В первую очередь я проверила пульс.

Пока пальцы лежали на его запястье, я рассматривала кожу, сосуды, цвет губ.

Кожа бледная, истончённая. Вены проступали слишком отчётливо, местами отливая нездоровой зеленью. Под глазами залегли глубокие тени. Даже сами глаза выглядели сухими и тусклыми, словно жизнь понемногу покидала их.

— Позвольте осмотреть живот.

Император безропотно кивнул.

Я приподняла край его рубашки.

На коже виднелись пятна.

Реакция на препарат.

Значит, дело действительно оказалось сложнее одной лишь недостаточной дозы.

Я уже потянулась за инструментами, когда Император вдруг заговорил:

— Скажи мне, дитя…

Голос его звучал слабее прежнего.

— Я ведь всё равно умру, не так ли?

— Все мы рано или поздно умрём.

Он прикрыл глаза.

Несколько мгновений слышалось лишь его тяжёлое дыхание.

— Я и правда это заслужил.

Я замерла.

— Я не хотел, чтобы она умерла.

Вот как.

Сам заговорил.

Впрочем, скрывать уже было нечего. Я знала. Он знал, что я знаю.

— И чего же вы хотели добиться?

— Отстранить её на время. Чтобы не мешала.

Он ненадолго замолчал.

Я тоже ничего больше не сказала.

Если уж сам начал — сам и продолжит.

Я принялась готовить всё необходимое, чтобы взять кровь.

— Она меня пугала, — произнёс Император, когда игла пронзила его кожу.

Из меня вырвался лёгкий смешок.

— В моей семье её всё же считали красивой, — заметила я, наблюдая, как кровь наполняет пробирку.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Какое это уже имеет значение? — ответила я со вздохом.

Император неожиданно усмехнулся.

— Да… пожалуй.

А потом улыбка стала почти печальной.

— Валериан слишком рано взял её в жёны. Сам же избаловал её и превратил в это. Только она могла с совершенно спокойным лицом говорить такие вещи, от которых у остальных кровь стыла в жилах.

Я невольно вспомнила мать. Её образ почти сразу всплыл перед глазами.

Да.

Это было на неё похоже.

Но слова оставались словами.

Границу она никогда не переступала.

Всё ещё спокойно выполняя свою работу, я потянула за нить, которую Император сам вложил мне в руки.

— Мои родители были заложниками обстоятельств. Отец сделал свой выбор. Его вы тоже ненавидели?

— Валериана?

Император будто даже удивился вопросу.

— Никогда. Он был моим лучшим другом с юных лет.

Голос его стал тише.

— Но потом появилась твоя мать, и всё изменилось. Я пытался убедить его принять титул без брака. Изменить эти проклятые порядки вашего рода, отменить наследование по женской линии…

На губах появилась слабая усмешка.

— Знаешь, что он мне ответил?

Я и без того могла догадаться.

— «Не лезь в мою семью».

Несмотря ни на что, уголок моих губ дрогнул.

Да.

Это был отец.

— Похоже, вы его плохо расслышали, — невольно вырвалось у меня.

Я медленно отложила наполненную пробирку.

— Забавно слышать, как вы сетуете на мою мать, когда сами загнали моего отца в могилу.

Император резко нахмурился.

— Я этого не делал, — почти шёпотом ответил он.

Я лишь напомнила ему то, что знала сама.

— Сколько себя помню, отец брал меня с собой, лишь бы мы могли провести вместе хоть немного времени. Я бывала здесь, во дворце, едва ли не чаще, чем в собственном доме. И почти не помню дня, когда он действительно принадлежал самому себе.

Император застыл.

Будто только сейчас что-то увидел.

— Откуда мне было знать?..

Сила так же быстро покинула его голос.

— Он никогда не говорил. Никогда не жаловался.

А потом совсем тихо:

— Я просто хотел провести с ним ещё один день. Как раньше.

Я смотрела на него, не находя слов.

Злость никуда не исчезла, но теперь перемешивалась с противной жалостью.

— И почему вы не сказали ему то, что сейчас говорите мне?

Вопрос дался тяжелее, чем хотелось.

Император сглотнул и отвёл взгляд.

— Разве мог?

Пауза.

— Он всё равно не оставил бы её. Тебя.

Из меня вырвался короткий смешок, полный неприятного осознания.

— Так вы ревновали отца к его семье?

Какое ребячество.

Император долго молчал.

Потом отвернулся к стене.

Я никак не могла понять этого человека.

Как он смеет страдать?

Как смеет лежать здесь с таким выражением лица, когда именно его решения отняли у меня двух самых близких людей?

Тишина затянулась.

Наконец он снова заговорил:

— Мне недолго осталось?

На этот раз голос был совершенно спокойным.

— Скажи, сколько.

Я посмотрела на него.

— Если тело примет лечение — год. Возможно, два. Больше обещать не стану.

Он принял это без возражений.

Тишина снова заполнила комнату.

Долгая.

Тяжёлая.

Император повернулся ко мне.

— Выполнишь мою последнюю просьбу?

Старость и болезнь нередко дают людям странную уверенность, будто окружающие теперь обязаны исполнять любые их желания.

— Зависит от просьбы, — холодно ответила я.

Император помедлил.

— Сними, пожалуйста, маску.

Я нахмурилась.

— Зачем?

— Я знаю, насколько сильна кровь вашего рода. Но ваши лица так похожи…

Он закрыл глаза.

— Позволь мне в последний раз увидеть лицо моего дорогого друга.

Вот как.

Ты должен был сказать это не мне.

И просить об этом должен был не меня.

Воистину глупый человек.

Впрочем, просьба была несложной.

При себе у меня имелось одно из опытных средств, способное на время ослабить действие яда в дыхании.

Создавала я его совсем для иных целей и не думала, что воспользуюсь столь скоро.

Задержав дыхание, я приподняла маску и глотнула необходимую дозу.

Вернув маску на место, подождала несколько мгновений.

Только после этого сняла её окончательно.

Средство действовало около часа.

Более чем достаточно.

Когда я вновь посмотрела на Императора, тот уже не сводил с меня глаз.

Долго.

Слишком долго.

— У него были такие же глаза… — почти шёпотом произнёс он.

Я замерла.

Такие же?

У отца были золотые глаза.

Мои же достались мне от…

Матери.

Странная мысль медленно пробралась в голову.

Если отбросить общие черты нашего рода, я всегда была куда больше похожа на мать, чем на отца.

Так кого же ты сейчас видишь перед собой?

— У отца были золотые глаза, — тихо напомнила я.

Император моргнул.

На мгновение на его лице отразилось почти детское недоумение.

Он снова всмотрелся в меня. Его взгляд медленно блуждал по моему лицу, будто тщетно пытался отыскать в нём черты человека, которого когда-то знал лучше всех.

— Вы что, уже и не помните его лица?

И тогда что-то сломалось.

Губы его дрогнули. Дыхание сбилось.

А затем по щекам вдруг потекли слёзы.

Я остолбенела.

Не знала, куда смотреть, что говорить и что вообще делать с плачущим у меня на глазах Императором.

— Прости…

Он судорожно вдохнул.

— Прости меня.

От этого зрелища становилось почти физически неуютно.

Я отвернулась, собираясь закончить осмотр и уйти, но его пальцы вдруг сомкнулись вокруг моего запястья.

— Артея…

Я посмотрела вниз.

— Прошу…

Он едва мог говорить сквозь слёзы.

— Подари мне поцелуй смерти. Избавь меня от мучений.

Пауза.

— И закончи свою месть.

Несколько мгновений я просто смотрела на него.

А потом кровь будто вскипела в жилах.

Я медленно наклонилась.

Наши лица оказались совсем близко.

— Вы не умрёте, Ваше Величество.

Он отвёл глаза.

Голос мой стал почти ласковым.

— Нет.

Я выпрямилась.

— Вы останетесь здесь.

Император молчал.

— И эти год или два, которые вам ещё отведены, я лично позабочусь о вашем здоровье. Сделаю всё возможное, чтобы вы прожили как можно дольше.

Улыбка сама легла на губы.

— В конце концов, вы дорогой друг моего отца.

Я чуть склонила голову.

— И отец моего дорогого друга.

Издёвка далась удивительно легко.

Я провела в императорском дворце ещё неделю, пока окончательно не убедилась, что лечение принесло плоды и состояние Императора более не ухудшается.

За всё это время он ни разу не вернулся к тому разговору.

Больше не просил снять маску.

Не упоминал отца.

Порой я ловила на себе его взгляд, но он почти сразу отворачивался.

Я тоже не горела желанием вновь ворошить прошлое.

Лекарь же был мне безмерно благодарен и поклялся впредь не браться за моё ремесло, хоть лезвие к горлу приставь.

Хоть что-то приятное от этой поездки.

Однако пора было возвращаться домой.

Там меня ждал нетерпеливый сообщник, который каждый вечер связывался со мной и с пристрастием допытывался, когда же я наконец вернусь.

И вот теперь я стояла у дверей родного дома.

— С возвращением, ваша светлость, — встретил меня дворецкий.

Однако самого Тариана нигде не было видно. Видимо, Эдвард заметил, как мой взгляд блуждает по холлу в поисках мужа.

— Господин в кабинете. Он занят… не самым приятным визитом, — уклончиво произнёс он.

— Что ты имеешь в виду?

— Господин велел вас этим не тревожить… Однако теперь я и сам не знаю, как будет лучше.

— Давай так. Я всё равно сейчас направляюсь прямиком в кабинет. Как считаешь: мне лучше заранее узнать, кто там, или сохранить удовольствие от неожиданности?

Говоря это, я уже зашагала в сторону рабочего кабинета.

Эдвард ещё несколько мгновений помялся, затем поспешил следом и наконец выложил всё как на духу:

— Прибыли госпожа Авентия и господин Густав. И оба пребывают в крайне дурном расположении духа.

— Причина?

— Дело в аптечных лавках соперников, что множатся по всей Империи. И… в вашем бездействии.

Последние слова он произнёс заметно тише.

Похоже, эта беда тревожила не только моих предков, но и собственную прислугу.

Чем ближе я подходила к кабинету, тем отчётливее становились голоса.

— …вы хоть понимаете, что творите?! — донёсся из-за двери крик бабушки.

Я без лишних церемоний распахнула дверь ударом ноги, заставив её с грохотом удариться о стену.

На миг воцарилась тишина.

Но только на миг.

— Явилась, — процедила бабушка сквозь зубы. — У неё под самым носом крысы хозяйничают, а она ни сном ни духом!

— Ах, бабушка, зачем же вы так суровы к себе? — невозмутимо ответила я, одарив её самой миролюбивой улыбкой.

— Не смей мне язвить!

— Венти, угомонись, — попытался осадить её дед. Затем перевёл взгляд на меня. — Артея, если у тебя не найдётся разумного объяснения происходящему, ты не оставишь нам выбора. Придётся вмешаться.

За его нарочитым спокойствием таилась ярость ничуть не меньшая, чем у бабушки.

Я тем временем посмотрела на Тариана.

Тот тоже едва сдерживался, только его гнев был обращён вовсе не на меня, а на престарелую чету напротив. Брови сведены, челюсть напряжена, в глазах сверкают недобрые искры.

Я тихо вздохнула, заставила лицо вновь принять спокойное выражение и указала на диван.

— Вам лучше присесть. Разговор будет долгим.

Закрыв за собой дверь, я опустилась в кресло напротив.

Тариан подошёл сзади и, скрестив руки на груди, продолжил буравить гостей взглядом.

— Не присядешь? — едва слышно спросила я.

— Не могу больше сидеть. От злости ноги плохо слушаются, — сквозь зубы отозвался он.

— Ну же… объясняй, — потребовала бабушка.

В ярости она ничуть не уступала Тариану.

Левая бровь была высоко приподнята, уголки плотно сжатых губ опущены, возле рта залегла глубокая складка. Вся её поза без слов говорила: здесь главная она.

И всегда ею была.

Нога закинута на ногу, висок опирался на сжатый кулак.

Дед, напротив, сидел прямо, скрестив руки на груди, словно вместо позвоночника ему вставили стальной прут. Подбородок чуть опущен, но золотистый взгляд из-под тяжёлых век пронзал не хуже кинжала.

— Не стану скрывать: я удивлена, что вы явились так скоро. Признаться, ваших возмущений я ожидала несколько позже, — начала я издалека.

— Значит, ты знала, к чему всё идёт? И всё равно ничего не предприняла? — заговорил дед. — Если ты что-то затеяла, прежде всего следовало обсудить это с нами.

К моему удивлению, говорил он куда спокойнее, чем можно было ожидать, глядя на его лицо.

— Увы, дорогой дедушка, но сейчас чем меньше людей знают о происходящем, тем лучше. Я пока не могу ничего вам открыть. Придётся поверить мне на слово.

— Тебе уже однажды поверили, — пробурчала бабушка. — Ты стала главой дома. И что в итоге?

— Итогов вы ещё не видели, — ласково улыбнулась я, хотя внутри уже начинало закипать раздражение. — Наберитесь терпения, дорогая бабушка. Клянусь вам: всё, что я делаю, я делаю ради Конваллярии.

Бабушка впилась в меня взглядом.

Её глаза были того же золотистого оттенка, что и у дедушки, однако таящийся в них холод заставлял сердце невольно сбиваться с привычного ритма.

— Не тебе говорить о благе Конваллярии. Ты ещё слишком юна. Ты ещё ничего для неё не сделала!

— Что значит «ничего»?.. — начал было Тариан.

Я остановила его одним движением руки.

Если бабушка решила обнажить клинок, значит, пришло время достать свой.

— Вы, несомненно, сделали немало для нашего дела, бабушка. Лекарское дело Конваллярии процветает во многом благодаря вам.

Мягкая улыбка на моих губах исчезла так же быстро, как появилась.

— Однако Конваллярия — не торговое дело. Это семья. И вот здесь вы потерпели полный крах.

Голос прозвучал грубее, чем я собиралась.

Слишком много боли я хоронила все эти годы, чтобы теперь она не дала о себе знать.

— Ты… — процедила бабушка. — Что за вздор ты несёшь?!

— Ваше равнодушие к собственным детям погубило их обоих.

В комнате повисла тишина.

— Вы спрашиваете, что я сделала для семьи?

Я вновь вернула на лицо привычную учтивую улыбку.

— Я нашла её врагов. И уже занесла над ними косу.

На лицах обоих на миг проступило неподдельное удивление. Впрочем, они почти сразу вернули себе прежнюю невозмутимость.

Я продолжила:

— От вас требуется лишь терпение. И доверие.

Я поднялась с кресла.

— Вашему делу ничто не грозит. Даю вам слово.

— Много мне твоё слово стоит, — фыркнула бабушка, хотя голос её звучал уже заметно спокойнее. — Если ты всё погубишь…

— Созовите совет старейшин и назначьте другую главу рода, — отрезала я.

Её глаза слегка расширились.

Такого ответа она явно не ожидала.

— Однако всё разрешится прежде, чем совет соизволит собраться. Развязка уже близка.

Бабушка открыла рот, намереваясь возразить, но дед положил ладонь ей на плечо.

— Довольно.

Затем он посмотрел на меня.

— Ты говоришь уверенно, Артея. Но уверенность ещё не означает правоты.

Он помолчал.

— Хорошо. Дадим тебе время.

— Густав… — поражённо произнесла бабушка.

— Если твой замысел потерпит крах, совет старейшин решит, следует ли тебе и впредь исполнять обязанности главы дома.

Бабушка на мгновение опешила, но быстро взяла себя в руки и, похоже, согласилась с ним.

— Не смеем более отнимать ваше время, глава.

Она резко поднялась и распахнула дверь кабинета так, что та едва не ударилась о стену.

Дед проводил её взглядом и тяжело вздохнул.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — произнёс он почти шёпотом и последовал за ней.

Стоило двери закрыться, как напряжение разом покинуло тело.

Ноги сделались ватными, и я почти рухнул

а обратно в кресло. В висок тут же ударила тупая, пульсирующая боль.

— Почему эти старики непременно должны во всё лезть? Не могут спокойно пожить на покое? — фыркнул Тариан.

— И без того ясно почему.

Я прикрыла глаза и устало откинула голову на спинку кресла.

— Когда умирали их дети, они сохраняли невозмутимость. Зато стоит кому-нибудь посягнуть на их любимое детище — и оба теряют голову.

Тариан нахмурился.

— Ты сейчас про лекарское дело?

— Ага, — лениво отозвалась я. — Их единственное общее и по-настоящему любимое дитя.