Комната встретила его тишиной, нарушаемой лишь ровным, чуть хриплым дыханием спящей на кровати Лин — она провалилась в сон там же, где её застало истощение, свернувшись на боку поверх одеяла, не раздевшись, с всё ещё поджатыми к груди коленями, будто даже во сне продолжала защищаться от невидимой боли. Ожог под ошейником багровел в тусклом свете единственной свечи, но дыхание было ровным, глубоким — сном от истощения.

Кот запер дверь, механически проверил все три контура — целы, — и лишь затем позволил себе опуститься на пол у стены, привалившись здоровым боком к холодной древесине.

Рёбра отзывались тупой, пульсирующей болью при каждом вдохе. Он стянул с себя рубаху, обнажая тёмный, уже наливающийся синевой кровоподтёк, и на несколько секунд замер, сосредотачиваясь, прежде чем закрыть глаза и потянуться внутренним чутьём к собственному ядру маны.

Техника была простой в объяснении и мучительной в исполнении — направить поток силы не наружу, не в атаку, а точно в повреждённую ткань, туда, где кость дала трещину, заставляя мана резонировать с естественными процессами тела, ускоряя их в разы против обычного темпа. Он объяснял это Максиму неделями, вбивая формулировку в голову парня раз за разом.

Он положил ладонь на рёбра и медленно, по крупицам, начал вгонять тонкую нить собственной силы в место перелома, ощущэая, как каждая секунда такой работы вытягивает из него куда больше энергии, чем любое проклятие, брошенное на расстоянии. Параллельно он извлёк из подсумка на поясе маленький, тёмно-янтарный флакон — регенерирующий состав, купленный месяцы назад у знакомого алхимика за баснословную цену, — и одним глотком осушил его, поморщившись от горького, землистого привкуса.

Тепло разлилось по рёбрам почти сразу, катализируя собственный, направленный поток маны, ускоряя срастание костной ткани с той скоростью, что обычному лекарю, не владеющему подобной техникой, показалась бы чудом или ересью, в зависимости от того, кому довелось бы это увидеть.

Он держал поток ещё добрых четверть часа, пока боль не притупилась до терпимого, глухого нытья, а затем, чувствуя, как истощение накатывает волной, отяжеляющей веки и мышцы разом, потянулся к последнему рун-камню в мешочке — тому, что усиливал барьер на время его собственного сна, когда бдительность неизбежно падала до нуля.

Камень впитался в половицу у изголовья с тихим потрескиванием.

"Пусть спит," подумал он, бросив последний взгляд на неподвижную фигуру на кровати. "Мне нужно закрыть глаза хотя бы на несколько часов, или завтрашняя дорога меня доконает быстрее, чем любая тварь."

Сон пришёл почти мгновенно — тяжёлый, лишённый сновидений сон человека, потратившего на один день больше сил, чем позволяло здравомыслие.

Кассандра фон Райсс въехала в Скальный Брод, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая известняковый утёс, давший городку имя, в тревожный, кровавый оттенок. Три дня почти без сна давали о себе знать — веки налились свинцовой тяжестью, а плечи ныли от долгих часов в седле, — но она заставила себя выпрямиться, въезжая в город с той военной выправкой, что годами вбивалась в неё Орденом.

Комендатура оказалась первым зданием, попавшимся на глаза, — приземистая каменная башня с покосившейся вывеской. Комендант Гроув, тучный, невысокий человек, оторвался от бумаг с плохо скрываемым раздражением, готовясь отчитать очередного просителя за поздний визит, но, разглядев лицо гостьи — исхудавшее, обветренное, с тем особым, стальным выражением глаз, что комендант научился узнавать в людях, повидавших слишком много смертей, — предпочёл придержать язык.

— Ищу человека, — коротко произнесла Кассандра, не тратя времени на формальности. — Высокий, в маске, путешествует с молчаливой спутницей на ошейнике. Прибыл в город день или два назад.

Гроув побледнел, машинально коснувшись пальцами края конторки — жест человека, который слишком хорошо помнит недавнюю связку голов, брошенную на этот же стол.

— Остановился в таверне при гильдии авантюристов, госпожа. Если позволите совет — будьте осторожны в обращении с ним. Он не из тех, с кем стоит шутить, — тихо подтвердил он.

— Я не собираюсь шутить, — ровно ответила Кассандра, уже разворачиваясь к двери.

Таверна при гильдии оказалась именно там, где указал комендант — деревянный сруб с провисшей крышей, тускло освещённые окна второго этажа выдавали присутствие постояльцев. Кассандра спешилась, привязала коня и, прежде чем войти, замерла у самого крыльца, закрыв глаза и медленно, профессионально прощупывая воздух вокруг здания тренированным чутьём, что позволяло Орденским сёстрам различать чужой магический резонанс на расстоянии.

Ничего.

Она нахмурилась, подходя ближе к стене, туда, где, по её расчётам, должны были находиться окна второго этажа, и повторила попытку — на этот раз тщательнее, медленнее, вытягивая из собственного истощённого ядра куда больше энергии, чем позволяло благоразумие после трёх суток пути.

Здание отзывалось ей мёртвой, ровной пустотой — не тем плотным, характерным фоном, что оставляет за собой любое живое существо, а тишиной пустого амбара, чулана или забытого склада.

Она сжала зубы, борясь с волной разочарования, острой, как удар клинка. Он был здесь — комендант, стража у ворот, случайные прохожие подтверждали это в один голос, — но само здание, стоило приблизиться к нему всерьёз, ускользало от её чувств, будто кто-то стёр его присутствие из самой ткани восприятия.

"Барьер," поняла она, и в груди, вопреки усталости, шевельнулось нечто похожее на мрачное, невольное уважение. "Он всегда был осторожен. Слишком осторожен, чтобы спать без защиты в чужом городе."

Она обошла здание, проверила конюшню за таверной и обнаружила там вороного жеребца — того самого, судя по описанию пастухов, — мирно жующего сено в дальнем стойле. Конь был на месте. Значит, хозяин ещё не уехал.

Кассандра вернулась к главному входу таверны, где хозяин заведения — грузный мужчина с обвислыми усами — как раз выставлял на порог последнюю на сегодня бочку с элем.

— Комната найдётся? — спросила она, не тратя силы на вежливые предисловия.

— Найдётся, — оценивающе оглядев её с ног до головы, кивнул хозяин. — Последняя свободная, госпожа. Соседняя с той, что снял давеча алмазной пластиной со своей спутницей, если вам это интересно.

Кассандра замерла на долю секунды, прежде чем кивнуть с деланным безразличием.

— Не интересно. Просто нужна кровать на одну ночь.

Общий зал таверны к этому часу заполнился местными завсегдатаями — пастухами, обменивающимися байками об исчезнувшей твари, парой заезжих торговцев и одним особенно словоохотливым молодым стражником, явно решившим воспользоваться свободным от службы вечером с максимальной пользой для собственного самолюбия.

— Госпожа воин, — произнёс он, плюхаясь на скамью напротив Кассандры без особого приглашения, стоило ей только сесть за стол с миской похлёбки. — Редкая гостья в наших скучных краях.Такой двуручник за спиной, да ещё и с гербом на перевязи — сразу видно, не из простых.

Кассандра смерила его коротким, ничего не выражающим взглядом и вернулась к похлёбке.

— Я устала, — сказала она. — И не расположена к беседе.

— Понимаю, понимаю, — не унимался стражник, придвигаясь чуть ближе с той настойчивостью, что свойственна молодым людям, привыкшим к успеху у местных девиц и оттого слепым к явным сигналам отказа. — Но женщина с такой выправкой, да ещё и с таким лицом, не должна ужинать в одиночестве. Позвольте угостить вас элем, госпожа, а заодно расскажете, откуда путь держите. Готов поспорить на месячное жалование, что история будет занятнее моих баек про местных коз.

— Ты проиграешь спор, — сухо заметила Кассандра, не поднимая взгляда от миски. — И да, я предпочитаю ужинать в одиночестве. Если тебе непонятны слова, попробуй истолковать выражение моего лица.

Стражник осёкся, окинул её ещё одним, уже куда менее самоуверенным взглядом, и, что-то смущённо пробормотав про «не хотел никого обидеть», ретировался обратно к своим товарищам под их приглушённые, издевательские смешки.

Кассандра позволила себе едва заметный, невесёлый вздох. Двумя годами раньше, в другой жизни, она, возможно, ответила бы на подобную попытку иначе — с лёгкой, снисходительной улыбкой, а не с усталым раздражением человека, для которого каждая минута простоя означала лишний час между ней и целью. Но эта женщина, способная беспечно флиртовать за элем в придорожной таверне, умерла где-то два года назад.

Она доела похлёбку в тишине, поднялась в снятую комнату и, не раздеваясь, легла поверх одеяла, положив клинок на расстоянии вытянутой руки. Сон, в который она позволила себе провалиться, был неглубоким, тревожным — сон человека, привыкшего просыпаться от малейшего шороха за стеной.

Утро выдалось ясным, прохладным — из тех редких горных утр, когда воздух настолько чист, что кажется почти хрустким на вкус. Кот проснулся первым, ощупал рёбра — боль почти утихла, оставив после себя лишь тупую, терпимую память о вчерашнем ударе хвоста, — и разбудил Лин коротким прикосновением к плечу.

Она проснулась мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, свойственного людям её выучки, и молча поднялась, разминая затёкшую от долгого сна на боку шею.

Они забрали из гильдии запечатанный отчёт о классификации — Дольф лично вручил его, заверив, что копия уже отправлена в столицу с ближайшим курьером, — и к тому времени, как солнце поднялось достаточно высоко, чтобы залить главную улицу города ровным утренним светом, двинулись к северным воротам, туда, где начиналась дорога обратно в сторону Астреи.

Контрольный пост у ворот Скального Брода представлял собой скорее формальность, чем настоящую заставу — двое стражников, лениво облокотившихся на грубо сколоченный шлагбаум, проверяли документы у редких путников, чаще интересуясь местными сплетнями, чем содержимым чужих седельных сумок.

— Пропуск, ваша милость, — привычно затянул один из стражников, при виде алмазной пластины тут же подтянувшийся, — и, простите за любопытство… ваша спутница, она…

Его взгляд скользнул по ошейнику на шее Лин с той смесью любопытства и неловкости, что обычно сопровождает вопросы, которые задавать не положено, но удержаться от которых невозможно.

— Собственность, оформленная должным образом, — коротко и без выражения бросил Кот, протягивая гильдейскую пластину для проверки. — Документы в порядке. Дальнейшие вопросы?

— Никак нет, ваша милость, — стражник поспешно вернул пластину, стараясь не встречаться взглядом с холодными, немигающими глазами девушки за плечом гостя. — Счастливого пути.

Именно в этот момент, среди гула утренней очереди у ворот — скрипа телег, переклички стражи, чьей-то перебранки из-за пошлины на мешок зерна, — Кот ощутил её.

Тончайший, едва уловимый резонанс маны, притушенный, но не до конца, — тот самый характерный отпечаток, что он однажды уже читал в остаточном следе, два года назад, в совершенно другой части континента.

Он не обернулся. Не изменил темпа шага, ведущего Лин к воротам. Внутри, впрочем, шевельнулось нечто похожее на смутное, почти ленивое удовлетворение — то самое чувство, что охватывает хищника, заметившего, наконец, приближение долгожданной, достаточно интересной добычи.

"Значит, нашла," подумал он, продолжая неторопливо шагать вперёд, будто вовсе не замечая нарастающего, крадущегося присутствия за спиной. "Быстрее, чем я рассчитывал. Занятно будет посмотреть, чему она успела научиться за эти два года, прежде чем я решу, стоит ли её останавливать."

Он мог сорваться с места, развернуться, встретить угрозу лицом к лицу задолго до того, как она приблизится на дистанцию удара. Вместо этого он продолжал идти — расслабленной, нарочито беспечной походкой человека, полностью поглощённого рутинной перепалкой у шлагбаума, — предоставляя ей ту самую иллюзию внезапности, ту крохотную, обманчивую надежду на застигнутую врасплох жертву, без которой, он знал по опыту, охота теряла всякий вкус.

Кассандра фон Райсс замерла в толпе у самых ворот, укрытая от прямого взгляда телегой с сеном, и, не позволяя себе ни единой лишней секунды колебания, бесшумно обнажила клинок.

Расстояние между ними сократилось до нескольких шагов. Она видела его спину — прямую, расслабленную, беспечную, — и в груди у неё, вопреки двум годам тренировок и холодного расчёта, взорвалась короткая, ослепляющая вспышка чистой, безудержной ярости, вытеснившей на миг всякую осторожность.

Она рванулась вперёд, вкладывая в удар весь вес тела, всю силу, накопленную за три бессонные ночи погони, — клинок по широкой, безжалостной дуге устремился к его незащищённой спине на глазах у застывшей в шоке утренней толпы.