Над ним простиралось чёрное и пустое, словно глаза мертвеца, ночное небо.

Кельвиан запрокинул голову, всматриваясь в каждый уголок небес, до тех пор пока не заныла шея. Но так ничего и не нашёл. Ни единого серебристого отблеска, ни слабейшего сияния там, где должна была висеть луна. Тьма была абсолютной, неправильной до мурашек по коже.

<Найди луну.>

Приказ испытания вспыхнул в его сознании с пугающей и беспощадной ясностью.

«Нет...» Слово сорвалось с его губ, царапая горло, словно осколки стекла.

Его руки дрожали, пока он цеплялся за осыпающуюся каменную стену. Этого не могло быть. Луна не могла просто исчезнуть. Это было невозможно. Всё равно что солнце однажды решило бы не восходить, а звёзды добровольно покинули свои места. И всё же пустая бездна над головой словно глумилась над ним своим безмолвием.

Из груди вырвался смешок – высокий, надломленный, балансирующий на грани истерики. «Ну конечно. Ну, чёрт возьми, конечно».

Осознание обрушилось на него подобно приливной волне. Это была не загадка о том, чтобы дождаться ночи или отыскать среди кристаллов спрятанную безделушку. Луны больше не существовало – её украли, спрятали или уничтожили. И каким-то образом именно он должен был вернуть её обратно.

Как вообще можно вернуть небесное тело? Как сломленный, полуголодный мальчишка должен был дотянуться до небес и вернуть нечто, размером с целые горы?

Ответ скрывался где-то в сияющем лабиринте внизу. Должен был скрываться. Искать больше было негде, и другого пути он не видел.

Плечи Келя бессильно опустились. Что бы ни ждало его среди этих бритвенно-острых проходов, ему придётся с этим столкнуться. Завтра. А этой ночью ему нужен был хоть какой-то отдых.

Возвращаться к руинам без лунного света оказалось куда опаснее, чем он ожидал. Тени поглощали всё, что находилось за пределами тусклого сияния кристаллов, превращая знакомые очертания в затаившиеся угрозы. Дважды он спотыкался о рыхлые камни, и оба раза сердце болезненно сжималось, когда под ногой на мгновение оказывалась пустота.

Внутри древних стен тьма давила на него, словно живое существо. Огонь давно угас, превратившись в холодный пепел и оставив лишь воспоминания о тепле. Фиолетовые кристаллы, проросшие сквозь трещины старого камня, разливали по руинам слабое сияние, даря единственное спасение от удушающей черноты.

Кель опустился на неровную землю, прислонившись спиной к грубой стене. Камни впивались в позвоночник, но этот дискомфорт был ничем по сравнению с тем, что ему пришлось пережить в камере. Жёсткий пол, холодный воздух и постоянная боль пустого желудка за последний год стали его постоянными спутниками.

Когда сон наконец завладел им – он не принёс милосердия.

Обеденный зал возник вокруг него с безжалостной ясностью. Золотистый утренний свет лился сквозь высокие окна, окрашивая всё вокруг в тёплые оттенки, отчего происходящее казалось одновременно прекраснее и ужаснее. Его семья сидела за столом неподвижно, словно мертвецы.

«Отец!» Слово вырвалось из его горла, наполненное надеждой и отчаянной радостью. «У меня было Призвание! Меня избрали!»

Все замерли. Все затаили дыхание. Нож в руке отца остановился на середине движения, тонкий ломтик мяса балансировал на лезвии.

Кельвиан из сна не мог остановить поток слов. Бесконечный лёд. Серебряная луна. Он видел, как на лице отца лёгкий интерес сменяется холодным отвращением. И даже зная, что произойдёт дальше, он не мог изменить ни единого слова.

«Покажи мне метку».

Три простых слова, уничтожившие всё.

Ночная рубашка прилипла к телу от пота. Метка пылала на его спине – прекрасная, ужасная, божественная. Резкий вдох матери прорезал тишину утра, словно клинок.

«Вон».

Слово прозвучало почти шёпотом, но пробирало, подобно зимнему холоду.

«Отец, пожалуйста...»

«ВОН!»

Рёв сотряс весь дом, и с балок посыпалась пыль. Но Кель не мог уйти, не мог убежать. Сон держал его мёртвой хваткой, пока кулак отца врезался ему в челюсть, пока перед глазами взрывалась боль, а его семья смотрела и не делала ничего, ничего, ничего...

Кель резко проснулся, сдавленно хватая воздух ртом и впиваясь пальцами в камень под собой. Его изодранная одежда, несмотря на прохладный воздух, насквозь промокла от пота. Сердце колотилось о рёбра, словно боевой барабан.

Этот кошмар всегда оставлял его таким – оголённым, сломленным, опустошённым. Но под агонией пылало нечто иное, нечто, что удерживало его в живых весь этот год ада.

Ненависть. Чистая и питающая его так же, как пламя питает кузнечный горн.

Кельвиан сжал кулаки. Эта ярость была приятной – ясной и наполненной смыслом по сравнению с беспомощным ужасом сна. Она напоминала ему, почему он обязан пережить испытание, почему обязан стать сильнее. Не ради славы и не ради благосклонности богов.

Ради мести.

Кроваво-красный свет разлился по небу, когда четыре солнца начали подниматься над горизонтом.

Фиолетовые кристаллы потускнели – стоило дневному свету коснуться их, как эфирное сияние угасло, превратившись в тусклое лиловое стекло. Сейчас. Пока кристаллы не ослепляли преломляющимися лучами, а жара ещё не стала смертельной – у него был шанс.

Недалеко от потухшего костра он заметил два кожаных мешка – те самые, что увидел вчера, но о которых забыл, потрясённый исчезновением луны.

Первый мешок плеснулся, когда он поднял его. Вода. От одной мысли о ней пересохшее горло болезненно сжалось. Кельвиан поднёс мешок к губам и сделал осторожный глоток, прохладная жидкость приятно смочила горло, принося облегчение.

Второй мешок тихо зашуршал под пальцами. Он ослабил шнурок и застыл.

Внутри лежали полоски жареного мяса – золотистые, хорошо приготовленные. Без плесени. Без копошащихся личинок. Без запаха гнили, который за последний год стал неотъемлемой частью каждой его трапезы.

Руки Келя дрожали, пока он поднимал один кусок. Настоящая еда. Обычная человеческая еда, после которой не придётся кашлять кровью. Он уже давно утратил способность различать вкус – она умерла ещё в камере, несколько месяцев назад – но тело сразу почувствовало разницу. Текстуру пищи, предназначенной для человека, а не гнили и грязи.

Перед глазами всё расплылось. После месяцев, проведённых за поеданием гнилых объедков, пока личинки ползали по его языку…

Он быстро съел две полоски – ровно столько, чтобы унять голод – затем снова затянул мешок и положил его рядом с водой. В тесных проходах лабиринта с их бритвенно-острыми краями любой лишний вес мог стоить жизни.

На каменной плите неподалёку лежали листы бумаги, покрытые символами, которые словно извивались и менялись прямо на глазах. Какая-то часть его хотела остановиться и изучить их, но солнца поднимались всё выше.

Кельвиан осторожно перебрался через заваленный обломками вход. Всё его внимание было приковано к кошмару, раскинувшемуся внизу.

Кристальный Лабиринт тянулся во все стороны до самого горизонта – лес фиолетовых образований, изгибавшихся под невозможными углами. Между крупными структурами из земли, словно изломанные зубы, торчали кристаллы поменьше.

И над всем этим нависал огромный шпиль, пульсирующий болезненным сиянием. От одного взгляда на который к горлу подступала тошнота. Он господствовал над лабиринтом, словно больное сердце, видимое отовсюду и не позволяющее забыть о себе. Самым разумным было бы направиться прямо к нему – к единственному заметному ориентиру среди этого хаоса.

И именно поэтому каждый инстинкт вопил ему убираться в противоположном направлении.

Со шпилем было что-то не так. Стоило задержать на нём взгляд чуть дольше, как перед глазами всё начинало плыть, а в груди поднимался безымянный ужас.

Кельвиан намеренно отвернулся от башни и посмотрел на противоположный край лабиринта. Что бы ни скрывалось там, оно не могло быть хуже той злобной силы, что исходила от шпиля.

Он начал спускаться по склону, осторожно переступая через осыпающиеся камни и кристаллические осколки.

Первое образование выросло перед ним, словно граница между мирами. Его поверхность была гладкой, подобно стеклу, и вдвое опаснее. Кель помнил вчерашнюю боль, когда едва коснулся одного из таких кристаллов. Здесь каждая поверхность была лезвием, ждущим возможности рассечь его плоть.

Он посмотрел на возвышающиеся стены, тянущиеся во все стороны – одинаковые фиолетовые поверхности не давали ни единого ориентира, ни малейшего способа отличить один проход от другого. В таком лабиринте можно было блуждать кругами вечно – или же до самой смерти.

Он поднял лежавший рядом осколок, достаточно острый, чтобы рассечь волос, и ударил им по стене. С каждым ударом вниз осыпалась кристаллическая пыль, а воздух наполнялся звоном, похожим на звон бьющих колоколов.

Метка получилась грубой, но заметной – рваная царапина на безупречной поверхности. Кель отступил на шаг и осмотрел результат. Сойдёт. По крайней мере теперь он будет знать, что уже бывал здесь.

Он двинулся дальше, вглубь лабиринта.

Стены поднимались вокруг него, словно рёбра гигантского зверя. Наверху между ними виднелись полосы неба, пылавшие под светом четырёх восходящих солнц, но сами проходы оставались сумрачными и были наполнены дрожащими тенями.

Земля была усеяна кристальными осколками, осыпавшимися, словно смертоносный снег. Каждый шаг требовал осторожности, пока он пробирался между бритвенно-острыми шипами – одно неверное движение, и острие войдёт ему в стопу. Несмотря на ранний час, лоб уже покрылся потом, а воздух дрожал от вибрации, отдающейся в костях.

Ещё одна метка, вырезанная в кристалле. Ещё один поворот в неизвестность.

Лабиринт менялся без всякого предупреждения, разветвляясь по законам, противоречащим здравому смыслу. Коридоры, которые должны были вести прямо, неожиданно изгибались и возвращались назад. Поверхности играли со светом и тенью, создавая ложные проходы, исчезавшие при приближении.

Гул становился сильнее. То, что прежде было простой вибрацией, теперь поднималось через стопы, проходило по ногам и оседало в груди, словно второе сердцебиение. Образования впитывали солнечный свет, накапливали его и превращали во что-то иное.

Совсем скоро они раскалятся настолько, что смогут сварить плоть заживо.

Кельвиан ускорил шаг, всё отчаяннее оставляя метки на стенах. Казалось, проходов вокруг становилось всё больше – повороты налево заканчивались тупиками, повороты направо возвращали его туда, откуда он пришёл.

Лохмотья прилипли к спине, пропитавшись потом. С каждым вдохом воздух становился тяжелее. А над головой четыре солнца неумолимо поднимались к зениту.

Ещё одна метка. Ещё один поворот.

Слева открылся проход, которого прежде здесь точно не было. Кель, замерев, уставился на него – разум отказывался принимать то, что видели глаза. Коридор уходил вперёд, растворяясь в фиолетовом сумраке.

Он тщательно вырезал на стене рядом с новым проходом большой крест и шагнул внутрь.

Спустя двадцать шагов он оказался в круглой кристальной пещере, которую никогда прежде не видел. Из стен выступали образования, напоминавшие застывшие водопады, а их поверхности ослепительно сияли отражённым солнечным светом. Гул в этом месте нарастал, становясь практически музыкальным.

Но именно метки на противоположной стене заставили кровь застыть в его жилах.

Три грубых креста, вырезанных в той же отчаянной манере, что и его собственные, уродовали поверхность.

Руки Келя задрожали, когда он подошёл ближе и провёл пальцами по знакомым бороздам. Они были свежими – по краям всё ещё держалась пыль, словно их нанесли всего мгновение назад.

Его метки. Но в этой комнате он никогда раньше не был.

Лабиринт не просто менялся. Он складывался сам в себя, изгибаясь так, что любые попытки ориентироваться теряли всякий смысл.

Капли пота падали с его носа на землю и тут же шипели, превращаясь в пар. Температура стремительно росла. Скоро здесь станет невозможно находиться.

‹Пора убираться отсюда›.

Он развернулся, чтобы вернуться обратно...

И уткнулся в сплошную стену фиолетового кристалла.

Кель прижал ладони к тому месту, где ещё недавно был проход. Гладкая поверхность. Ни единого шва. Будто его никогда и не существовало.

Дыхание участилось. Он резко обернулся, ища хоть какую-то щель, хоть какой-то выход из круглой комнаты. Но стены поднимались вокруг сплошным кольцом – прекрасные, ужасающие и совершенно непроницаемые.

Лабиринт захлопнулся за ним, подобно ловушке.

И тогда он услышал это.

Резкий лязгающий звук эхом прокатился по кристальной камере.