Удивительно, но, оказывается, даже если в жизни случается ужасная трагедия, миру настолько на вас плевать, что ничего не меняется. Сколько бы ты ни спрашивал, ответа не будет. Сколько бы ни думал, не узнаешь, так ли оно. Сколько бы ни злился на всё, ни проклинал, ни кричал, ни плакал… Голос, полный боли, и слезы душевных терзаний не затронут мир.
Такое безразличие пострашнее человеческой жестокости. Ну, наверное, многие люди потому и злы, что никто в те моменты их не слышал и не ответит на один вопрос: «За что?»
Гокоме понимала, что, скорее всего, была именно таким человеком. Озлобленность — это близкий термин ее состояния в те времена, когда беспощадная трагедия всё забрала, не оставив ей ничего. Ничего даже четких воспоминаний.
Врач во время приема в отделе психотерапии сказал, что ее «амнезия» — это результат того, что психика пытается спастись. Ее мозг, понимая, что стресс непосильно велик и что единственный способ спастись от трагедии — это легкое, как дымка, забвение.
Однако. Это забвение, предназначенное для мнимого спасения разума, никак не облегчило то, что было после трагедии.
Когда она происходит, это выбивает из колеи, сводит с ума и заставляет реветь кровавыми слезами. Вот только и после ее ухода легче не становится. Наоборот, шрамы, оставленные трагедией, порой не могут зажить. Затянувшись, они ноют так, что хочется просто умереть.
День похорон ее отца был очень погожим. Солнце, тепло, пение птиц и люди, не имевшие к этому отношения, гулявшие и веселившиеся так, словно ничего плохого не происходит.
Гокоме, стоявшая в толпе взрослых, не понимала, почему они такие радостные? Разве им не должно быть тоже горько? Сейчас она понимает, что эти люди не имели к их семье и общему горю никакого отношения. Даже люди, приходившие на похороны, те, кто был знаком с Вакаге, не плакали, а просто были здесь из вежливости.
Они со скверными шепотками общались между собой о том, каким был ее отец, спокойно лежавший в гробу среди цветов так, словно он прилег подремать. Они обсуждали его, порой не стесняясь высказывались, что он был уж слишком... не таким.
Он порой меня раздражал своей общительностью. С такой внешностью небось считал, что мы ему не ровня. Не хочу говорить плохого, но, может, судьба такая у таких людей? Ему во всем везло, за что ни брался. Как-то нечестно, что аж бесило. Это как надо было — выйти из дома и погибнуть под колесами грузовика? Смешно же! Жену и дочь одних оставил, как же так? Слышь, а жена у него ничего так. Хочешь приударить? Хотя не могу не согласиться, она горячая штучка. Правда, вот то, что у нее ребенок уже есть. Да кто повсмотрит на бабу с прицепом?
Они все видели и знали, что Гокоме стоит рядом. Она все это слышит, стоя среди толпы, одетой в черные траурные одежды. Она поднимает пустые глаза на этих… тварей. Но лиц не видит. Только движущиеся рты и усмешки.
Ей плохо. Ее сейчас стошнит. Она ненавидит людей. Большинство из них — тех, у кого нет лиц. Гокоме в душе просит их сдохнуть. Просит, чтобы на обратном пути их всех передавили машины. До кровавого месива.
В толпе взволнованно переполошились. Ее мать, одетая в черное кимоно, упала на колени рядом с гробом и не может встать. У нее бледное лицо, мрачный невидящий ничего взгляд. Она и сама ничем не отличается от покойника.
Уцуги с зареванным лицом быстро подбегает к ней и пытается помочь встать, но Нагината сидит неподвижно. Она не реагирует, когда он трясет ее за плечи. Казалось, ее можно спокойно ударить ножом, и ей будет плевать.
Гокоме поспешила к матери и, присев рядом, стала звать ее. Уцуги растеряно просит кого-нибудь принести воды, и в тот момент, когда он отвернулся, Нагината медленно повернула голову к Гокоме.
Этот взгляд, которым она ее одарила, заставил дыхание Гокоме сбиться и испуганно застыть на месте. Этот взгляд, несмотря на амнезию, долго снился ей в кошмарах. Это как смотреть на картину и понимать, что человек на ней смотрит на тебя.
Губы матери дрогнули, а потом скривились. Но голос… Голос, полный лютой злобы, ярости и желания уничтожить, перекрыл все звуки вокруг Гокоме, когда она услышала ее слова, воплотившись в память.
— Я тебя никогда не прощу.
— Хаа! — Гокоме точно кричала, но крика не услышала. Ее разрывал страх, а сама она, обезумевшая, смотрела по разным сторонам, однако видела лишь безмолвную плотную черноту.
Она словно на дне болота или в глубинах океана. Гокоме пыталась закричать, но из распухшего от боли горла не вырвалось ни звука. Руки и ноги были тяжелыми и плохо двигались. Ее тело… Казалось, ее сковали десятки цепей, готовые разорвать кожу и что было под ней.
Так мучительно. Так больно. Уж лучше умереть, чем чувствовать такое!
Хватаясь руками за горло, она царапает его до крови. Это страшно. Чувствовать агонию душой и телом, но не в силах от нее закричать.
Гокоме резко застывает на месте, когда слышит звук падающей капли, разбившейся об водную гладь. Эхо этого короткого звука бьет по ней с силой молота. Потому что в этот миг приходит осознание.
Она здесь не одна.
Ее голос не кричал, потому что действовал, как и мозг, при защите от стресса. Если она закричит, это кто-то, кто скользит здесь всевидяще, подобно глубоководному чудовищу, ее услышит. А если ее услышат…
Звук капели стал чаще. Гокоме пятками ощущает небольшие волны. Ее не заботит, что она полностью голая в этом кошмаре, это меньшее из зол. А вот то, что крадется к ней в этой тьме…
Чья-то рука неожиданно ложиться на оголенное плечо и сдавливает пальцы, требуя оглянуться. Холодные, почти ледяные пальцы, ногти которых впиваются в плоть, давая понять, что иначе будет хуже. Морозное дыхание хрипло обдает ей затылок до мурашек.
Гокоме дрожит и едва не плачет. Ей страшно. Про себя девушка молит о помощи. И тогда это орет. Орет ее же голосом. Тем самым, который она хотела издать в начале этого кошмара.
— …!!! — Распухнув глаза и не в силах моргнуть какое-то время, Гокоме не могла и воздуха глотнуть, издавая протяжные хриплые звуки.
Первые секунды тело было парализовано, ни руки, ни ноги не слушались, их словно у нее не было. Мир вокруг серый и размытый был таким нечетким, потому что она в панике не могла ни на чем сосредоточиться.
Прошло на самом деле меньше минуты, но Гокоме казалось, что она лежит так уже полчаса. Ее дыхание не выравнивалось, на самом деле девушка дышала, но из-за пережитого кошмара казалось, что она задыхается. Сколько ни дыши, а мало.
В груди так болело. Живот горел, ребра сжимали легкие в тиски, мышцы на ногах неприятно дергались под кожей. От мерзкого холодного пота ее распущенные волосы слиплись. Капли стекали на лоб, потом на щеки, ласково и противно поглаживая чувствительную кожу на шее.
Гокоме стала дышать спокойнее, когда в разуме прояснилось и до нее дошло: она была в своей комнате. Одного взгляда на потолок хватило, чтобы успокоиться.
Лежа на своей же кровати, Гокоме повернула голову в сторону двери. Она была одна. Делая гулкие вдохи, девушка зажмурилась, пытаясь успокоиться. Рука едва приподнялась, как по позвоночнику разошлась адская боль, разрывающая нервы по всему телу.
Простонав, Гокоме, теперь сквозь стиснутые зубы, попыталась встать, однако сил хватило лишь лечь на бок. Такое маленькое действие, а она уже ощутила смертельную усталость.
С отвращением понимая, что на большее у нее сил нет, Гокоме прикрыла глаза, старясь прислушаться. Она была уверена, что ее мать в доме. Уж в таком состоянии она дочь даже под дулом пистолета не бросит. Что несказанно утешает, но…
Она услышала те слова прямо у самого уха.
Я тебя никогда не прощу.
Тот ледяной злой голос… Гокоме закачала головой, прогоняя его прочь, однако отголоски настырно возвращались. Эти слова прокручивались, не останавливаясь, вынуждая Гокоме ненавидеть себя и все вокруг.
Это всё прошлое. Гокоме решила двигаться вперед несмотря ни на что. Не показывать страха и боли. Не позволять другим смотреть на себя свысока. Не опускаться на колени, а стоять до последнего.
Вот только делала она это вовсе не ради себя. Только один человек в ее мыслях и сердце достоин таких подвигов.
— Гокоме, ты не спишь? — дверь в комнату с скрипом прикрылась. Мягкий и обеспокоенный голос сделал эту темную комнату гораздо теплее, разгоняя мрак. Заметив, что ее дочь не спит, Нагината вошла внутрь и, дойдя до кровати, села на край. — Что случилось? — спросила она с улыбкой, поглаживая Гокоме по голове. — Страшный сон приснился?
Никаких расспросов и ругани. Гокоме бы поняла, если бы мать ругалась на нее, спрашивала, что случилось на сей раз. Так ведь всегда было в детстве. От Нагинаты Гокоме не получала такой ласки и доброты, как все думали. Ложь и разыгравшиеся фантазию. Такой Нагината стала после смерти отца. А Гокоме поняла это, не давала ей понять, что знает.
Матери бы было еще тяжелей из-за чувства вины.
Ее глаза защипало, губы задрожали, а горло сдавило. Останься она сейчас одна, было бы проще все переварить, но сейчас… Гокоме уткнулась лицом в подушку, ощущая тепло от материнского бока рядом. Ее легкий приятный запах заполнил весь воздух, а касание пальцев по коже головы вызвали приятные мурашки.
— Ты голодная?
Гокоме покачала головой.
— Тогда… Может, хочешь чего-нибудь?
— Голова болит, — ранимо призналась Гокоме, словно ребенок, боявшийся наказания. — Все болит.
— Я поняла.
Но Нагината, переведя руку ей на спину и поглаживая между лопаток, не переставала заботливо улыбаться. Им не нужен был свет, чтобы видеть души друг друга.
Все-таки кроме них в этом доме больше никого и не было. Тот, кого они обе хотели увидеть всем сердцем, больше никогда сюда не придет.
Прошло два долгих жарких дня, и вот над Синдзином с восточной стороны заклубились мрачные снеговые тучи. Погода настолько резко испортилась, что вместе с дождем шел и мелкий снег. Люди, ходившие в футболках и шортах, со всходом вынуждены были поменять их на штаны, куртки и сапоги.
Утром третьего дня вышло солнце, однако холодный циклон не собирался покидать эту часть Японии, если верить новостям, еще неделю. Все по улицам дышали клубами пара и чихали.
В Ичигане еще все равно не разрешили менять зимнюю форму на летнюю, так что все, о чем просило руководство, это быть осторожными по дороге в школу и из нее. Кружкам же, что вели деятельность на улице, попросили поменять график, чтобы все могли использовать спортзал по очереди без всякой ругани.
И вот в одном из классов первогодок Чинами Ханна проводила утреннюю перекличку своих учеников, смотря в журнал.
— Когава Михару?
— Здесь.
— Макино Каори?
— Здесь.
— Огасавара Хикару?
— Он здесь!
— Онодера Нори?
— Я рядом с ним, учитель.
— Можно и просто сказать «здесь», — вздохнула Ханна и оглядела класс. — Из всех нет только Гофукакусы Гокоме, да?
— Учитель, — обратился Джун, подняв руку. — А что случилось с Гофукакусой? Уже третий день ее нет в школе.
Ханна поначалу недоуменно на него смотрела, а потом осеклась, виновато улыбнувшись.
— Ой, точно. Ты же Хаттори у нас староста. Прости, я заработалась немного. Наверное, в студсовета интересуются?
Джун, не улыбаясь, покачал головой.
— Нет. С меня и Каемидзу пока не так много требуют. Но раз уж я староста, хотелось бы знать, что случилось с одноклассницей.
Нобуко и Мики тоже с тревогой переглянулись, зато подружки Киемидзу злорадствовали. Ханна снова вздохнула, закрывая журнал.
— Ее мама звонила в школу. Говорит, она очень плохо себя чувствует. Я предложила прийти и навестить ее, но она мне наотрез отказала.
Ханна не стала уточнять, что ее напрягло в этом разговоре. Гофукакуса Нагината поначалу вела себя вежливо, даже если не слишком уж формально. Однако, когда Ханна решила поступить как учитель и уперто просила о встрече, тон Нагинаты резко изменился.
— Я сказала нет.
Когда Ханна это услышала, то аж вздрогнула. Нагината сразу же бросила трубку, не дав ей и слова вставить. Ее жестокий и холодный голос до сих пор вызывал мурашки.
Она подумала, что ответственный Джун тоже захочет пойти к ней и навестить одноклассницу, вот только тот с серьезным видом кивнул и сказал прохладное:
— Раз так, тогда лучше их не беспокоить.
Странно, директор Мацубара сказала ей то же самое. Обеспокоенная такой резкостью Нагинаты, Ханна утром пошла к директрисе и рассказала об этом. В Ичигане очень строго относятся к посещаемости учеников. Если нет уважительной причины, а просто слова, то проблем у учащегося будет немало.
Мацубара Ацуко, что славилась суровым нравом и придерживанием правил, едва услышала фамилию Гофукакуса, как тут же замерла. Затем она достала журнал с личной информацией студентов первых годов обучения, пролистала и, найдя, видимо, имя Гофукакусы Гокоме, уточнила, кто ее мать.
— Гофукакуса Нагината, — немного нервничая, ответила Ханна. — Как я поняла, ее отец умер несколько лет назад. Так что кроме матери за ней некому приглядывать.
— Ясно, — равнодушно сказала Ацуко, но глаза прищурила. Закрыв журнал, она убрала его в сторонку. — Раз так, тогда лучше их не беспокоить. Чинами-сенсей доложите тогда, когда девочка вернется в школу.
И всё. Ничего больше Ханне не сказали. Однако она заметила, как напряглась директриса, услышав имя Нагинаты. Обычно бы она не спустила подобного пренебрежительного отношения к школе никому. А для Гокоме сделала жирное исключение?
Все-таки что-то не так с этой семейкой. И что-то не в хорошем смысле.
Гокоме претил солнечный свет, что лез сквозь опущенные жалюзи на окне. Ее кровать была прям рядом с окном, что выходило на их двор, но из-за второго этажа она видела и соседние дома.
Внутри дома стало чуть прохладнее, а потому Гокоме села в одной толстовке и шортах, уже третий день не выходя на улицу. Не сразу, но она вспомнила, что произошло. На нее сначала напали в школе, а потом на улице. Напали с помощью этой дрянной магии или как там ее!
До сих пор ужас коробит. Ее руки тряслись, едва она вспоминала оружие, что держала, уши звенели от грохота, что она слышала до сих пор, а желудок… Из-за увиденного Гокоме не могла есть.
Плечо Цурасы с открытой рваной раной, из которой во все хлестала вонючая кровь. Ее смрад Гокоме чует и сейчас. Такой резкий и отвратительный запах. А еще то, как убили того мужчину в маске. Нагината позавчера решила сделать ей удон и принесла в комнату, как ребенок ожидая похвалы.
— Ну-ну? Мама ведь молодец? Похвали свою мамочку!
Вот только мрачная Гокоме, принявшая тарелку, едва увидела белую лапшу, как вспомнились то, как меч прорубил голову незнакомцу. Извилины мозга, что пульсировали, словно сплетенные в комок жирные черви в вязкой крови…
Гокоме, едва не уронив тарелку, прижала руки ко рту и быстро побежала в ванную под обескураженный взгляд Нагинаты.
— Ч-что? Тебе же так нравился холодный удон! Ммм. Может, надо было набэмоно делать? — подумала вслух Нагината, пока не услышала, как истошно рвется ее дочь.
Сколько бы Нагината ни пыталась ее накормить, Гокоме в рот ничего не лезло. Один только запах еды вызывал сильное желание вырваться. На просьбу сходить в больницу Гокоме отрицательно качала головой.
Все эти три дня она лежала в кровати, ничего не делая. Она помнит, что была вся в крови и на грани помешательства от сильного испуга и шока, но раз ее мать думает, что у нее просто несварение или еще чего, значит, этот вопрос уже решили за кадром.
Из школы тоже никаких новостей о поврежденной стене или раненной ученице. Получается, жители того мира умело сделали все так, чтобы обычные люди и не заметили. Тогда у Гокоме и поводов не было о чем-либо волноваться.
Вчера вечером она слушала, как к ним кто-то приходил, а потом Нагината зашла к ней, поставив пакеты на письменный стол.
— Семья Машаду передала тебе гостинцы и пожелала скорейшего выздоровления, — с теплой улыбкой сказала Нагината.
Гокоме, продолжая лежать, лишь глазами в ее сторону повела.
— Вот как? — апатично проговорила она.
— Ммм! Все-таки Катацумури и ее муж очень хорошие люди. Они так о тебе беспокоились.
— Ясно.
— Они недавно ездили в Сидзуоку и купили тебе маття Марифуку, ну, те, куда чай добавляют в крем! Очень вкусные!
— Не хочу.
— …
— …
Перевернувшись на спину, Гокоме вздохнула с апатией, смотря в потолок. На улице солнышко, и она слышит, как чирикают воробьи. Привычный и неизменный ритм жизни. Кому в школу, кому на работу, кто-то гуляет и наслаждается жизнью.
— Все-таки. Как бы плохо ни было кому-то, жизнь ни на кого не смотрит, — проговорила Гокоме с пониманием. — Ааахх. Я ничего не делаю уже третий день, но сил вообще нет. Прямо как тогда в средней школе. Все, что я делала, приходя после, — это так же лежала до самого утра.
Из-за всех прошлых обстоятельств Гокоме могла не переодеваться несколько дней подряд, так как не видела в этом смысла. Она лишь готовила еду ни на что не обращавшей внимания матери, говорящей с кем-то, но не с ней, проверяла время от времени, а потом делала уроки и ложилась, ожидая следующего дня, так и не понимая, спала она или нет.
В дверь ее комнаты тихо постучали.
— Гокоме? Не разбудила? — спросила Нагината, заглядывая внутрь.
— Нет, мам. Я не сплю, — тяжело вздохнула Гокоме в ответ.
Взволнованное лицо Нагинаты аж просияло.
— О! Сегодня ты мне отвечаешь! — обрадовалась она, раскрыв дверь и подходя почти вприпрыжку. — Мм! И цвет лица стал лучше!
— Это потому что на улице солнце. Да и я сама по себе бледная.
— Ну да. У нас с тобой и кожа одинаковая.
Гокоме нахмурилась и повернулась на бок спиной к матери. Не хотелось ей грубить, но сейчас больше всего Гокоме нужно было именно одиночество. В нем она спасалась лучше всего, ибо так она и жила несколько лет кромешного ада.
Она была уверена, что Нагината все поняла, поэтому молчала. Услышав шаги, девушка уже было решила, что та уходит, и со смешным чувством вины и облегчения закрыла глаза.
Однако кровать согнулась под чужим весом, и на удивленную Гокоме вновь упало легкое и теплое касание изящной белой руки. Рука матери легла ей на голову, не гладя, а просто неподвижно лежа.
— Мам?
— Ничего не делай, просто лежи, хорошо? — попросила Нагината. — Я вижу, что ты измученная.
Изумление Гокоме сразу же сменилось смирением.
— Ты не будешь ругаться, почему я не хожу в школу?
— Нет.
— Никто из школы не звонил?
— Звонили. Но я вежливо и спокойно объяснила, что ты плохо себя чувствуешь. Думаю, твоя учительница меня… прекрасно поняла.
На последних словах Гокоме ясно ощутила в тоне матери хорошо замаскированную злость. Прям как ножом по коже.
— Гокоме, — прервала минутное молчание Нагината. — Я знаю, что обещала уважать твои границы, но… Когда я вижу своего ребенка в таком состоянии, то, как любая мать, начинаю сильно волноваться.
— Прости, — виновато проговорила Гокоме.
Нагината покачала головой.
— Не нужно. Или нужно? Я сама это плохо понимаю. Моим родителям не было до меня никакого дела, вот и я сама не понимаю, что и как делать правильно. Вакаге лучше в этом разбирался.
— Папа был в этом лучше тебя? — недоумевала Гокоме.
— Да, — хихикнула Нагината. — Его отец, ну, твой дедушка, Кагехиса-сан, был очень добрым и заботливым человеком. По этому сразу видно, почему и Вакаге был таким. Я не так долго была с ним знакома, ведь он умер от болезни, когда мы с твоим отцом только познакомились. Но он всегда был мне рад и привечал, не задавая вопросов. Жалко, что он умер так рано. Вакаге долго в себя прийти не мог. Хотя… Если вспомнить, я предлагала перевести его отца в дорогую больницу в Токио, но Вакаге сказал, что это было уже решено и отцу нельзя помочь. Что он имел в виду, я по сей день понять не могу.
Проклятье.
Гокоме едва не прошептала слово вслух. Страх и гнев на это заставил ее проснуться, но не окрепнуть. Глаза сияли, полные эмоции, а губы поджатые до боли, тряслись. Если ее мать увидит ее лицо, полное скорби, может не так понять.
Из-за всего произошедшего она совсем забыла об этом. Ее отца, ее дедушку и всех предков до нее забрало проклятье, не дав им нормальной жизни, снизив ее до минимального.
А потом Гокоме в полном изумлении резко повернула голову к матери, что та опешила, убрав руку, смотря на нее непонимающе в ответ.
— Что случилось, Гокоме? Опять тошнит?
«А ведь точно. Как же я могла забыть! — не отвечая ей, она села, прижав палец к губам. Мысли роились в голове, тревожный, опущенный к коленям взгляд дрожал. — Женщин, что вынашивали и рожали детей от мужчин из семьи Гофукакуса, проклятье тоже убивает! Черт! Как же я могу тут… Ггх!»
Все пережитое, кровавое и резкое, звуки, запахи быстрыми картинками пронеслось, и страх вновь парализовал, а живот скрутило. Ее ноги задрожали. Кровообращение в голове вызвало головокружение. Самовнушение здесь уже не поможет, как раньше.
— Гокоме, — ее мокрой спины коснулась рука Нагинаты, уняв тряску. — Ты можешь сказать мне, что происходит?
— А? — выдохнула Гокоме, посмотрев себе за плечо так, словно рядом сидит не близкий человек, а убийца, державший нож у ее спины.
Согрев ее тревогу улыбкой, Нагината опускает руку, чтобы держать дистанцию. Опустив руки на колени и продолжая сидеть, она заговорила:
— Над тобой снова издеваются? То же самое, что и в средней школе?
Она спросила прямо об этом, и ее черные брови опустились, а тон голоса стал тверже. Нагината смотрит в упор, не упуская ни единой реакции. Этим выражением мать ясно дала понять, что не уйдет, пока не узнает, что творится.
Гокоме покосилась в сторону. Ей нечего ей было сказать. Ведь то, что она скажет, воспримется как ложь или бред.
— Если это так, я сейчас же пойду в школу и сама со всем разберусь.
— Нет! — Гокоме воскликнула громче, чем ей самой хотелось. Это заставило Нагинату еще сильнее сощуриться в недоверии. — Мам. Меня никто не обижает, правда!
— Ты врешь, и я это вижу, Гокоме. Врать той, кто тебя родила и вырастила, очень глупо.
Нагината сверила ее мрачным взором, заставив пристыжено опустить голову.
— Если боишься в чем-то признаться, то доверься все мне. А если просто не хочешь, то советую сказать. Я не буду на тебя злиться, но ложь я на дух не переношу. Особенно когда мне нагло врут члены моей семьи. Гокоме, ты знаешь, что в гневе я не самый хороший человек.
Скорее всего, эта ярость — результат того, что Нагината в глубине души держит обиду на ее отца за его ложь. Ту же ложь, которую Гокоме теперь несет и в себе.
С трудом проглотив неуверенность и страх, Гокоме опустила ноги на пол и встала. Голова закружилась, но она, покачнувшись, устояла.
— Мам, — обратилась Гокоме, стараясь удержать решимость всем своим видом. У нее одна попытка, и если не достучаться сейчас, шанса больше не будет. — Прости. В школе взаправду не все ладится. Я ни с кем не лажу, и подруг у меня нет. Те двое просто из вежливости приходили. А еще меня сильно невзлюбила зам старосты Киемидзу Кайри с ее подружками. Но я это переживу. Я смогу дать отпор! Причина, по которой я молчу, это… Мое эгоистичное желание самоутвердиться!
— Само… утвердиться? — изумленно повторила Нагината, приподнимая брови.
Гокоме энергично закивала. Ей отчаянно хотелось признаться, странно хотелось, чтобы мать ее услышала и разделила с ней всю эту боль, страх, неуверенность в своих силах. Если кто-то будет знать, станет легче, только вот…
— Именно! Я эгоистка! Редкостная эгоистка! Меня злит, когда проигрываю! А еще сильнее всего бесит, что не могу ничего изменить!
Гокоме боялась, что ей не поверят и отвергнут. Боялась, что правда расковыряет матери старую душевную рану, и она вновь может впасть в то самое состояние.
Если уж чем и жертвовать во всей этой заварухе, что тянется в ее семье поколениями, так это исключительно самой собой!
Нагината, заметно расслабившись, выдохнула.
— Гокоме, есть в нашей жизни вещи, которые, увы…
— Я могу изменить! Пока есть еще шанс, нужно пытаться!
Речь дочери окончательно довела Нагинату до тупика. Она ее слышала, но ни разу не понимала.
— Я рада, что ты воспряла духом, но ведешь ты себя еще страннее. Может, здесь звонок в больницу?
— Нет! — отказалась как отрезала. — Мама, можно сегодня не идти в школу?
— Аа… Д-да. Я уже звонила утром и сказала, что тебя не будет. А к чему ты…
— Тогда я побежала! — Махнув ей рукой, она распахнула с грохотом дверь, едва не выбив ее с петель, и быстрый топот по лестнице на первый этаж прервался падением и криком. — Ай, больно!
Занервничав, Нагината побежала к лестнице.
— Гокоме!
— Ничего! Просто ноги невовремя подкосились! Я в порядке!
Сказал человек, у которого кружилась голова, из-за чего пришлось доползать до входной двери на четвереньках. Нагината, придерживая руку у груди, подошла к Гокоме, сидевшей на ступеньке и натягивающей кроссовки.
— Юная леди, вы сейчас же объяснитесь! — надулась Нагината, уперев руки в бока.
— Тогда ты первая скажи, где и кем подрабатываешь! — Точно таким же возмущенным голосом потребовала Гокоме, подняв взгляд на мать.
Нагината сморщилась от такой подлой для нее контратаки. Ее губы и уголки глаз дергались.
— Н-не могу тебе сказать.
Гокоме это знала.
— Тогда и я не могу, — смело парировала она и, отвернувшись, завязала-таки шнурки. — Но чтобы ты не переживала, я пойду к семье Машаду.
— Машаду? Это еще зачем?
Встав на ноги, Гокоме сделала вид, что не заметила скользкой подозрительности матери. Все-таки при всей своей благодарности и дружелюбии Нагината никому не открывается полностью. Это Гокоме знала лучше всего.
Раз уж она видит ее насквозь как родитель, подаривший жизнь, то и она как ребенок, неразделимо связанный с ней одной плотью и кровью, на это способна.
— Хочу решить важные вопросы, — открыто призналась Гокоме, развернувшись к ней с улыбкой. — Думаю, успею до ужина.
Эта улыбка… Пусть лицом они идентичны как сестры-близнецы, но улыбаться так Нагината никогда не умела. Улыбался так ей всю жизнь только один человек.
Вакаге.
Она как сейчас слышала его непринужденный добрый голос. Точно так же Нагината стояла и спрашивала, куда он собирается.
Нужно решить важные вопросы. Не волнуйся, я буду до ужина. Присмотри за Гокоме, хорошо?
И что ей теперь делать? Это ужасно больно. Ей сейчас так больно в душе.
Не делай такое лицо, как у него. Не улыбайся, как он. Не говори, как он. Я чувствую, что Вакаге недоволен мной. Что он злится на меня за всё.
Прикусив губу, Нагината встала боком, напыжившись.
— Что бы была дома до ужина, ясно?
Обрадовавшись, Гокоме выставила два больших пальца вверх.
— Спасибо, мам! Обещаю, что буду. Я пошла!
— Удачного пути, — устало и размеренно проговорила Нагината, но входная дверь уже закрылась.
Оставшись одна в пустом доме, Нагината не видела смысла натягивать улыбку. Наоборот, ей казалось, что она уже устала от этой маски. Ее рука касается холодного лица. Она водит пальцами по щекам, потом по краям губ, поднимая их и опуская. Кожа мягкая и нежная. Губы тоже, но для Нагинаты ее лицо — это сплошная пустота.
От ее красоты, которой все так много восхищались, лично ей никакого проку, если эту красоту не ценит любимый человек. А таким был и будет только ее покойный муж.
Гокоме тоже может это делать. Она ее дочь. Это тело подарило ей жизнь. Гокоме — это Нагината на половину.
Только Вакаге и Гокоме. У других нет на это никакого права.
— Точно. Она ведь сказала, что зам старосты ее невзлюбила, — сказала Нагината без эмоций, опуская руку. — Киемидзу, кажется? Киемидзу. Киемидзу, — повторяя одно и тоже, она подошла к тумбочке и подняла телефон. — Надо будет с этим разобраться.