— Это Нина, — сказала я, кивая в сторону белого платья. — Ну, та горничная из дома Ви. Она нам может помочь с невидимостью.

Леона прищурилась, оценивая фигуру в золотой вышивке. Ян перевёл взгляд с меня на Нину и обратно, и на его лице отразилось лёгкое недоумение.

— Горничная? — переспросил он. — В таком платье?

— Вот именно, — отрезала я и двинулась к её столику.

Нина сидит в углу. Вблизи её платье выглядит ещё дороже — золотая нить мерцает в свете масляных ламп, и браслет на хвосте явно не из дешёвых. Перед ней стоит тарелка с недоеденным десертом, который она лениво ковыряет ложечкой. Выглядит она так, будто весь этот ресторан принадлежит ей, а официанты — лишь временное недоразумение.

Я подошла. Остановилась у края стола. Мой плащ всё ещё капает на пол, и я чувствовую себя немного... ну, не в своей тарелке.

— Можно сесть? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Нина подняла глаза. Её фирменный прищур и полуулыбка на месте.

— Ты спрашиваешь так, будто бы не села, если бы я отказала, — произнесла она.

Твоя правда. Я бы всё равно села.

Я опустилась на стул напротив. Леона и Ян встали чуть поодаль — Леона скрестила руки на груди и молча кивнула Нине, Ян вежливо поздоровался. Нина перевела взгляд на них, потом снова на меня, и её полуулыбка стала чуть шире.

— Зачем ты в ресторане? — спросила я без предисловий.

— Ужинаю, — ответила она и отправила в рот кусочек десерта.

— Почему именно здесь?

— Потому что это возле дома. — Она кивнула в сторону окна.

Я проследила за её взглядом. Сквозь мокрое стекло, за пеленой дождя, виднеется тёмный фасад дома Ви. Академическая, семнадцать. До него метров сто, не больше.

Ладно. Действительно, самый ближайший ресторан. Придраться не к чему.

Кроме одного.

— Откуда у тебя деньги? — спросила я, понижая голос. — Здесь же цены как за неделю проживания в приличной гостинице.

Нина не ответила словами. Вместо этого она достала из сумочки золотую монетку. Нет, не монетку. Пластинку. Тонкую, блестящую, с выгравированным гербом в виде волчьей головы.

Она положила её на стол и подтолкнула ко мне.

— Ви платит, — произнесла она.

Я посмотрела на пластинку. Волчья голова посмотрела на меня с немым укором.

— Э-э-э... А что это такое?

— Фамильный герб семейства Раевских. Золотая печать — символ принадлежности к роду.

Я перевела взгляд с пластинки на Нину. Потом снова на пластинку. Волчья голова. Раевские. Это же фамилия Ви.

Но ты же не волчица. У тебя уши длиннее, чем у любой волчицы, и хвост пушистее.

— Откуда у горничной печать магната? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Это не моя, — Нина пожала плечами с таким видом, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Это Ви. Ей печать дал отец. Отцу все счета и приходят.

— И что, отец Ви не интересуется, кто именно тратит его деньги?

— Он не знает, кто конкретно пользуется. Формально это печать Ви. Но у магната своих проблем хватает, вместо того чтобы следить за дочерью. — Она убрала пластинку обратно в сумочку и защёлкнула замочек.

Очень интересно. Значит, Ви — наследница огромного состояния, но при этом у неё самой денег нет. Карточка у горничной. А сама Ви...

— А что тогда ест Ви, если её карточка у тебя?

Нина допила чай, поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня с тем самым выражением, с каким смотрят на ребёнка, спросившего, почему небо голубое.

— Ты сейчас серьёзно? — произнесла она. — Ну, думаю, Ви просто ворует еду где-нибудь для своего свидания. У неё ж невидимость.

Она сказала это абсолютно буднично, как о погоде, как будто речь идёт не о том, что наследница огромного состояния вынуждена красть ужин, потому что её собственная горничная распоряжается деньгами.

Тц. И вправду. Зря я подумала даже на секунду об этой семейке как о нормальных. Это просто сборище извращенцев, и извращенцев во всём.

Я глубоко вздохнула и решила, что пытаться понять логику обитателей дома на Академической — это путь к безумию.

— Почему ты одна? — спросила я, просто чтобы сменить тему.

— Мне нужно собирать королевскую свиту, чтобы поужинать? — Нина слегка наклонила голову, и её прищур стал чуть более выраженным.

— В смысле, где Ви и Макс? Они ж вдвоём куда-то вырядились.

— Ушли по делам. Вернутся завтра.

Перевожу с аристократического на нормальный: «не твоё собачье дело, нищенка, куда пошли аристократы».

Я хотела было возразить, но осадила себя. В конце концов, какая мне разница, куда они пошли? Может, у них там очередное свидание с кражей ужина. Может, они решили ограбить банк.

От них можно ожидать чего угодно, даже то, чего нельзя ожидать.

— Нина, — решилась я, стараясь говорить быстро, пока она не передумала, — Яну нужна татуировка невидимости. Срочно. Ви далеко, а татуировщик, наверное, ещё работает. Ты знаешь адрес?

Нина подняла глаза. Её прищур стал чуть более выраженным, а ложка замерла на полпути ко рту. Она перевела взгляд на Яна — оценивающе, с головы до ног, — потом на Леону, потом снова на меня.

— Хорошо, — произнесла она. — Пошли. Сейчас, только десерт доем.

И она принялась доедать свой мусс с ягодами с абсолютно невозмутимым видом. Ложка за ложкой. Медленно. Методично. Как будто мы не ждали её, как будто речь не шла о татуировке, которая может спасти чью-то жизнь.

Она серьёзно? Она сейчас доедает десерт, пока мы тут стоим и ждём?

Леона за моей спиной тихо, но очень выразительно фыркнула. Ян переминался с ноги на ногу и явно не знал, куда деть руки. А Нина всё ела.

Наконец она отложила ложку, вытерла губы салфеткой, аккуратно сложила её рядом с тарелкой и встала. Поправила складки своего белого платья, подхватила сумочку и направилась к выходу.

Это как-то слишком резко и торопливо для неё. Чего она не заказала себе ещё пару десертов, чтобы потянуть время?

Мы переглянулись и двинулись следом.

На улице всё ещё моросит дождь. Нина, даже не поморщившись, вышла под холодные капли и подняла руку. Первый же паромобиль остановился у обочины, выпустив облако пара.

Она назвала водителю адрес и забралась внутрь. Мы втиснулись следом: я, Леона и Ян.

В салоне тесно, пахнет мокрой шерстью и дешёвым табаком, а дождь барабанит по крыше. Нина сидит, выпрямив спину, и смотрит в окно. Молча. Как всегда.

Я покосилась на неё. В голове крутится вопрос, который мучает меня последние минут двадцать. И в конце концов я не выдержала.

— Нина... А почему Ви дала тебе эту печать? Ну, карточку? Вы настолько близки?

Нина повернулась ко мне. Её прищур стал чуть мягче, а полуулыбка — чуть заметнее.

— Она моя подруга, — ответила она просто.

— Но она говорила, что ты горничная... — я запнулась, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучали бы оскорбительно. — Я думала, она тебя наняла. Как прислугу.

— Мы учимся в Академии в одной группе, — сказала Нина и снова отвернулась к окну.

Я уставилась на неё. В голове что-то щёлкнуло и заклинило.

— В Академии? — переспросила я. — Ты учишься в Академии Магии? На одном курсе с Ви? И она предложила тебе работу горничной?

— Не, ну, то есть Академии, — Нина чуть заметно поморщилась, поправляя саму себя. — В первый день, когда я приехала в город из своей деревни, учителя советовали мне подружиться с кем-нибудь. Я подошла к Виолетте и спросила у неё: «А ты беременна?»

Я поперхнулась воздухом. Вдохнула — и закашлялась, прижимая ладонь ко рту.

— Ч-что?! — выдавила я, всё ещё кашляя. — Кто так знакомство начинает?!

Нина посмотрела на меня с лёгким недоумением, как будто это я сказала что-то странное.

— У нас в деревне так и начинают, — объяснила она. — Вдруг ей нужна помощь? Но тут почему-то на это реагируют странно.

— В смысле — странно?! — Мой голос сорвался на фальцет. — А как нужно относиться к такому вопросу?!

— Ответить «да» или «нет», — Нина пожала плечами с таким видом, будто это было очевидно.

— Что с тобой, Нина, не так?!

Ты вообще понимаешь, что нормальные зверолюди не спрашивают такое при первой встрече?!

Я открыла рот, чтобы высказать всё это вслух, но Нина тем временем опустила глаза и принялась осматривать своё платье. Проверила рукава — не запачканы ли. Одернула подол — не прилипла ли грязь. Поправила вышивку на груди — не сбилась ли.

— М? — произнесла она, заметив мой взгляд. — Всё нормально вроде?.. Со мной всё в порядке вроде...

Ну... Честно? Я даже не сомневалась, что эта девушка — обитая извращенка. Она при нашей первой встрече и вовсе ходила в чём мать родила.

Я глубоко вздохнула и заставила себя успокоиться.

— Ладно, проехали... — пробормотала я. — В принципе, наверное, для извращенки вроде Ви этот вопрос приемлем. И после этого она предложила тебе работу?

— Нет, — Нина покачала головой. — Она почему-то закатила истерику и попыталась ударить меня учебником.

— Почему-то... — эхом повторила я, чувствуя, как уголок моего рта дёргается.

— Нас двоих тогда наказали уборкой в аудитории, — продолжала Нина, не замечая моего состояния. — Ну, и я ей там много чего интересного рассказала.

Я напряглась. Где-то в глубине души я уже знала, что сейчас услышу что-то, о чём потом пожалею.

— Много чего?.. — переспросила я осторожно.

— Про инициацию у нас в деревне, про инцест, про смазку, про... — Нина принялась загибать пальцы, перечисляя.

— ВСЁ, ВСЁ, ХВАТИТ! — взвизгнула я, зажимая уши ладонями.

Нина замолчала на полуслове.

— М? Что-то не так?

ААААААААААААААААА ДА НЕ МОГУ Я! Не может быть! Не может быть! Не верю я, что где-то существует племя извращенцев, которые устраивают инцест и при первой же встрече спрашивают про беременность! Не может же?.. Нет?..

Я отдышалась, опустила руки и посмотрела на Нину. Она всё так же спокойно сидит, выпрямив спину, и ждёт ответа. Как будто ничего особенного не сказала. Как будто это был обычный разговор о погоде.

— Я поняла, — выдавила я. — Можешь не рассказывать дальше.

— Ладно? — Нина чуть наклонила голову. — Ну, короче, после этого мы и подружились с Ви.

Да я и не сомневаюсь, что только такое начало дружбы может быть у двух извращенок.

С заднего сиденья донёсся странный звук. Я обернулась.

Леона сидит, прижав ладонь ко рту, и её плечи мелко вздрагивают. Она фыркнула, потом ещё раз и отвернулась к окну, явно пытаясь скрыть смех. Рядом с ней Ян тактично смотрит в противоположное окно, делая вид, что его здесь вообще нет и он ничего не слышал.

Ну хоть кому-то весело.

Паромобиль катил по мокрым улицам. За окнами проплывали тёмные фасады домов, редкие фонари, лужи на брусчатке.

Наконец, паромобиль остановился у того же обшарпанного здания, что и в прошлый раз. Я сразу узнала этот район — промзона, грязь, лужи, подозрительные личности, которые шарахаются по переулкам даже в такое время. Наверное, именно поэтому тату-салон и держится тут — никто из приличных зверолюдей сюда не сунется.

Мы вышли из такси. Выглядело это, надо признать, довольно забавно. Представьте себе: промзона, вечер, кругом какие-то мутные типы в рваных куртках, пара бродяг у костра в бочке, и на их фоне — Нина в белом вечернем платье с золотой вышивкой, Леона и Ян, одетые как приличные аристократы, и я — в плаще, который когда-то был дорогим, но после сегодняшнего дня выглядит так, будто его использовали как половую тряпку.

Интересно, кто-нибудь из этих бродяг сейчас думает, что мы тут спектакль ставить будем? «Трагедия о бедной горничной и её сумасшедших хозяевах». В трёх актах. С антрактом.

Нина, не обращая внимания на косые взгляды, толкнула дверь подвала и первой спустилась вниз. Мы — следом.

Внутри всё было точно так же, как в прошлый раз. Тот же подвал, та же НЕРЕАЛЬНАЯ ДУХОТА — воздух спёртый, горячий, пропитанный запахом чернил, спирта и старого табака. Тот же непроницаемый табачный дым, который висит под потолком, как грозовая туча, и не желает выветриваться, даже если открыть все окна — которых, кстати, тут нет, подвал же всё-таки.

И тот же массивный чистокровный бык в кожаном жилете на голое тело. Бык сидит за своим столом и, кажется, даже не пошевелился с тех пор, как я видела его в последний раз. Он поднял голову, увидел Нину — и кивнул. Узнал. Потом перевёл взгляд на меня, и его бровь поползла вверх.

— Опять, — произнёс он низким, рокочущим голосом. — В прошлый раз ты была парализована и в слезах. Сейчас — в сознании и с подкреплением. Прогресс.

— Мне и в прошлый раз не нравилось, — буркнула я.

— Мне тоже, — он выпустил облако дыма из ноздрей. — Но ты хотя бы не орёшь. Уже легче.

Нина шагнула вперёд и коротко, без предисловий объяснила:

— Ему нужно то же, что и Ви. Такие же символы. Сможешь?

Бык перевёл взгляд на Яна. Окинул его оценивающим взглядом с головы до ног, и хмыкнул.

— Волк. Чистокровный? — спросил он.

— Нет, — ответил Ян, и в его голосе прозвучала та самая, новая для него твёрдость. — Грязнокровный.

— Это не имеет значения. — Бык пожал плечами. — Ложись.

Он кивнул на кушетку. Ян покосился на неё и лёг лицом вниз. Леона встала рядом, скрестив руки на груди.

Она не отходила ни на шаг. Её взгляд был прикован к рукам быка, и я видела — если бык сделает хоть одно лишнее движение — она это заметит.

Она беспокоится. Надо же. Леона, которая готова была убить Яна ещё вчера, сейчас стоит над ним, как цербер. Может, не всё потеряно для этих двоих?

Я устроилась в углу на каком-то продавленном стуле. Нина встала у стены, не вмешиваясь. Её лицо было спокойным, почти скучающим.

Бык работал быстро и молча. Его огромные пальцы двигались с неожиданной лёгкостью — игла порхала над кожей Яна, оставляя за собой чёрные символы.

Интересно, а ему тоже больно? Он не жалуется. Хотя Ян вообще редко жалуется. Кстати, а ведь в монастыре говорили, что Ян — плакса. Он так поменялся из-за Леоны, или это просто была ложь?

Прошло полчаса. Может, чуть больше. Бык отложил инструменты, вытер спину Яна какой-то тканью и кивнул.

— Готово. Пусть полежит пару минут, подсохнет.

Ян осторожно сел, морщась от боли в спине. Леона тут же подалась вперёд, но ничего не сказала.

Нина отлепилась от стены и подошла ближе.

— Теперь смотри, — произнесла она, обращаясь к Яну. — Представь, что ты пьёшь воду рукой. Как? Вот, я тебе дала эфириалов. Запомнил это чувство? Теперь сам.

Ян закрыл глаза. Его лицо стало сосредоточенным. На несколько секунд в подвале повисла абсолютная тишина.

А потом он исчез.

Просто — раз! — и его нет. Кушетка пуста. Только смятая простыня, на которой он только что сидел.

Леона вздрогнула. Её рука непроизвольно дёрнулась вперёд, в пустоту, и замерла на полпути. Она смотрела на то место, где только что был Ян, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на страх. Или на восхищение. Или на всё сразу.

Через несколько секунд Ян появился снова. Сидит на кушетке, тяжело дышит, и на его лице — широченная, почти детская улыбка.

— Получилось, — выдохнул он. — Я... я был невидим. Правда?

— Правда, — ответила Нина с той же полуулыбкой. — Я же говорила. Всё просто.

Просто. Она говорит «просто».

Я сидела в углу и смотрела на это. На Яна, который смеётся от радости. На Леону, которая всё ещё стоит с протянутой рукой и пытается сделать вид, что ничего не произошло. На Нину, которая уже поправляет своё платье, собираясь уходить...

Я столько мучилась. Меня парализовали, похитили, набили татуировку без спроса. Меня поливали дерьмом и засыпали горчицей. Моя татуировка не работает без берсерка — а этот волк, которому магия и не нужна была, справляется с первой попытки.

К горлу подступит ком. Отвернулась, чтобы никто не заметил моего лица. Уставилась в стену, на облупленную краску и старый плакат с парусником.

Я — бракованная. Ви была права. Я — бракованная, и ничего с этим не поделаешь. Все эти мучения — впустую. Я не стала сильнее. Я просто... я просто грязь под ногами. Хуже, чем грязь. Грязь хотя бы не пытается прыгнуть выше головы.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила — чуть-чуть, самую малость, но этого хватило, чтобы не разреветься прямо здесь.

Нина тем временем попрощалась с быком и направилась к выходу. Уже у двери она обернулась и посмотрела на Яна.

— Но только помни, — произнесла она, и в её голосе прозвенела та самая, непререкаемая уверенность. — Поначалу потребуется предельная концентрация. Одно неверное движение — и заклинание прервётся. И ещё, не пытайся слишком распространить его — активация на пять зверочеловек поджарит твой мозг. На этом всё. Мне пора. Удачи.

И она ушла. Просто развернулась и поднялась по ступенькам, оставив нас в подвале втроём. Её белое платье мелькнуло в дверном проёме и исчезло.

Бык проводил её взглядом, хмыкнул и снова взялся за свою сигарету.

Ян всё ещё сидит на кушетке, улыбаясь. Леона стоит рядом — теперь уже скрестив руки на груди, но я вижу, как уголок её губ дрожит.

Ну вот. У нас есть невидимый волк. Может, не всё так плохо?

Я поднялась со стула. Ноги были ватными, но спина — прямой. Мы вышли на улицу. Дождь наконец-то прекратился, но воздух остался сырым и холодным, а под ногами хлюпают лужи. Я поёжилась, кутаясь в плащ, и уже собиралась поднять руку, чтобы поймать такси до поместья, когда Леона вдруг потянулась, с хрустом разминая плечи, и произнесла:

— Поехали на скотобойню.

Я замерла с поднятой рукой.

— Сейчас?!

— Ну да. — Она пожала плечами с таким видом, будто предлагала зайти в булочную за углом. — Нож у меня, невидимость у Яна, ты... ты короче тоже тут. К чему ещё тянуть?

К чему тянуть? К тому, что у нас нет плана! К тому, что мы даже не знаем, как выглядит этот Зденек! К тому, что я мокрая, уставшая и...

И тут я осознала, что действительно не могу придумать ни одной по-настоящему веской причины, чтобы отказаться. В конце концов, чего тянуть? Разведданных у нас не прибавится, план всё равно будет «зайти и убить», а ждать, пока Ви и Макс вернутся, бессмысленно — Ви отказалась помогать.

Леона права. Как ни странно.

Я опустила руку и посмотрела на Яна. Тот переводил взгляд с меня на Леону и обратно, и на его лице застыло выражение лёгкой паники.

— Прямо сейчас? — переспросил он. — Мы... мы же только что сделали татуировку. Может, стоит потренироваться сначала?

— Тренироваться будешь по дороге, — отрезала Леона и первой направилась к обочине.

Я переглянулась с Яном, пожала плечами и двинулась следом. Он вздохнул, пробормотал что-то про «двух сумасшедших» и поплёлся за нами.

Паромобиль остановился почти сразу. Водитель высунулся из окна и окинул нас скептическим взглядом.

— Куда?

— За город, — ответила Леона и назвала адрес.

Водитель присвистнул и назвал цену. Просто неприлично огромную сумму. Десять грошей.

Я увидела, как Ян побледнел. Его пальцы дрогнули, когда он полез в карман за кошельком, и я услышала, как он тихо, сквозь зубы, прошептал что-то про «последние деньги» и «Казик меня убьёт».

Бедный Ян. Сначала ресторан, теперь такси. Его бюджет сегодня пострадал сильнее, чем Казик после встречи с Леоной.

Но он заплатил. Отсчитал монеты с выражением глубочайшей скорби на лице и протянул водителю. Тот пересчитал, хмыкнул и кивнул на заднее сиденье.

Мы забрались внутрь. Паромобиль тронулся.

За окнами проплывал вечерний Краков — сначала знакомые улицы, потом окраины, потом редкие дома и голые деревья. Дорога становилась всё хуже — паромобиль трясся на ухабах, дребезжал и скрипел, и я чувствовала каждую кочку всем телом.

Я сидела у окна и смотрела на серое небо. Тучи сгущались, но дождь пока не начинался.

Вечер. Мы едем убивать зверочеловека. Просто обычный вечер. Ничего особенного.

Леона сидела напротив и проверяла оружие. Методично, сосредоточенно, с тем самым выражением лица, с каким она делала всё, что касалось насилия. Ножи — один, второй, третий. Кинжалы — проверить лезвие, убрать в ножны. Метательные лезвия — пересчитать, разложить по карманам. Её пальцы двигались быстро и уверенно, и в этом было что-то почти гипнотическое. Как будто она готовилась не к убийству, а к какому-то священному ритуалу.

Ян дремал, привалившись плечом к стенке. Его дыхание было ровным и спокойным — он умудрился уснуть даже в трясущемся паромобиле, на ухабистой дороге, за час до возможной смерти.

Везёт. Я так не умею. Я вообще, кажется, разучилась спать нормально с тех пор, как попала в приют.

Я отвернулась к окну и принялась прокручивать в голове сегодняшний день. Татуировка Яна сработала идеально. Нина согласилась помочь без колебаний — просто выслушала, кивнула и отвела нас к татуировщику. Татуировщик ничего не спросил — просто сделал свою работу и отпустил нас. Никаких подводных камней. Никаких «ой, а вот это мы не учли». Никаких внезапных смертей, люстр, горчичного порошка или фонтанов канализации.

Впервые всё прошло без сучка и задоринки. И именно это пугает меня больше всего.

Я привыкла, что вселенная лично меня ненавидит. Что любой мой план обязательно рушится самым извращённым способом. Что если что-то может пойти не так — оно пойдёт не так.

И когда вселенная вдруг начинает вести себя прилично, это значит только одно: она готовит что-то особенно мерзкое. Что-то такое, на фоне чего люстра покажется лёгким недоразумением.

Может, скотобойня взорвётся? Или Зденек окажется драконом? Или там целая армия?

Я тряхнула головой, отгоняя параноидальные мысли. В конце концов, сегодня всё идёт по плану. Может, стоит просто принять это и не искать подвоха?

Ага. Принять. Как же. Я скорее поверю, что Казик бросит пить.

Паромобиль остановился.

— Приехали, — буркнул водитель, не оборачиваясь. — Дальше не поеду. Там дороги нет.

Мы выбрались наружу. Водитель, даже не попрощавшись, развернул паромобиль и укатил обратно в город, оставив нас на пустынной просёлочной дороге. Вокруг — поля, голые деревья, покосившиеся заборы и тишина. Такая глубокая, что я слышала, как ветер шуршит сухой травой.

До скотобойни оставалось ещё с полкилометра, и мы двинулись пешком.

Прекрасно. Просто прекрасно. Если нас сейчас не убьют, я точно простужусь.

Мы нашли укрытие в лесополосе, у старого заброшенного сарая. Отсюда открывался вид на скотобойню, и я впервые увидела её своими глазами.

Раймонд не соврал. Это была крепость.

Старое каменное здание за высоким забором. Массивные стены, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, кое-где поросшие мхом. Несколько пристроек. Тусклый свет в окнах, прикрытых решётками. Из трубы идёт дым — значит, внутри кто-то есть. Где-то во дворе залаяла собака, и я вздрогнула.

Мрачное место. Очень мрачное. Прямо как в некоторых книгах, которые читает Юлия, только без эротических сцен.

Мы устроились в тени сарая. Леона опустилась на корточки и принялась чертить что-то палочкой на земле — видимо, план.

— Значит так, — произнесла она, не отрываясь от своего занятия. — Проникаем в невидимости. Идём тихо. Находим Зденека. Убиваем только его — никаких лишних жертв. Уходим, не поднимая шума. Вопросы?

— Мы даже не знаем, как он выглядит, — заметил Ян.

— Узнаем на месте, — отрезала Леона.

Просто блестящий план. Надёжный, как швейцарские часы, если я правильно поняла.

Ян вздохнул, но спорить не стал. Вместо этого он закрыл глаза, сосредоточился — и исчез. Я посмотрела на пустое место, где он только что стоял, и чувствовала, как внутри разливается странная смесь гордости и зависти.

Через несколько секунд он появился снова. Тяжело дышит, но улыбается.

— Всё работает, — сказал он. — Идеально.

— Отлично, — кивнула Леона. — Тогда идём.

Я открыла рот, чтобы сказать хоть какую-то отговорку, — и закрыла. Потому что внутри меня боролись два желания. Одно — согласиться. Рвануть прямо сейчас, импульсивно, не думая, просто сделать это. Второе — найти причину отложить.

Леона права. Чего тянуть? Каждый день, который Зденек проводит на свободе, он дышит тем же воздухом, что и я. Воздухом, которого Мария и Якуб больше не чувствуют.

Я сжала кулаки. Ладони всё ещё болели от ногтей, и эта боль отрезвила.

— Идём, — сказала я.

Леона кивнула. Ян поправил рубашку и сделал шаг вперёд.

В конце концов, может быть, вселенная сегодня решила взять выходной? Может быть, ей надоело меня мучить? Может быть, хотя бы раз в жизни всё пройдёт нормально?

Хах. Наивная. Как всегда.

Мы перелезли через забор в том месте, где кладка чуть обрушилась — видимо, бандиты не слишком заботились о безопасности периметра, полагаясь на ту самую стометровую зону обстрела.

Я едва не сорвалась, зацепившись плащом за ржавый штырь, и Леона, уже спрыгнувшая вниз, бросила на меня такой взгляд, что я мысленно пообещала себе сжечь этот плащ при первой же возможности.

Хотя, учитывая, как часто я его таскаю под дождём, он, наверное, уже сам мечтает о смерти.

Территория скотобойни просто огромная. Старые загоны для скота, давно пустующие, покосившиеся сараи, какие-то ржавые механизмы, в которых я не могла опознать ничего знакомого. Главное здание из тёмного камня возвышается в центре, как надгробный памятник.

Я ожидала, что здесь будет вонять кровью и смертью, всё-таки скотобойня, но запах давно выветрился. Скота здесь не держат уже пару лет, и бандиты, видимо, не утруждают себя поддержанием санитарных норм.

Ян стал невидимым, едва мы спрыгнули с забора. Я чувствовала его присутствие где-то слева по дыханию, по едва заметному движению воздуха. Леона держалась рядом со мной, и её пальцы сжимали рукоять ножа. Мы двинулись к главному входу — и тут я увидела то, что заставило меня замереть на месте.

Мешки с песком. Бойницы. И миномёт.

Миномёт. У них тут миномёт.

Он стоит у главного входа, на специальной позиции на крыше, и рядом с ним лежат снаряды. Точно такой же миномёт, как у Казика — даже, кажется, больше. Я вижу ещё два таких же на других позициях, и около каждого сидит артиллерийский расчёт. В основном они спят или играют в карты, но само их присутствие заставляет меня похолодать.

Если нас заметят, они не будут разбираться, кто мы такие. Просто накроют миномётным огнём. И даже моё бессмертие не поможет — я просто буду умирать снова и снова, пока они не решат, что я наконец-то перестала воскресать.

Я затряслась. Буквально. Мои пальцы дрожат, и я сжала их в кулаки, чтобы Леона не заметила. Но она, кажется, была слишком занята — её взгляд скользит по позициям, оценивая углы обстрела, количество бойцов, расположение укрытий. Она работает.

Мы прошли через тот самый стометровый коридор, о котором говорил Раймонд. Узкий проход между двумя стенами, без единого укрытия. Если бы нас заметили — мы были бы трупами через три секунды. Но невидимость Яна сработала идеально, и мы проскользнули к единственной двери, ведущей внутрь.

Никто не заметил. Никто не выстрелил. Это... подозрительно.

Внутри здания, в бывшем цеху, стоит паровой компрессор. Он ритмично ухает и шипит, заряжая пневматические винтовки — целую пирамиду из десятков стволов, стоящих у стены, а вернее приклады-баллоны. Не всё ж их вручную качать, как мы с Марией во дворце?

Около него возится механик в промасленном фартуке поверх какого-то доспеха. Грязнокровный кот с тусклой шерстью и уставшими глазами.

Если он нас заметит — тревога. Компрессор заглушает шаги, но не заглушает сердцебиение. Хотя у меня его сейчас, кажется, вообще нет.

Мы прошли мимо. Механик даже не обернулся.

Главный зал скотобойни когда-то был цехом для разделки туш. Сейчас здесь горит костёр, и вокруг него сидят бандиты. Десятка два — и это, судя по всему, только часть. Все в одинаковых доспехах, капюшонах или шлемах, и глухих стальных масках, скрывающих лица. Они едят, играют в карты, чистят оружие. Атмосфера явно расслабленная — но дисциплина чувствуется. Оружие лежит рядом с каждым, и никто не напивается до беспамятства.

Мы спрятались в тени, за старыми ящиками, и наблюдали.

Их слишком много. Даже в невидимости — втроём такую банду не перебить. Если мы начнём резню, нас просто задавят числом. Нужно найти Зденека и убраться отсюда. Тихо. Без шума.

Я принялась разглядывать бандитов, пытаясь найти того, кто мог бы быть Зденеком. Тот бандит, которого мы допросили ещё во время поисков Марии и Якуба, говорил, что Зденек — кот. Но здесь десятки котов — и все в масках. Как их отличить?

Первый, кто бросился в глаза — высокий бык с рогами. Он не сидел у костра — он ходил между бойцами, раздавал приказы. Его голос был низким и властным, и остальные слушались его беспрекословно.

Командир. Правая рука Зденека? Или сам Зденек переоделся быком? Нет, тот бандит сказал, что он кот.

Не он. Но запомнить стоит.

Второй — лис без хвоста. Это сразу бросилось в глаза. Уши прижаты, сам нервный, дёрганый, играет в карты с тремя другими бандитами и проигрывает. Верещит, швыряет карты на пол, и остальные ржут над ним. Кто-то называет его «хвостатый» — и лис взрывается: «Я тебе покажу "хвостатого"!» Но его никто не боится. Над ним просто смеются.

Без хвоста. Интересно, где он его потерял? Или это врождённое? В любом случае, не Зденек.

Третий — кот-молчун. Он сидел у костра, смотрел в огонь и молчал. Остальные относились к нему почтительно — не заговаривали без нужды, не шутили в его сторону. Он выглядел как кто-то важный. Как тот, кого боятся.

Я уже готова была решить, что это Зденек, но потом заметила его уши. Они постоянно двигаются — прислушиваются. К каждому звуку. К каждому шороху.

Часовой. У него усиленный слух. Он не босс — он просто чистокровный кот, который слушает. Если он нас услышит...

Я замерла. Даже дышать перестала.

Четвёртый — грязнокровный кот-хвастун. Он был без маски — видимо, тоже слишком душно. Грязнокровный, с тусклой шерстью и блёклыми ушами, он сидел у костра и распинался перед приятелями:

— ...и она мне говорит: «Санечка, ты ювелир!». И потом она такая — ах! — и упала в обморок от счастья!

Его приятели заржали.

— Ты? — переспросил один из них, вытирая выступившую слезу. — Она хоть жива осталась?

— Жива! — гордо заявил кот. — И ещё добавки попросила!

Смех стал громче. Кот-хвастун, ничуть не смутившись, продолжал расписывать свои подвиги, и с каждым новым предложением его история становилась всё более неправдоподобной.

Не Зденек. Зденек не стал бы сидеть у костра и хвастаться перед всеми. Он прячется. Он трус.

Пятый — волк. Чистокровный. Сидел чуть поодаль, нюхал воздух и хмурился. Вдруг он произнёс:

— Пахнет белкой. Девушкой-белкой. Где-то рядом.

Я почувствовала, как Леона напряглась рядом со мной. Её пальцы сжались на рукояти ножа. Волк поднялся и двинулся в нашу сторону, принюхиваясь. Его товарищи заржали:

— У тебя уже галлюцинации от воздержания! Фантазируешь о белке? Лучше бы о ком-то взрослом, быкоподобной или тигрице с огромными буферами!

Волк фыркнул, но продолжил идти прямо к нашему укрытию. Я зажмурилась и приготовилась к худшему. Он остановился в паре шагов от нас, настолько близко, что я почувствовала запах табака и пота. Втянул воздух. Фыркнул снова.

— Показалось, — пробормотал он и развернулся обратно.

Я выдохнула. Леона беззвучно опустила нож. Ян, кажется, вообще перестал существовать — настолько тихо он сидел.

Единственное, что нас спасло — невидимость.

Шестой интересный персонаж — кролик-повар. У котла, подвешенного над костром, стоял кролик. Он помешивал варево, и запах от котла шёл умопомрачительный — мясо, специи, что-то густое и сытное, чего я не ела никогда в жизни. У меня аж слюнки потекли.

Нет. Нет-нет-нет. Только не сейчас.

Урчание.

Громкое. Предательское. Моё.

Кролик замер. Резко обернулся и уставился прямо в темноту, где мы прятались. Его глаза скользнули по ящикам, по теням, по пустоте, где нас не было видно. Он замер на мгновение. Потом пожал плечами и вернулся к котлу.

Мы выдохнули. И, не сговариваясь, попятились обратно в тень.

Чуть не попалась. Чуть не попалась из-за собственного желудка. Если меня когда-нибудь убьют, это будет из-за еды. Помяните моё слово.

Мы сидели в укрытии уже, наверное, минут десять. Может, больше. Время здесь текло странно — то растягивалось, как патока, то сжималось в тугой ком, когда кто-нибудь из бандитов проходил слишком близко. Я прижималась спиной к холодным ящикам и слушала. Они говорили громко, не опасаясь чужих ушей — видимо, уверенность в своей неприступности сделала их беспечными.

— Закупили целую гору еды, а алкоголь босс запрещает, — ворчал кто-то у костра. — Совсем озверел.

— Ага, сидим тут как крысы, — поддакнул второй. — Хоть бы кто напал — так нет, таскаем доспехи впустую.

— Может, устроим переворот? — предложил третий с ленивой усмешкой. — Сместим босса — и разрешим себе праздник.

— Ага, попробуй, — хмыкнул первый. — Он тебя самого в котёл опустит.

Зденека боятся. Уважают. Его приказы выполняются, даже если ворчат. Дисциплина держится на страхе и авторитете. Значит, если мы уберём его — банда может развалиться. Или, наоборот, озвереть и броситься на нас. Второе вероятнее.

Леона, сидевшая рядом, чуть заметно кивнула — кажется, пришла к тому же выводу. Ян молчал, но его дыхание было ровным и спокойным, и это почему-то раздражало меня больше, чем если бы он паниковал.

Я перевела взгляд на миномёт. Охранник, который должен был бодрствовать, сидел на корточках, прислонившись спиной к мешкам с песком, и, кажется, дремал. Его поза была расслабленной, почти сонной — но рука лежала на свистке.

Он настолько привык к рутине, что орудие стало для него мебелью. Но если он проснётся и дунет в этот свисток — тревога поднимется мгновенно. И тогда миномёт ударит. Не по нам конкретно — по площади. Этого хватит.

Где-то в глубине здания ритмично ухало и шипело — паровой компрессор. Если его убрать — банда останется без оружия. Но шум насоса такой, что даже выстрел могут не услышать. Если компрессор заткнётся, у всей этой оравы возникнут вопросы.

Что ещё забавно — скотобойня огромная, но внутри неё есть небольшие постройки из всякого хлама —бараки. Заглянула внутрь. Ряды коек. Спящие бандиты.

Их много. Очень много. Доспехи и винтовки стоят рядом, готовые к бою.

Это не угроза прямо сейчас. Но если мы убьём Зденека, нам придётся выбираться мимо всех этих зверолюдей. А их много. ОЧЕНЬ много.

Я бессмертна. Леона и Ян — не бессмертные. Если нас раскроют, они погибнут. А я останусь одна. Снова.

Нет. Не думай об этом. Просто не думай.

У котла, кроме повара-кролика, есть ещё один. Подросток с длинными ушами, который чистил картошку и старался не привлекать внимания. Он не похож на бандита — слишком юный, слишком испуганный, слишком тихий. Может, его заставили. Может, он сирота, которого подобрали из жалости. Он периодически отрывался от картошки, чтобы погладить старого пса, спавшего у котла.

Поварёнок — просто ребёнок, который оказался не в том месте. Мне его жаль.

И я злюсь на себя за эту жалость. Он помогает тем, кто убил Марию и Якуба. Он чистит им картошку и гладит их собаку. Но он — просто ребёнок. Как я.

Пёс поднял голову. Посмотрел в нашу сторону — прямо в тень, где мы прятались.

Я замерла. Леона замерла. Ян, кажется, перестал дышать.

Пёс смотрел. Долго. Очень долго. А потом положил голову обратно на лапы и закрыл глаза.

Старый. Ему всё равно. Или невидимость сбивает его с толку. Или он просто привык к странным запахам в этом месте. В любом случае — пронесло.

Я пересчитывала бандитов. Сбивалась. Пересчитывала снова. У костра — два десятка. В бараке — ещё столько же, если не больше. Часовые на периметре — мы не видели их, но знали, что они там, скучающие, с такими же свистками на шее. Артиллеристы у миномётов. Механик. Повар. Поварёнок. Пёс.

Их слишком много. Даже в невидимости — втроём такую банду не перебить. Если мы начнём резню, нас просто задавят числом. Нужно найти Зденека и убраться отсюда. Тихо. Без шума. Но как мы найдём его, если все в масках?

Леона, кажется, думала о том же. Она наклонилась ко мне и прошептала едва слышно:

— Есть идея. Не искать его. Выкурить.

Я уставилась на неё.

— Поджечь скотобойню, — пояснила она, и в её глазах загорелся тот самый, опасный блеск. — Бараки деревянные. Устроим панику. И посмотрим, кто начнёт командовать.

— Ты с ума сошла? — прошипела я. — Здесь десятки зверолюдей! Они все выбегут, и мы окажемся в самой гуще!

— Именно, — отрезала Леона. — В панике они не будут разбираться, кто невидим, а кто нет. Мы сможем затеряться.

Ян покачал головой. Медленно. Твёрдо.

— Нет, — сказал он, и в его голосе прозвенела та самая, новая для него сталь. — Это слишком рискованно. Если хоть один из них нас заметит — всё. Конец.

— А искать его вслепую — не рискованно? — парировала Леона.

Я молчала. В голове крутились оба варианта, и ни один не нравился. План Леоны был дерзким, почти безумным — в её духе. Но в нём была логика. Если Зденек — командир, он начнёт отдавать приказы, когда начнётся пожар. Мы увидим его. Узнаем. Сможем подобраться.

— А как ты опознаешь его среди них? — спросила я, глядя Леоне прямо в глаза. — Ну, допустим, начнётся паника. Кто-то начнёт командовать. И что?

— Это и будет Зденек, — ответила она. — Командир.

— Командиров мы видели уже троих, — я покачала головой. — Тот бык, что раздавал приказы. Волк, который нас чуть не учуял. Кот-молчун у костра. И каждый из них — командир. Зденек — трус. Он не полезет в огонь, он просто сбросит всё на подчинённых, а сам спрячется. Такой, как он, не будет стоять и раздавать приказы под пулями.

Леона открыла рот. Закрыла. Нахмурилась. Её пальцы, сжимавшие нож, дрогнули.

— Трус, — повторила она задумчиво, будто пробуя это слово на вкус. — Да. Ты права. Он не выйдет.

Она замолчала. Опустила нож. Её плечи чуть опустились — впервые за весь вечер я видела, как Леона сдаётся.

Ну вот. Даже Леона не знает, что делать. А я — тем более.

Я сидела в тени, прижимаясь спиной к холодным ящикам, и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

Мы пришли сюда, чтобы отомстить. Ради Марии. Ради Якуба. Ради всего, что у меня отняли. А теперь мы сидим в углу, как крысы, и не знаем, что делать дальше.

Я привела их сюда. Леону и Яна. Тех, кто мне дорог. Тех, кто остался. И я могу их потерять. Ради мёртвых. Стоило ли оно того?

Ответа не было. Только тишина, прерываемая уханьем парового компрессора и далёким лаем собаки.

Мы обошли скотобойню по периметру, крадучись, в невидимости. Точнее, Ян был невидим, а мы с Леоной держались рядом с ним, стараясь ступать как можно тише. И чем дальше мы шли, тем сильнее мне становилось не по себе.

Она огромная. Эта скотобойня — она просто огромная. И моя первоначальная оценка в полсотни бандитов была смехотворной.

Здесь их была сотня. Может, больше. Каждый вооружён до зубов, каждый закован в качественные, дорогие доспехи — настоящая, добротная броня, способная выдержать и пулю, и удар меча. Наёмники Раймонда, со всем их профессионализмом и былыми связями с Гильдией, по сравнению с этой армией выглядят как шайка мелкой шпаны.

Неудивительно, что у Келана были такие богатства. То, что лежало в его сейфе — это были просто карманные расходы. Мелочь. Основные деньги уходили сюда. На армию. На оружие. На доспехи.

Мы крались мимо спящих, мимо часовых, мимо костра, и каждый шаг давался мне с трудом. Я боялась. По-настоящему боялась за Леону и Яна. Если нас раскроют, им конец.

Наконец мы нашли то, что искали. Дверь. Тяжёлую, дубовую, с железными полосами — единственную такую во всей скотобойне. Все остальные двери были хлипкими, сколоченными из досок на скорую руку, а эта — как в банковский сейф. За такой дверью мог прятаться только один зверочеловек.

Зденек. Трус, который дрожит за своей бронёй и охраной.

Перед дверью стоит бельчонок. Маленький, даже изящный, в лёгком доспехе, который сидит на нём как влитой. В руке он лениво крутит кортик — узкое обоюдоострое лезвие, которое поблёскивает в тусклом свете масляной лампы.

Он не выглядел угрожающе. Его поза была расслабленной, почти скучающей.

— Я сниму его, — прошептала Леона мне на ухо, и в её голосе прозвенел азарт. — Подойду сзади, захват на шею, резкий рывок. Он даже пикнуть не успеет.

— Нет, — тихо ответил Ян, и я почувствовала, как он наклонился ближе. — Ты не успеешь. Он чистокровный. Белки — они ловкие. Не просто ловкие — они чувствуют движение воздуха. Он не просто увернётся от захвата, он в прыжке метнёт кортик тебе в горло, даже если ты будешь невидима. Чистокровные — они такие. Нам, грязнокровным, с ними тягаться...

Он осёкся. Леона замолчала. Я почувствовала, как она напряжена — её плечо касанулось моего плеча, и мышцы под тканью были твёрдыми, как камень.

— Тогда Мила парализует, — произнесла она наконец.

Я уже открыла рот, чтобы начать транслит — «Цзицюнь шоуцзи...» — и замерла.

— Тело, — прошептала я, опуская руку. — Он рухнет на пол. Он в доспехе. Падение будет громким. И тело мы никуда не уберём, и невидимым не сделаем — Нина предупреждала, что слишком много зверолюдей одновременно делать невидимыми нельзя. Смена караула, порученец, поварёнок с похлёбкой — кто-нибудь увидит и поднимет тревогу. Мы окажемся в ловушке.

— Нина говорила про пятерых, — возразила Леона. — А с ним будет четверо.

— Даже так. Оттащить? Он тяжёлый, доспех звякнет, эхо разнесётся по коридору. В том конце — часовые. У них слух как у...

Я осеклась, потому что в голову пришла другая мысль.

— Выманим, — прошептала я. — Ян, ты можешь проскользнуть в кабинет мимо него? Уронить что-нибудь внутри. Зденек выйдет проверить — без телохранителя. А тут его встретит Леона.

Ян посмотрел на меня. Потом на дверь. Потом на бельчонка, который всё так же лениво крутил кортик. И глубоко вздохнул.

— Я попробую, — сказал он.

И исчез. Я даже не заметила, как он это сделал — просто воздух рядом со мной дрогнул, и всё. Тишина.

Я затаила дыхание, глядя на бельчонка. Тот стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и даже не подозревает, что мимо него только что прошёл невидимый волк.

Прошёл. Не заметил. Не почувствовал. Ян — молодец.

Мы ждали. Секунда. Две. Три. Я уже начала думать, что ничего не выйдет, когда внутри кабинета раздался глухой стук. Как будто что-то уронили — книгу, или папку, или что-то деревянное.

— Какого... — раздался голос из-за двери. Низкий. Раздражённый. Властный.

Дверь распахнулась. Бельчонок отшатнулся, пропуская хозяина, и я впервые увидела его.

Зденек.

Он вышел в коридор в полном боевом облачении — дорогой доспех с гравировкой, шлем на голове, забрало. Он смотрит на мир оценивающими глазами. Такими глазами смотрят на скот, который нужно забить. На рабов, которых нужно продать. На детей, которых нужно...

Мария. Якуб. Вот он. Тот, кто их убил.

— Ты? — бросил он бельчонку, даже не взглянув на него. — Что тут упало?

— Не знаю, босс, — ответил бельчонок, выпрямляясь. — Я ничего не трогал.

Зденек нахмурился и сделал шаг вперёд. Ещё шаг. Он был уже в двух шагах от того места, где стояла Леона — невидимая, с ножом в руке. Я видела, как напряглись её плечи, как побелели костяшки на рукояти. Она была готова.

Два шага. Всего два шага. Давай, Зденек. Сделай ещё один.

Шаг. Второй.

Леона не стала ждать. В ту же секунду, как Зденек оказался возле неё, она рванулась вперёд, выходя из невидимости прямо в движении. Её кинжал блеснул в тусклом свете масляной лампы и устремился к его шее — единственному уязвимому месту, которое она могла разглядеть под шлемом.

Лязг металла.

Кинжал скользнул по кольчужной бармице, не оставив ни царапины. Зденек даже не покачнулся — просто повернул голову и посмотрел на невидимую Леону с тем же холодным, оценивающим выражением, с каким смотрел на скот.

Под шлемом у него была бармица — мелкая, прочная кольчуга, способная выдержать скользящий удар. Леона целилась идеально, но она не знала. Мы все не знали.

— Цзицюнь идун, — произнёс Зденек, и его голос был спокойным, почти ленивым. — Суду цзежу. Фэн бао.

Воздух вокруг него сгустился, задрожал — и ударил. Как таран. Как кулак великана, который смёл нас троих, как пушинки.

Меня швырнуло спиной в стену. Удар вышиб воздух из лёгких, в глазах потемнело, и я сползла по холодному камню на пол, чувствуя, как по затылку течёт что-то тёплое. Леона врезалась в ящики — я услышала треск дерева и сдавленный рык. Ян отлетел к стене и рухнул на пол, и в тот же миг его невидимость спала. Он стал видимым — бледным, с красной струйкой, текущей из носа, с расширенными от боли глазами.

Бельчонок дунул в свисток. Пронзительный звук отразился от каменных стен, заметался по коридору, проник в каждый угол, в каждый закуток.

На мгновение наступила тишина. Страшная, абсолютная тишина.

А потом — топот. Крики. Лязг доспехов. Банда просыпалась.

Я лежала у стены, пытаясь заставить лёгкие снова работать. Перед глазами всё двоилось, но я видела достаточно. Леона была на ногах — пошатывалась, но стояла, и её кинжал валялся на полу в нескольких шагах от неё. Бельчонок выхватил кортик из ножен и встал в боевую стойку, перекрывая проход. А Зденек — Зденек встал над нами, заслоняя выход, и на его лице было выражение скучающего превосходства. Как будто мы были не угрозой, а мелкой неприятностью. Как будто он уже забыл о нас.

Он посмотрел на меня. Всего один взгляд — холодный, оценивающий, как тогда, в том доме, где он держал Марию и Якуба. И в этом взгляде я увидела всё. Их крики. Их кровь. Надпись на стене. «Живи».

Он убил их. Он стоял и смотрел, как они умирают, с этим же самым выражением лица.