянула ещё и Яна с Леоной, которые просто никогда не отказывают. Они ж говорили мне, что это идиотизм, а я...

А я дура, да.

И... Всё равно жесть как холодно.

Да ладно, этот мудила всё ещё не пришёл?! Я тут уже минут десять распинаюсь, а он... Он!

Лежу. Жду.

И всё же я дура. Всё, что случится со мной дальше, я полностью заслужила. Жаль, что Ян и Леона тоже попадут под раздачу.

Наконец дверь открылась. Тяжёлые шаги. Лязг доспеха. Августейшая особа наконец почтила нас визитом.

Зденек вошёл в комнату всё в том же облачении — стальные пластины, гравировка, шлем. Он движется неторопливо, с той особой, хозяйский уверенностью, какая бывает у тех, кто привык, что все вокруг подчиняются. Бандиты затихли. Карточная игра остановилась на полуслове.

Он подошёл к Леоне. Опустился на корточки — доспех лязгнул, и этот звук эхом разнёсся по комнате. Его пальцы в стальной перчатке сомкнулись на кляпе и выдернули тряпку у неё изо рта. Леона закашлялась, судорожно втягивая воздух.

Потом он снял шлем.

Я увидела его лицо. Молодое. Кошачье. С длинным, рваным шрамом, пересекающим левую щёку от виска до подбородка — старым, побледневшим от времени, но всё ещё заметным. Он посмотрел на Леону, и его губы растянулись в холодной, почти ласковой усмешке.

— Ну как, узнала меня?

Леона подняла разбитое лицо. Её глаза, заплывшие от удара, сузились.

А потом — шок. Настоящий, глубокий, от которого у неё перехватило дыхание.

— Александр... — её голос был хриплым, надтреснутым, но твёрдым. — Саша... Что с тобой стало?

— Со мной? — он усмехнулся и развёл руками, словно демонстрируя комнату, бандитов, оружие. — Со мной всё в порядке. Обзавёлся небольшим загородным особняком, работаю тут на дому. А ты как, сестричка? Всё так же бегаешь за Юлией, как собачонка?

Леона дёрнулась от этих слов. Её пальцы, прижатые к полу, сжались в кулак, и я увидела, как побелели костяшки.

— Зачем ты всё это устроил? — спросила она своим командирским голосом, как будто не ей недавно ударили в лицо. — Всю эту банду, это место... Из-за меня? Из-за Юлии?

— Ха! — Зденек резко выдохнул и покачал головой. — Это я тут на допросе, или ты?

Он подтащил к себе стул, стоявший у стены, и сел на него задом наперёд, положив руки на спинку перед собой. Жест был настолько будничным, настолько не вязавшимся с происходящим, что я на мгновение забыла о боли в рёбрах.

— Юлия... — произнесла Леона, и в её голосе промелькнула горечь. — Ты её ненавидишь. Я знаю. Но почему ты так и не вернулся? Мы бы тебя приняли. Мы бы...

— Она выкинула меня в мусорку, как грёбаный мусорный пакет, ты это понимаешь? — перебил он, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, неподдельная ярость. — Для неё я не зверочеловек. Для неё я — мусор. Отработанный материал. Шестнадцать стукнуло — до свидания, Саша, иди подыхай под забором.

— Юлия изменилась, — тихо сказала Леона, и я услышала в её голосе что-то, очень похожее на мольбу. — Она стала другой. После того, как сбежала из монастыря. Она...

— Да ничерта она не изменилась! — рявкнул Зденек и хлопнул ладонью по спинке стула. — Она как сидела с золотой ложкой во рту, так и сидит, теперь уже у аристократов. Ты думаешь, я вас не искал?

Леона замолчала. Зденек усмехнулся и откинулся назад.

— А я приходил, — произнёс он уже тише. — Меня не пустили, прикинь? Когда она стала главной, я думал — ну всё, сестра у власти, теперь-то она меня впустит. Ага. Размечтался. Охрана меня даже на порог не пустила. Сказали: «Госпожа настоятельница не принимает».

— Юлия действовала по правилам... — начала Леона, но он перебил её снова.

— Что? Правила? — Его лицо исказилось гримасой презрения. — Да никому её принципы нахрен не интересны были! Каждый в грёбанном монастыре на них клал хрена, ты это понимаешь? Пока она сидела в своём кабинете и перекладывала бумажки, её драгоценные крольчихи трахались с кем попало и рожали детей! А она делала вид, что ничего не замечает!

— Юлия... — голос Леоны дрогнул, — она верила, что делает правильно.

— Ты это будешь рассказывать мне? — Зденек подался вперёд и посмотрел ей прямо в глаза. — Меня вышвырнули на улицу бомжевать только потому, что я стал взрослым. Понимаешь?

— Это же всё-таки монастырь, — тихо ответила Леона, и в её голосе не было уверенности. — И ты это знаешь. Там не могли держать взрослого мужчину. Это было... это было невозможно.

— Ха! — Зденек откинулся назад и скрестил руки на груди. — Ты правда думаешь, что эти безмозглые кролики всерьёз приходили туда воздерживаться? Самостоятельно? Только не ври мне, что не знаешь, чем занимались крольчихи в монастыре и где ты вступила в Гильдию.

Повисла тишина. Леона опустила глаза. Её пальцы, сжимавшиеся в кулак, разжались.

— Юлия пыталась искоренить этот бордель годами, — произнесла Леона, и её голос прозвучал глухо.

— И как, искоренила? — Зденек приподнял бровку. — Ах да, денежки порешали.

Леона подняла голову.

— Деньги? — переспросила она.

— А ты думала, с чего вдруг церковники так удачно избрали Юлию настоятельницей, хоть она и мешала бизнесу? — Зденек усмехнулся. — Виктория платила. Регулярно. Щедро. Как только её вышвырнули из дворца, у неё пропал доступ к казне, и откаты прекратились. Юлию убрали церковники при первой же возможности — типа она сама бордель тут и развела. Карцер был лишь поводом.

Не правда. Юлия была примерной настоятельницей. Она полностью заслужила эту работу, и вложила в неё всю душу и все силы.

— М-м-м, — раздалось мычание от какой-то грязнокровки с кляпом во рту.

— Виктория платила, — повторила Леона, и в её голосе прозвучала горечь. — Она... она знала? Обо всём?

— Знала? — Зденек расхохотался. — Да она на этом бизнесе состояние сделала! Ты же сама была в Гильдии, сестричка. Ты же не думала, что работаешь на благотворительную организацию?

Леона снова замолчала. Её лицо, разбитое и окровавленное, стало непроницаемым. Но я вижу, как дрожат её пальцы.

— Только не нужно играть в высокоморального, Саша, — произнесла она наконец, и её голос стал твёрже. — Мы оба знаем, что ты тут творил.

— Знаем, и что с того? — Зденек пожал плечами с таким видом, будто речь шла о мелком хулиганстве. — Да я ангел во плоти по сравнению с недоносками вокруг меня. Келан, вон, построил твою родную ферму. Виктория и вовсе планировала развязать гражданскую войну. Местные князьки эти чёртовы...

Он махнул рукой, не закончив.

Леона подняла голову. Её глаза, заплывшие от удара, смотрят прямо на Зденека.

— И из-за этого... — произнесла она, и каждое слово падало, как камень, — из-за всего этого ты убил Марию и Якуба?

Я замерла. Моё сердце пропустило удар. Мария. Якуб. Вот он. Момент истины.

Зденек посмотрел на Леону. Потом на меня — короткий, оценивающий взгляд, от которого у меня по спине пробежал холодок. И усмехнулся.

— Эти двое... — он покачал головой. — Просто повезло, что я их нашёл. Хотел насолить Виктории. Поставить жирный крест на всех её планах. Ну, согласись, так даже лучше для всех, верно? Меньше крови простого зверолюда прольётся. Можно сказать, я сделал доброе дело.

Доброе дело. Он называет убийство Марии и Якуба добрым делом.

Я дёрнулась. Рёбра взорвались болью, но я даже не заметила этого. Перед глазами встала картина: тот дом, надпись на стене, их браслеты. «Живи». Мария написала это для меня, пока истекала кровью. А он... он...

— Я видела их тела, — прохрипела Леона, и её голос сорвался. — Они изуродованы до неузнаваемости.

Зденек вздохнул. Театрально. С притворным раскаянием.

— Ну ладно, ладно! — он поднял руки в примирительном жесте. — Да, я чуть-чуть переборщил. Но согласись же? Хорошо же поступил?

Леона замолчала. Её глаза прикованы к его лицу, и в них стоит такая ненависть, что я на мгновение испугалась за неё. За то, что эта ненависть сделает с ней.

— А сама Виктория? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты убил беззащитных детей, а слабо было показать зубки боссу?

Зденек расправил плечи. Его лицо озарилось широченной, почти счастливой улыбкой.

— Я собрал грёбанную армию, — произнёс он, и в его голосе зазвенела гордость. — Подготовил резервы и пути отступления. Я подкупил каждого в ближнем кругу Виктории, даже её ненаглядную Агату. Всё было готово. Я должен был ударить по всей её империи. И тут до меня доходит слух...

Он сделал паузу. Театральную. Наслаждаясь моментом.

— ...что Виктория сгорела заживо в своём кабинете. Прикинь, что я почувствовал?

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнула картина: особняк Виктории, пистолет, огонь, крики.

Я сама это сделала. И теперь этот зверочеловек, убивший Марию и Якуба, стоит передо мной и говорит, что я лишила его мести.

Я лишила его мести. Я. Убила Викторию раньше, чем он успел. И теперь он... он...

Я не знаю, смеяться мне или плакать.

Леона опустила глаза. Её пальцы окончательно разжались. Она смотрит на Зденека — на Александра — и молчит. Я вижу, как в ней борются два чувства: ненависть к тому, кем он стал, и память о том, кем он был когда-то. Давным-давно. В другой жизни.

— Я искала тебя, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Годами. Я думала, ты мёртв.

Лицо Зденека окаменело. Усмешка исчезла, уступив место чему-то более холодному. Более старому.

— Искала? — переспросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни пафоса. Только горькая констатация факта. — А где ты была, когда я сутки напролёт стоял под воротами? Когда я неделю бомжевал в деревне и умирал с голоду? Я ждал тебя, Леона. Думал, ты другая. А ты просто... забыла. Юлия тебе была важнее.

Леона вздрогнула, как от пощёчины. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала. Да и что тут скажешь?

Она действительно искала. Годами. Вступила в Гильдию, рисковала жизнью, чтобы найти его. А он...

— Зачем ты мне всё это рассказал? — спросила Леона, и в её голосе прозвенела усталость. — Если мы всё равно... если ты всё равно нас убьёшь.

— А почему бы и нет? — Зденек пожал плечами и снова усмехнулся, но теперь эта усмешка была какой-то... уставшей. — Волка мы, разумеется, оставим. Маг такого уровня нам пригодится. А ты, сестрица...

Он сделал паузу, и бандиты вокруг загоготали.

— ...что планируешь дальше? Ты тут нахрен никому не нужна. Хотя... — Он хмыкнул. — Хотя нет, ты тут желанный гость.

Бандиты заржали громче. Кто-то присвистнул. Кот-хвастун хлопнул себя по колену и закричал: «Босс, дай мне её первую!» Зденек даже не обернулся — просто поднял руку, и смех стих.

— Впрочем, — продолжал он, и его голос стал чуть мягче, — я слышал о тебе кое-что в Гильдии. Не то чтобы много хорошего, да и ты убить меня пыталась... Но для сестры сделаю поблажку.

Он подался вперёд и посмотрел Леоне прямо в глаза.

— Леона, я дам тебе один шанс. Давай просто забудем всё, что было, и начнём сначала. Как будто тупорылой овцы из монастыря никогда и не было.

Бандиты зароптали. Кто-то возмутился: «Босс, ты чего? Она ж на нас напала!» Зденек резко развернулся и посмотрел на говорившего — одного взгляда хватило, чтобы тот заткнулся и отступил на шаг. Остальные тоже замолчали. Дисциплина.

Зденек повернулся обратно к Леоне и протянул ей пистолет.

— Волк этот твой нам пригодится, — произнёс он, и его голос был спокойным, почти будничным. — Он хороший маг, мы здесь ценим магов. А вот ты, Леона, должна доказать, что чего-нибудь стоишь.

Он кивнул в мою сторону.

Леона взяла пистолет. Её пальцы сомкнулись на рукояти, и они задрожали.

Она подняла пистолет. Посмотрела на меня.

Ян, лежавший в углу с кляпом во рту, дёрнулся. Его глаза расширились от ужаса, и он замычал сквозь тряпку, пытаясь выплюнуть кляп, пытаясь закричать, пытаясь сделать хоть что-то.

Леона посмотрела мне прямо в глаза. Её лицо осталось спокойным, но в этом спокойствии было что-то страшное.

— Прости, Мила, — произнесла она. Её голос был ровным, почти безжизненным. — Это... ради Яна. И... Александр прав. Я надеюсь, ты понимаешь.

Леона...

Выстрел.

Пуля вошла мне в грудь — я почувствовала, как она разрывает плоть, ломает ещё одно ребро и застревает где-то глубоко внутри.

Боль была ослепительной. Белой. Горячей.

Я рухнула на пол, и кровь хлынула из раны, заливая каменный пол, мои руки, моё лицо.

Я пытаюсь дышать, но воздух выходит с каким-то влажным, булькающим звуком — пуля пробила лёгкое. Или сердце. Или и то, и другое. Я не знаю. Я только знаю, что умираю.

Снова. В который раз.

Зденек усмехнулся и покачал головой.

— Вот так вот просто убить ребёнка, с которым пришла? — произнёс он с уважением. — Я смотрю, ты не совсем не изменилась, Леона. Добро пожаловать в команду.

Ян затих. Он больше не мычит, не пытается вырваться. Просто смотрит на Леону. В его взгляде кроется холодное осознание того, на какую жертву она пошла ради него.

— Убери её, — небрежно бросил Зденек, кивнув в мою сторону.

Хвостатый — тот самый лис без хвоста, который играл в карты у костра, подошёл ко мне. Схватил за ногу и поволок по полу. Моя голова стукнулась о каменный выступ, но я уже и не почувствовала этого — боль в груди перекрыла всё.

— Ну возьми ты её как нормальный зверочеловек на руки! — крикнул кто-то из бандитов. — Ты ж щас кровью весь пол заляпаешь!

— Завались! — огрызнулся Хвостатый. — Сам бери и тащи её!

Он продолжил волочь меня по коридору. Каменный пол был холодным и неровным, и каждый толчок отдавался в умирающем теле новой вспышкой агонии. Я слышала, как бандиты за моей спиной смеются, и этот смех был последней каплей унижения.

Они смеются. Я умираю, а они смеются.

Хвостатый остановился. Я почувствовала, как его пальцы коснулись моего хвоста — и замерли. А потом он сдёрнул браслет. Тот самый. Серебряный. Подарок Марии.

— Опа! — крикнул он, размахивая браслетом. — Неплохой улов!

— Что такое? — отозвался кто-то из бандитов с издёвкой. — Сам хочешь надеть? Ха-ха-ха, тебе нужен хвостик!

— ЗАВАЛИСЬ! — взвизгнул Хвостатый.

— Да не кипятись ты так! — продолжал издеваться бандит. — Ты можешь вставить себе протез хвоста в...

Он не договорил — остальные заржали так громко, что конец фразы потонул в хохоте. Хвостатый что-то огрызнулся, и спрятал браслет в карман.

Браслет. Он забрал браслет Марии.

Это намного хуже, чем пуля. Хуже, чем боль в груди. Хуже, чем всё.

Последняя ниточка, связывавшая меня с сестрой, — и теперь её нет. Я осталась совсем одна. Даже мёртвая.

Хвостатый выволок меня куда-то на задний двор. Холодный ноябрьский воздух с мелким противным дождём ударил в лицо.

Он подтащил меня к какой-то яме и сбросил вниз. Я упала на что-то мягкое.

Запах гнили. Это трупы. Яма заполнена ими — старыми, разложившимися, вонючими. И теперь я лежу среди них.

Я среди мертвецов. Я сама — мертвец. Добро пожаловать домой, Мила.

Боль в груди стала невыносимой. Перед глазами всё поплыло, и я почувствовала, как сознание ускользает.

Последнее, что я услышала, — это смех бандитов, доносившийся из открытой двери. И удаляющиеся шаги Хвостатого.

Мария... Якуб... Я иду к вам. Ненадолго. Я вернусь. Я обязательно вернусь.

Темнота.

Я открыла глаза в эфиросфере.

Холодный асфальт под щекой. Знакомый гул бесшумных машин. Белёсое небо над головой. Я лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в пустоту. Тело было целым — никаких дырок в груди, никаких сломанных рёбер. Эфиросфера всегда возвращала меня в идеальном состоянии.

Впрочем, есть один недостаток. Эфиросфера никогда не давала мне новую одежду. А стоило бы. Вдруг Диана увидит?

А выдохнула. Никакой Дианы вокруг нет. Видимо, она всё ещё отстирывается после прошлого раза.

Хах...

Леона выстрелила. В меня. В упор. Глядя в глаза.

Я села. Обхватила колени руками и уставилась в серую стену ближайшего здания.

Значит, вот как. Александр. Брат. Она выбрала его. Осознанно. Взяла пистолет и выстрелила.

Предала память Марии и Якуба ради куска дерьма, который их убил.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони — здесь, в эфиросфере, это не имело значения, но привычка осталась.

Надеюсь, её там хорошенько познакомят со всей бандой. Ей будет полезно подумать над своим поведением. Посмотрим, как ей понравится, когда её...

Я осеклась. Потому что представила себе эту картину — и меня замутило от отвращения к себе.

Тьфу. Нет. Не понравится. Она же не...

Пауза.

Или понравится?

Я зажмурилась. В голове всплыли обрывки воспоминаний. Леона, которая избивала Казика за малейшую провинность — и при этом улыбалась, когда Ян давал ей сдачи. Леона, которая затащила Яна в постель в первую же ночь после их свидания. Леона, которая...

Она же мазохистка. Ей нравится, когда её бьют. Может, и остальное ей тоже...

Я тряхнула головой.

Нет. Нет-нет-нет. Она не проститутка. Она любит Яна. Наверное. Хотя...

Мысли понеслись вскачь, и я уже не могла их остановить.

Чем она вообще занималась в Гильдии Воров? Зденек сказал — она вступила туда в борделе.

В БОРДЕЛЕ. И её стерилизовали чтобы не выпала из «сбора информации» на девять месяцев. Какого рода был этот «сбор информации»? И почему для этого потребовалась стерилизация?

Я встала и принялась расхаживать взад-вперёд по асфальту. Тени обтекают меня, не замечая, а я всё хожу и думаю.

Зденек говорил про бордель, с которым боролась Юлия. Леона знала про него. Знала — и вступила в Гильдию именно там. Значит, она уже была... частью этого? Или просто рядом?

Я остановилась.

У меня закрадываются сомнения, что причина стерилизации Леоны далеко не в связи с самой Гильдией.

Если допустить, что Юлия боролась с тем, чем занимались монахини в свободное от работы время...

То, чтобы местный детский сад не пополнялся ежедневно, у руководства монастыря был только один выход.

Они стерилизовали послушниц. Не Гильдия — монастырь. Чтобы не было детей. А Леона... Леона просто попалась под раздачу. Она была достаточно взрослой, достаточно симпатичной, и...

Я замолчала. Потому что всё вдруг встало на свои места.

И тут же обрушилось.

Ни за что не поверю, что моя мама, Ирина, была в том же самом монастыре. Таких совпадений просто не бывает. Нет?

Я опустилась обратно на асфальт и уставилась в белёсое небо.

Злость на Леону никуда не делась — она всё ещё клокочет где-то под рёбрами, горячая и колючая. Но теперь к ней примешалось что-то ещё. Что-то, очень похожее на стыд.

Она не выбирала Александра. Она выбрала Яна. И меня — потому что знала, что я воскресну. Она сделала единственное, что могла сделать в той ситуации.

Я вздохнула.

Но всё равно — могла бы и предупредить. Хоть как-то. Подмигнуть, что ли. А не просто «прости, Мила» — и бах.

Я посидела ещё немного, глядя на серые башни. Потом встала, отряхнулась и вскинула руки.

Ладно. Хватит. Леона там, наверное, уже строит планы, как перерезать глотки половине банды. Ян, наверное, с ума сходит. А я тут сижу и жалею себя. Пора возвращаться.

Я запустила огненные шары в небо. Один за другим, без злобы, без ярости.

Небо пошло трещинами, реальность задрожала.

Держитесь. Я скоро. И когда я вернусь, Леона, у нас будет серьёзный разговор. Очень серьёзный. Я тебе этот выстрел припомню.

Я воскресла в выгребной яме среди трупов.

Это было первое, что я осознала: запах. Густой, удушающий, сладковато-гнилостный запах разлагающейся плоти, смешанный с вонью испражнений, от которого меня вывернуло наизнанку — но вырвать не вышло, потому что во рту всё ещё торчит кляп.

Я закашлялась, давясь собственной желчью, и попыталась сесть.

Холод собачий. Ноябрьский воздух обжигает голую кожу — одежда осталась там, в комнате с бандитами, где меня, замёрзшую, с головы до ног ощупывали чьи-то грубые пальцы.

Мерзость. Какая же мерзость. Никогда больше не буду жаловаться на духоту в тату-салоне.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать воспоминания об обыске, и заставила себя открыть глаза.

Яма была неглубокой — метра три в глубину, может, чуть больше. Вокруг громоздятся трупы. Старые, раздутые, в рваной одежде, с остекленевшими глазами и оскаленными ртами. Я лежала прямо на чём-то мягком — и мне совершенно не хотелось знать, на чём именно.

И тут острая, режущая боль пронзила бедро.

Я дёрнулась и замычала сквозь кляп.

Пёс. Та самая старая дворняга, которую гладил мальчик-поварёнок у котла, вцепилась зубами в мою ногу и сосредоточенно, методично рвала плоть, урча от наслаждения.

Тц, только бешенства не хватало! Мне и одного берсерка более чем достаточно.

Я лягнула ногой, пытаясь сбросить пса, но он только сильнее сжал челюсти и зарычал, не разжимая зубов.

Боль была адской, но я не могла закричать — тряпка во рту глушила любое заклинание.

Тогда я дёрнулась всем телом, и пёс, потеряв равновесие, выпустил бедро и прыгнул вперёд.

Его зубы сомкнулись на моей шее.

Хруст. Влажный, отвратительный хруст пробиваемой трахеи.

Кровь хлынула горячей волной, заливая плечи, грудь, смешиваясь со слюной пса, и я почувствовала, как жизнь уходит из меня — медленно, толчками, с каждым ударом сердца.

Пёс трепал моё горло, пережёвывая плоть, и его рык отдавался вибрацией прямо в моём позвоночнике.

Я умираю. Снова. Да сколько можно-то?!

Я попыталась оттолкнуть пса — руки стали слабыми, ватными, и я едва могла пошевелить пальцами. Перед глазами потемнело. Кровь — моя кровь — потекла рекой, пропитывая землю подо мной, и в этой луже отражалось серое ноябрьское небо.

Я умираю. Во второй раз за эту ночь. От зубов старой псины.

Ну уж нет. Нет-нет-нет. Я не сдохну в выгребной яме, растерзанная псиной. Я не...

Я рванулась из последних сил — и мои пальцы полоснули пса по морде.

Он взвизгнул и на мгновение разжал челюсти. Кровь брызнула из рассечённого глаза, и он замотал головой, скуля от боли.

Когти. Точно. Мои когти.

Я совсем забыла о них. После того дурацкого эксперимента с биотрансмутацией, после того, как сы с Юлией их чуть укоротили, когти никуда не делись. Они были всё ещё при мне — прочные, как алмаз, острые, как бритва, способные царапать сталь.

Я не пользовалась ими с тех пор, как поцарапала Лию.

Зря.

Пёс прыгнул снова. Я встретила его когтями.

Мои пальцы вспороли ему брюхо — длинная, рваная рана, из которой хлынули внутренности.

Пёс пронзительно завизжал и вцепился мне в плечо, но я уже не чувствовую боли.

Я била снова и снова, раздирая его на куски, превращая голову собаки в кровавый фарш. Когти рвали плоть, как бумагу, и в какой-то момент я поняла, что пёс больше не рычит, не визжит — просто висит на моём плече мёртвым грузом.

Я отшвырнула его в сторону и рухнула на спину. Грудь тяжело вздымается но воздух выходил со свистом — горло разорвано, и с каждым вдохом кровь пузырится в ране.

Я лежу голая, замёрзшая, в луже собственной крови и внутренностей пса, и смотрю, как серое небо медленно темнеет.

Красивое небо...

Надо выбраться. Встать. Выползти.

Я перевернулась на живот и поползла.

Мои когти оставляли глубокие борозды в грязи.

Я ползла, перебирая руками, чувствуя, как с каждым движением силы уходят.

А потом наступила темнота.

Я открыла глаза в эфиросфере. Снова.

Холодный асфальт под спиной, серое небо над головой, гул бесшумных машин. Я села и первым делом опустила взгляд на свои руки. Потом на грудь. Потом на бёдра.

С технической точки зрения, я теперь не голая — моё тело раскрашено в красный и... Фу.

Кровь. Везде. Запёкшаяся, бурая, смешанная с содержимым выгребной ямы, слюной пса и бог знает чем ещё.

Я воняю так, что меня замутило даже здесь, в мире, где у теней нет обоняния. А у меня — есть. Очень даже есть.

Нужно найти душ. Срочно. Если я вернусь в этом виде, меня стошнит раньше, чем я успею сделать шаг.

Я заставила себя подняться и уже собиралась привычным движением запустить огненные шары в небо, но задумалась.

Есть ли в этом мире вода?

Хотя... Диана где-то там, в этом мире, и в позапрошлый раз она была не в восторге от моего визита.

Сомневаюсь, что она поделится ванной.

Ну и ладно. Обойдусь без душа в эфиросфере. Просто вернусь и отмоюсь там.

Я вскинула руки, и небо пошло трещинами.

Возвращение было... мерзким. Я открыла глаза в яме, и первое, что увидела, — труп пса. Он лежит в стороне, в луже собственной крови, и его всё тело больше напоминает раздавленную тыкву. Сразу видно — моя работа.

Но... Да. Мила Гольшанская, гроза тортиков и работорговцев, была повержена в неравном бою со старой дворняжкой. Это даже ещё более позорная смерть, чем падение с крепостной стены.

Нужно будет запомнить. Когда-нибудь введут премию за самую тупую смерть, и тогда я приду к ним, и заберу у них весь банк.

Ладно. Выбираемся.

Я встала. Вернее, попыталась встать — ноги подкосились, и я едва не рухнула обратно.

Холод мертвецкий. Он пробирает до костей, до самых внутренностей, аж дрожит каждая мышца.

Я совершенно голая. Одежда осталась в той комнате, где нас обыскивали, и, к несчастью, бандиты не позаботились об том, чтобы выкинуть в эту яму и мою одежду. Ужас.

Ладно. Сначала — выбраться. Потом — одежда. Потом — Леона и Ян.

Я подняла голову и осмотрела стены ямы. Глинистая земля, метра три в высоту, абсолютно гладкая — ни выступов, ни корней, ни верёвки.

Даже никакой лестницы, специально отмеченной жёлтой краской. Вообще ничего.

Бандиты явно не рассчитывали, что кто-то захочет выбраться из выгребной ямы после того, как в неё сбросили.

Серьёзно? Даже сортир не огородили нормально. А если бы кто-то случайно сюда упал, пока... Чтож, видимо, таких инцидентов ещё не случалось.

Мда.

И как выбраться?

Нет, серьёзно.

Я не хочу выкидывать себя вихревым потоком. Это будет просто катастрофа. Мой вестибулярный аппарат такой хрупкий... Я буду ещё час потом блевать, как тогда, дома ещё.

Ладно, какие ещё там у меня есть полезные заклинания?

Я посмотрела на свои когти. Потом на стену. Потом снова на когти.

Хммм.

Я об этом ещё потом пожалею, но это будет потом, так что...

— Цзицюнь шоуцзи. Цзяоцзяо цзэнчжи. Мубяо цзяочжи цзегоу. Фансян вайбу яньшэнь.

Собрать кластер. Кератиновый прирост. Цель: роговые структуры. Направление: наружу.

Да-да, то самое заклинание для роста ногтей. А что? У меня отличная память.

Эфириалы внутри отозвались мгновенно, и когти удлинились ещё на пару сантиметров.

Но, разумеется, этого недостаточно. Девочки, записываемся на ноготочки!

— Цзицюнь шоуцзи. Цзяоцзяо цзэнчжи. Мубяо цзяочжи цзегоу. Фансян вайбу яньшэнь. Цзицюнь шоуцзи. Цзяоцзяо цзэнчжи. Мубяо цзяочжи цзегоу. Фансян вайбу яньшэнь. Цзицюнь шоуцзи...

И ещё пару раз.

Вот теперь нормально.

Теперь я напоминаю какую-то росомаху. Или очень злую кошку.

Очень полезное приобретение. Жаль только, что потом снова обламывать придётся. Не жить же мне с пятью ножами на каждой руке?

Я вонзила когти в глинистую стену и потянула. Они вошли легко, как в масло, и я, скрипя зубами от напряжения, подтянулась.

Ещё раз.

Ещё.

Мышцы ноют, холод сводит пальцы, но я карабкаюсь — медленно, упорно, оставляя в стене глубокие борозды.

Через пару минут я перевалилась через край и рухнула на мёрзлую землю, тяжело дыша.

Выбралась. Я выбралась!

Теперь — душ. От меня несёт.

Серьёзно, так несёт, что любой чистокровный унюхает за полсотни метров.

Да что там чистокровный — даже грязнокровный бандит с вечно заложенным носом и то бы почувствовал. Меня саму выворачивает от собственного запаха, и я, шатаясь, побрела прочь от ямы, оглядываясь в поисках воды. Душа. Любого. Хоть ведра, хоть лужи.

Душ. Душ. Душ... А, душ!

Я увидела его — стильную деревянную бочку, подвешенную над хлипкой кабинкой, сбитой из досок. Никаких труб, никакого насоса — всё это излишества для слабаков, а у нас бандиты, между прочим, брутальные.

Просто бочка, из которой торчит короткая труба с краником. Вода в бочку набирается вручную, и, судя по тому, что она была полна, кто-то очень удачно недавно потрудился.

Очень удобно, что тут только одна выгребная яма — значит, всё сливается туда же. Экологично.

Городские неженки, возможно, осудят, но брутальным загородным бандитам абсолютно плевать на их вой.

Только вот есть одна ма-а-а-аленькая проблемка.

Городская неженка здесь я.

И мне категорически не нравится, что бандиты совершенно не заботятся об удобствах кошек-беглянок. Хотя о чём это я? Это же скотобойня.

Из кабинки донёсся плеск воды и чьё-то фальшивое насвистывание. Занято. Кто-то моется после смены. Разумеется, было бы полнейшей бестактностью прервать этого трудягу, и именно поэтому я подошла ближе и отдёрнула занавеску.

Бандит — молодой кот, кажется, из тех, что сидели у костра, замер с мочалкой в руке. Мыло выскользнуло из его пальцев и шлёпнулось на пол.

— Знаешь, что бывает с теми, кто роняет мыло? — произнесла я.

— Э-э-э? — выдавил он, и его взгляд метнулся вниз.

Тц, извращенец! Ты куда смотришь?!

Я немедленно полоснула ему когтями поперёк кадыка. Кровь хлынула на стену, на пол, на меня, и бандит захрипел, хватаясь за горло, но было уже поздно.

Его глаза расширились от ужаса, и он рухнул на колени, а потом лицом в пол. Я пнула его труп, скинув его в ту выгребную яму, из которой только что выбралась.

— Передавай привет собаке! — бросила я ему вслед.

Поверить не могу, что кому-то было интересно разглядывать голого ребёнка. Хпмф. Он что, никогда не видел кошку всю в крови с головы до ног, с пальцами-лезвиями?

Ну, вообще-то, с ронятелями мыла обычно случается несколько другая неприятность, но у меня нет лишнего времени на близкие знакомства. Мне ещё домашку от Войцеха решить нужно.

Я встала под душ и открыла кран.

Вода оказалась ледяной.

Нет, не так — ЛЕДЯНОЙ. Настолько, что у меня перехватило дыхание и я чуть не заорала в голос.

Ноябрь. Бочка стоит на улице. Вода в ней остыла до температуры, от которой даже снег бы замёрз.

Лучше ходить грязной. Серьёзно. Лучше ходить грязной, чем ЭТО.

Но я скрипела зубами и тёрла себя мочалкой, которую уронил покойный бандит. Кровь смывалась плохо. Грязь — ещё хуже. Но постепенно я отмылась — насколько это вообще было возможно в ледяной воде. Кожа покраснела и покрылась мурашками, но хотя бы вонять перестала.

Я посмотрела на свои когти. Отличное приобретение — перерезала горло одним движением. Но есть и минус: слишком много крови. Слишком грязно. Слишком заметно. Если я продолжу убивать когтями, то через полчаса вся скотобойня будет знать, что здесь бродит монстр.

Вообще, идея хорошая, может, они тогда со страху все и разбегутся в панике.

Но лучше по старинке, парализующее заклинание и нож. Сначала парализовать, потом перерезать горло или ударить в сердце. Чище. Тише. Профессиональнее.

Осталось только где-нибудь раздобыть нормальный нож.

Я вздохнула и потянулась за одеждой бандита, которую он аккуратно сложил на скамейке перед тем, как залезть в душ. Рубашка. Штаны. Даже носки. И — о чудо — тёплый свитер, явно украденный у кого-то из предыдущих жертв.

Ну, теперь ты согреешь меня. Спасибо, покойник.

Я начала одеваться — и тут же порвала рубашку. Когти проткнули ткань насквозь, оставив пять аккуратных дырок.

Я выругалась сквозь зубы и попыталась надеть штаны — с тем же результатом. Треск. Ещё пять дырок.

Свитер пострадал меньше — он был шерстяным и толстым, но и на нём остались зацепки.

Тц. С этими когтями я бытовой инвалид. Ни одеться, ни поесть, ни в носу поковыряться. Нужно будет потом ещё и обламывать их...

Кое-как, с грехом пополам, я натянула одежду. Рубашка висит мешком, штаны пришлось подвернуть, а свитер мне до колен, но это было лучше, чем ничего.

Так. Что дальше? Леона и Ян всё ещё в подвале. Или их уже перевели куда-то ещё. Нужно найти их. Но сначала...

Я скользнула внутрь здания, и меня тут же окатило теплом. На десять градусов теплее, чем на улице. Может, даже на пятнадцать. После ледяного душа и ноябрьского ветра это ощущается как блаженство.

Блаженство... Так, стоп. Собралась. Ты не в спа-салон пришла.

А хотелось бы...

Я прижалась спиной к стене и осмотрелась. Главный цех встретил меня всё тем же уханьем парового компрессора и гулом голосов. Бандиты всё так же сидят у костра, играют в карты, чистят оружие. Никто не заметил, что одна маленькая грязнокровка воскресла из мёртвых и пробралась обратно.

Итак, какой план?

Я пересчитала тех, кто мог меня спалить. Волк-нюхач. Кот-слухач. Эти двое — моя главная головная боль. Если я не уберу их первыми, они почуют меня раньше, чем я успею сделать хоть что-то полезное.

Остальные бандиты — просто масса. Опасная, вооружённая, но предсказуемая.

Сначала — кот. Потом — волк. А потом... потом посмотрим.

Я двинулась вдоль стены, перебегая от ящика к ящику.

Кот-слухач сидит на том же месте, что и раньше, — у костра, но чуть поодаль от остальных, на перевёрнутом ящике. Его глаза закрыты, а уши медленно, ритмично подрагивают, сканируя пространство. Он слушает. Всегда слушал. Даже сейчас, когда, казалось бы, можно расслабиться.

Можно было бы его убить... Но кровь. Будет целый фонтан крови. Слишком заметно. Да и когтями по горлу — это шум. Нет. Парализующее.

Я спряталась за грудой каких-то ржавых бочек и зашептала. Транслит сорвался с губ почти беззвучно, но кот дёрнул ухом — уловил.

Поздно. Заклинание уже достигло цели.

Он замер. Его уши перестали двигаться, плечи обмякли, и он медленно сполз по ящику, уронив голову на грудь. Со стороны — просто уснул. Никто не обратил внимания.

Один из бандитов бросил на него короткий взгляд, хмыкнул и вернулся к картам.

Отлично. Теперь главное — чтобы его никто не проверил.

Я выдохнула и двинулась дальше.

Волк. Где волк? Я помнила, что он ходил где-то здесь, принюхивался.

И точно — вот он. Прохаживается между костром и бараками, заложив руки за спину. Доспехи на нём гремят при каждом шаге, и это... неудобно. Очень неудобно.

Парализовать его заклинанием? На виду у всех? Он же рухнет с таким грохотом, что сбежится полскотобойни.

Нет. Надо обойти. Тихо. Аккуратно.

Я пригнулась и скользнула за ближайший ящик. Волк прошёл мимо, не заметив, и я перебежала к следующему укрытию.

Ещё один ящик. Ещё.

Я двигалась медленно, стараясь не шуметь, и в какой-то момент почувствовала запах.

Похлёбка. Та самая. Из котла повара-кролика.

Мой желудок скрутило спазмом. Я замерла на месте, вцепившись когтями в деревянный ящик, и заставила себя не дышать.

Нет. Нет-нет-нет. Не сейчас. Я не могу. Я не должна. Но она пахнет...

Котёл стоит на том же месте, над костром, и от него поднимается пар — густой, ароматный, пропитанный специями и мясом.

Я не знаю, из чего эта похлёбка. Из какого мяса. Из чьих костей.

И мне плевать.

Я хочу её, прямо сейчас, немедленно!

Желудок снова скрутило, и я чуть не застонала вслух.

Я кушать хочу...

Я зажмурилась и заставила себя отвернуться. Рядом с котлом ходит поварёнок — тот самый мальчик-кролик с длинными ушами, который гладил собаку. Сейчас он держит в руках миску с похлёбкой и звал:

— Шарик! Шарик, иди сюда! Кушать!

Я опустила глаза. На моих когтях всё ещё осталась засохшая кровь.

Поварёнок ещё раз позвал Шарика, потом вздохнул, поставил миску на землю и вернулся к котлу. Пёс не пришёл. И не придёт. Никогда.

Чувствую себя говном из выгребной ямы. В прямом смысле.

И почему я вообще оправдываюсь из-за какой-то собаки?! Я зверолюдей убивала!

Крольчонок-поворёнок выглядит таким грустным и одиноким. Он аж уши опустил.

Тц. Ладно. Проехали. Это была самооборона. Он меня чуть не загрыз. Я не виновата.

Я тряхнула головой и двинулась дальше. Волк-нюхач ушёл в сторону бараков, и я воспользовалась моментом, чтобы проскользнуть мимо.

Коридор. Поворот.

Ещё один коридор.

Я двигаюсь почти на ощупь, стараясь держаться подальше от освещённых мест.

Так. Где они? Где держат Леону и Яна?

Я заглянула в дверь — ту самую, за которой нас раздевали и обыскивали. Меня передёрнуло от отвращения.

Пальцы сами собой сжались в кулак, и когти проткнули рукав свитера. Ещё одна дырка.

Тц.

Только не думать об этом. Не сейчас. Я пришла не за воспоминаниями.

В комнате только бандиты, всё те же, с картами. Ни Леоны, ни Яна, ни нашей одежды. Даже моих нормальных ботинок не осталось. Последнее ранило сильнее всего.

Тц. Задача... сильно осложняется.

Я отошла от двери и двинулась обратно в главный зал. Там теплее, и бандиты, разморённые бездельем, треплются громче обычного. Я спряталась за теми же ящиками, что и в первый раз, и прислушалась.

— ...да он ж с ума сошёл, — бубнит один из картёжников, не глядя бросая карту на стол. — Эта девка нас всех перережет тут, а он её просто отпустил.

— Он за неё сам тебя зарежет, если ты её хоть пальцем тронешь, — лениво отозвался второй.

— А мы не пальцами, ха, — хмыкнул третий, и карты на мгновение замерли в воздухе.

— Тебе босс потом этот не-палец оторвёт, — отрезал первый. — И пришьёт на место языка. Чтоб меньше болтал.

— А чё нам-то? — возмутился третий, но уже тише. — Себе пусть оторвёт.

— Вот ты подойди к нему и так и скажи. Что, слабо?

— Сам подойди к нему и скажи.

— Вот и молчи, раз молчишь.

Повисла пауза, наполненная только шуршанием карт и треском костра. Потом первый снова заговорил, уже без насмешки, скорее с усталостью:

— Ну он реально с ума сошёл. Они на нас напали — а он с ними носится, как курица с яйцом.

— Это да... — вздохнул второй.

Он осёкся и бросил взгляд в сторону подвала, откуда я только что вышла.

Круто! Мне, значит, грязевые ванны в выгребной яме, а Леоне и Яну — приём как в дорогом отеле. А что, звучит заманчиво, поставлю пять звёзд этому курорту.

Я отлепилась от ящиков и двинулась дальше, стараясь держаться в тени. Разговор бандитов дал мне больше, чем я ожидала.

Зденек печётся о Леоне. Значит, она у него. Единственное место, где её не тронут, — это личные покои босса. И Ян, скорее всего, там же. Маг, которого «ценят».

Старый путь. Коридор. Поворот. Дверь.

Я прокралась тем же маршрутом, что и в первый раз, когда нас ещё не раскрыли. Здесь тише. Компрессор ухает где-то вдалеке, и его ритмичный шум перекрывал мои шаги.

Я дошла до знакомого коридора и выглянула из-за угла.

Бельчонок всё ещё стоит у двери кабинета. Маленький, изящный, в лёгком доспехе. Кортик в его пальцах лениво крутится, поблёскивая в тусклом свете масляной лампы. Он не выглядит напряжённым. Скорее скучающим. Как будто ничего не произошло.

Как его снять? Парализовать — рухнет с грохотом, на звук сбежится охрана. Значит, нужно парализовать и немедленно подхватить его.

Но есть одна загвоздка. Свисток у него во второй руке.

Пройдёт доля секунды, прежде чем он дунет в свисток и тут соберётся вся сотня бандитов.

Эх, буду надеяться, у него нет никакой бармицы для защиты от парализующих заклинаний...

Я сделала шаг вперёд.

Ну же! Это проще, чем кажется!

Я уже открыла рот, когда из темноты прилетел удар. Я даже ничего не поняла — просто вспышка боли в затылке, и мир погас.

Очнулась я оттого, что меня волокли по полу, держа за шиворот. Голова гудела, перед глазами всё двоилось, а во рту стоял металлический привкус крови.Знакомое ощущение. Я попыталась дёрнуться, но тело не послушалось — руки и ноги как ватные.

Снова. Меня снова схватили.

Никогда больше не буду пытаться играть в скрытность. Даёшь весёлое прохождение!

Меня выволокли к костру, в главный зал, и швырнули на пол. Гул голосов стих. Я подняла голову и увидела, как бандиты, ещё секунду назад резавшиеся в карты, замерли с открытыми ртами.

— Это ж та самая, — произнёс один из них, и в его голосе прозвучало искреннее, неподдельное изумление. — Ей же пулю в грудь пустили. Я сам видел.

— И в яму её скинули, — добавил второй, опуская карты. — Хвостатый тащил за ногу. Она ж мёртвая была.

Повисла тишина. Потом кто-то присвистнул.

— Эй, народ, смотрите, а что у неё с руками?

Я опустила взгляд. Когти. Длинные, чёрные, слегка изогнутые — они торчат из пальцев, и в свете костра они блестят, как полированный обсидиан. Один из бандитов шагнул ближе, прищурился и отпрянул.

— Да она как животное какое-то.

Спасибо за комплимент. Очень лестно. Особенно от зверочеловека, который живёт на скотобойне.

— Босса зовите, — бросил кто-то, и через минуту в зал вошёл Зденек.

Он был без шлема — видимо, не успел надеть. Его лицо, пересечённое шрамом, было спокойным, но глаза... Глаза посмотрели на меня с холодным, оценивающим интересом.

Он скрестил руки на груди и остановился в паре шагов, разглядывая меня так, как разглядывают редкий экспонат.

— Значит, не померла, — произнёс он. И от этого тона у меня по спине пробежал холодок.

Теперь ему интересно. Очень интересно. И это хуже, чем пуля. Хуже, чем яма. Хуже, чем всё.

— Я же говорил, что татуировки у них одинаковые, — пробормотал кто-то из бандитов. — У волка и у неё. На спине.

Зденек прищурился. Потом медленно, очень медленно улыбнулся — и от этой улыбки мне захотелось стать невидимой. По-настоящему невидимой. Не так, как раньше, когда я пыталась активировать татуировку, а так, чтобы просто исчезнуть, раствориться в воздухе, перестать существовать.

— Вот как, — произнёс он задумчиво.

Вот и всё. Кончились хихоньки-хахоньки. Выбраться теперь в сто раз сложнее, чем просто сбежать из плена.

Я сжала кулаки, и когти проткнули ладони. Боль отрезвила — чуть-чуть, самую малость, но этого хватило, чтобы не разреветься прямо здесь.

Ладно. Хорошо. Пусть так. Я выберусь. Я всегда выбираюсь. Просто теперь это займёт чуть больше времени.

Зденек повернулся к бандитам.

— Отведите её в одиночную камеру. И принесите нормальную одежду. Она мне нужна живой и относительно здоровой.

Меня подняли с пола. На этот раз под руки, даже вежливо.

Мда. Вселенная, если ты меня ненавидишь, делай это хотя бы чуть менее открыто. Я не прошу прекратить срывать все мои планы, но хотя бы парочку для приличия оставь?