Дверь пульсировала снова, и никто не двинулся к ней.

Каге отметил это так, как отмечал всё подряд, и позволил тишине сделать своё дело. Группа, которая только что watched, как небо раз-писывает само себя в одну единственную дверь, могла позволить себе пять секунд стояния на месте. Он дал им десять.

Жердев сломался первым:

— Так, — сказал он слегка приглушённым тоном. — Мы входим сейчас? Типа, прямо сейчас? Или мы типа... сделаем кое-что сначала? Мы сделаем кое-что?

— Финальное крыло, — сказал Вами, не сводя глаз с двери. — Это финальное крыло. Всё небо опрокинулось в одну раму.

Джакс откашлялся. Он прокашливался уже какое-то время, подбираясь к тому, к чему подбирался, и Каге ждал этого так, как ждут закипания чайника.

— Послушайте меня, — Джакс перенёс вес. У него за последние несколько часов развилась привычка перепроверять всё с Каге перед тем, как сказать что-то ответственное, и Каге решил пока находить это приемлемым, а не унизительным. — Опыт, — сказал Джакс. — Типа... Опыт здесь... Лут. Дропы были безумными. Мы в паре хороших крыльев от двадцать пятого поголовно.

— Двадцать пятый, — тихо сказала Зара, — это порог подкласса.

— Двадцать пятый — это порог подкласса, — согласился Джакс.

На платформе стало очень тихо.

Каге посмотрел вверх на дверь, затем на дрейфующие рамы в пустоте вокруг них — те, которые никто не потрудился посчитать. Он посмотрел на метки на руках Вами, Рена и Жердева, в настоящее время указывающие в одном направлении. Он посмотрел на другие рамы, на которые сейчас ничто не указывало, и вспомнил Зару с её скрещенными руками и ртом, сжатым в раздражённую линию.

Мы делали это неправильно.

Она сказала это один раз. Она не собиралась повторять это. Вместо этого она стояла у края платформы, сложив руки и зафиксировав лицо в аккуратно-нейтральном выражении.

— Это не самая худшая идея, — сказал Каге. — Войти в ту, на которую не указывают ключи, посмотреть, что произойдёт. Если нас вайпнет, мы больше так не делаем. Если нам дадут опыт, мы сделаем это снова.

— Романтично, — пробормотала Зара.

— Выбирай, — Каге жестом указал на Зару.

Она выбрала.

Это был, как она объяснила, на основе отсутствия каких-либо наблюдаемых отличительных черт, самый безопасный вариант для проверки. Среднего размера. Дрейфующая по медленной латеральной траектории примерно в тридцати метрах от края платформы. Картина внутри рамы была настолько незавершённой, что едва ли являлась картиной — просто размытие бледного цвета, намекающее на поле, но не утверждающее его.

Панель открылась в воздухе между ней и рамой.

Вход воспрещён.

Этот черновик нестабилен. Доступ ограничен.

Рука Зары остановилась. Она попробовала снова.

Вход воспрещён.

Этот черновик нестабилен. Доступ ограничен.

— Ну, — сказала Зара. — Вот и всё. Всё-таки декорация.

Каге ничего не говорил некоторое время, потому что та часть его мозга, которую Оператор годами пытался замуровать, издавала свой маленький тихий звук «хм», и Оператор на этот раз слушал.

Нестабилен, подумал он.

Подземелье при входе распознало его как Мастера. Куратор где-то в этом архиве ждал в комнате, которая была построена специально путем сборки мира из поэм, потому что Каге переступил порог. Возможно. Метка на тыльной стороне его руки была, судя по всему, чернилами Первого Создателя, а Первый Создатель по всем доступным сигналам написал это место.

И система говорила ему, что черновик нестабилен.

Нестабилен, подумал он снова и почти улыбнулся. Нестабилен для кого?

— Подождите, — сказал он вслух группе. Заре в особенности, которая уже начала поворачиваться обратно к двери в небе с выражением человека, подбивающего колонку расходов. — Дайте мне секунду. Я попробую кое-что глупое.

— Конечно, — коллективно ответила группа.

Он подошёл к краю платформы и посмотрел на дрейфующую раму. Ей было всё равно на его внимание. Бледное размытие внутри неё продолжало быть бледным размытием. Сама рама дрейфовала по своей медленной латеральной траектории, равнодушная ко всему, что не было такой же рамой.

Он подумал об этом.

Проверка Фактора Истины, подумал он. Подземелье уже называет меня Мастером. Мне не нужно блефовать. Сделай это вопросом доступа. Сделай это вопросом стабильности.

Он мысленно прокрутил свои ключевые слова. [Форма] была открыта на двадцати двух процентах. [Связывание] сидело на двадцати девяти. [Форма] означала структуру, означала дать вещи границу, которая позволяет ей быть вещью. [Связывание] означало зафиксировать на месте. Нестабильный черновик был вещью, которая ещё не была сформирована, контуром, который ещё не был связан сам с собой. Ключевые слова были не просто тематически совместимы. Они были тематически верны.

Он прокрутил двустишие в голове.

— Вход.

Затем он произнёс его. Тихо. Ровно. Тем голосом, который он использовал, когда хотел, чтобы система зарегистрировала намерение, а не громкость.

Держи чертёж в упрямой форме.

Свяжи границы. Выход дай.

Два ключевых слова. Они рифмовались. Они говорили системе на простом языке, что этот незавершённый кадр должен стать доступным для входа; что его нестабильность отныне считается закрытым вопросом.

-140 Авен

Рама, дрейфовавшая по своей медленной латеральной траектории, остановилась.

Она зависла в пустоте. Бледное размытие внутри неё задрожало, а затем с слегка смущённым движением объекта, пойманного со спущенными штанами, завершило само себя. Поле появилось внутри рамы. Высокая трава. Горизонт. Специфическое качество послеполуденного света. Картина, которая была намёком на картину, теперь стала картиной.

Новая панель открылась.

Зара позади него произнесла одно слово. Тихо. С чувством:

— Иллариоз.

Вами начал смеяться:

— Ты можешь просто так делать, — сказал он. — Ты можешь просто написать замок открытым.

— Судя по всему.

— Это... ладно. Ладно.

То, что последовало за этим, на том языке, который Каге приватным образом использовал для таких вещей, называлось гриндом.

Хорошим гриндом.

Рамы не были индивидуально крыльями подземелья в масштабе пяти отмеченных. Они были черновиками в изначальном и буквальном смысле: эскизами, полуготовыми композициями, сценами, заброшенными на разных стадиях незавершённости. Некоторые были полем и небом. Некоторые были одиночным полуотрендеренным зданием, стоящим в тумане. Одна представляла собой целую реку без берегов — вода висела в воздухе длинными неподдерживаемыми лентами, потому что писатель не добрался до того, чтобы решить, где ей быть. В каждой из них были монстры, потому что система, как и любая система, не терпела пустоты, и поэтому заполняла незавершённые пространства существами, вытянутыми из окружающей поэзии: концепт-штуками, полу-словами с зубами, предложениями, которые забыли, что пытались сказать.

Группа адаптировалась.

Они стали быстрыми.

Паттерн повторялся. Каге произносил своё двустишие, рама стабилизировалась, они входили, они убивали всё подряд, они выходили, они выбирали следующую раму. Стоимость стиха скорректировалась в меньшую сторону по мере того, как Фактор Истины суммировался; к четвёртой раме система чарджила его едва ли выше стоимости базового двустишия, а сопротивление подземелья к нему эродировало тем сильнее, чем чаще он его редактировал. К восьмой раме панель «Вход воспрещён» стала ощущаться меньше похожей на стену и больше на сообщение удерживающей автоответчик музыки, проигрываемое человеку, который уже доказал, что ему можно пройти мимо стойки регистрации.

Опыт шел волнами.

Джакс дзинькнул двадцать пятый где-то в третьей раме, издал звук, похожий на нахождение денег в старом пальто, и тут же открыл панель выбора подкласса и начал панически читать. Лили взяла двадцать пятый в четвёртой. Финн — в пятой, с тихим испуганным звуком и немедленным извиняющимся отклонением человека, который не хотел, чтобы его с чем-либо поздравляли. Зара — второй. Вальдриас — шестой. Каждый из них, достигая порога, делал паузу в том, чем занимался, и отступал от боя ровно настолько, чтобы прочесть панель; каждый из них, закончив чтение, выходил с другой стороны с едва заметно изменившейся осанкой человека, только что сделавшего постоянный выбор.

Каге не спрашивал, что каждый из них выбрал. Однако он наблюдал.

Исцеление Лили стало заметно более агрессивным. Щитовая работа Вальдриаса начала включать небольшой яркий импульс на каждом таунте, который, как подозревал Каге, был специализацией линии стража. Мороз Зары начал оставлять структуры на земле после её кастов — маленькие геометрические остатки, по которым её собственная группа могла ходить несколько секунд. Джакс, как и следовало ожидать, выбрал что-то, что заставляло его бить сильнее. Финн выбрал что-то, что дало его ястребу слабый синий оверлей, и ястреб, пикируя, теперь спускался быстрее, чем вполне разрешала физика.

Джули взяла двадцать пятый во второй раме — тихо, как делала большинство вещей. Она глянула на свою панель, сделала маленькое размышляющее лицо, выбрала что-то и вернулась к удержанию Вальдриаса в живых без комментариев. Изменение проявилось в поле. Её нити Нежности — пространственные привязки, которые она плела от чужого импульса — начали подхватывать не только урон, но и позиционирование, поддёргивая Вами на полшага из плохой земли без его ведома.

Вами взял двадцать шестой рано, двадцать седьмой — на седьмой раме, дало Каге один короткий кивок и вернулся к испарению вещей по прямым линиям. Рен взял двадцать шестой где-то в середине всего этого и наконец-то выбрал подкласс. Он стоял очень неподвижно, читая его, словно времени с двадцать пятого по двадцать шестой было недостаточно для выбора. Когда он закрыл его, его изогнутый длинный меч подхватил медленную водную линию света вдоль кромки, на которую Каге бросил один взгляд и затем намеренно перестал смотреть.

Жердев взял двадцать пятый в четвёртой раме и объявил об этом пустоте так, словно пустота только этого и ждала. Он читал панель подкласса с медленным шевелением губ. Когда он закрыл её, его двуручник отрастил вторую ножны из красной дымки, которая пульсировала в такт его дыханию, а его махи, бывшие до этого рубкой дров, стали более громкой рубкой дров. Линия берсерка, предположил Каге. Какая-то стакающая ярость спираль урона. Жердев выглядел чрезвычайно довольным.

Сам Каге перешагнул двадцать седьмой на Полевом Смотрителе, который был собран из незавершённого предложения о ветре. Ап уровня был чистым и тихим и пришёл с небольшим осознанием того, что он теперь в одном уровне от очередного Камня Специализации и в трёх от уровня, требуемого для экипировки плаща Слезливого Стража, который всё ещё сидел в его сумке как долг, ждущий предъявления.

Глобальное обновление рейтинга.

Текущий ранг: 102.

Искусство: 118 -> 120

Лут был щедрым.

Он был, что более важно, не для него.

Вальдриас подобрал элемент лат, который подошел ему так, словно подземелье скроило его по его меркам. Финн подобрал колчан, который удваивал скорость его первого выстрела за столкновение. Зара подобрала робу с проводимостью мороза настолько чистой, что она фактически сказала «спасибо» трупу, с которого та выпала. Джакс получил меч. Он держал его так, как люди держат мечи в рекламе. Он выглядел счастливым.

Каге получил одну вещь.

Он увидел её на трупе Связанного Стенографиста в раме, которая не потрудилась завершить своё небо. Длинный плоский шнуровое-веленевый кушак, тёмно-синий с серебром, скроенный под поэтский фасон пальто. Он гудел против его Синестезии так, как гудят правильно подогнанные вещи — так же, как гудел Мумё, когда он впервые приложил к нему руку, только меньше. Остальную экипировку, сошедшую со Стенографиста, он пнул без церемоний в сторону остальных. Пояс он оставил себе.

Кушак Удерживаемой Поля

Качество: Редкое (Синее)

Тип: Тканевый пояс

Броня: +10

Искусство: +18

Выносливость: +5

Требование: Уровень 25, 50 искусство

Базовая механика поясного снаряжения:

[Реактивный флакон] — Когда здоровье или основной ресурс владельца падают ниже 30%, автоматически потребляет одно зелье, хранящееся в зарезервированном слоте пояса. Подчиняется стандартному 30-секундному перезапуску зелий.

Пассивный эффект:

[Удерживаемое Поле] — Урон, получаемый во время исполнения поэзии, снижается на 25%.

Описание: Кушак писца, утяжелённый на обоих концах маленькими испятнанными чернилами веленевыми язычками. Стенографист, носивший его, удерживал поля незавершённого черновика от переливания друг в друга. Он, если попросить, сделает то же самое для вас.

Он прочел [Реактивный флакон]. Подумал. Отклонил.

Удобно, подумал он. Также глупо.

Зелья имели тридцатисекундный внутренний кд. Пояс, срабатывавший по порогу, не в каком-либо практическом смысле спасал жизнь игроку, сколько решал за него, когда единственный аварийный баттон игрока был потрачен. Крайний случай: он прожимает паник-поушн на двадцати девяти процентах ХП, потому что сработал порог пояса, а затем съедает двухсекундный буст, который захотел бы зелье на шести процентах через десять секунд. Теперь зелье на перезарядке. Теперь он мёртв.

Он будет прожимать их сам, спасибо.

[Удерживаемое Поле], с другой стороны. 25% снижения урона во время исполнения поэзии. В следующий раз, когда ему придётся вписывать Хайку в середину боя с боссом, подземелье будет значительно менее успешным в том, чтобы заставить его пожалеть об этом.

Он экипировал пояс.

Пояс лег против его пальто как сноска не тем шрифтом.

Панель ответила ему почти незамедлительно.

Визуальная целостность нарушена.

Бонус утерян: +5% к исходам социализации с NPC.

Да, подумал он, глядя на себя. Справедливо.

Всё остальное на нём было угольным, бордовым и тёмно-кожаным, экспертно проведённым через чаны Мирэтиэль, пока серебряный филигрань на его пальто не начал ловить свет как вена. Кушак был тёмно-синим и неапологетично выделялся. На фоне остального это выглядело так, словно кто-то повязал чужую закладку вокруг его талии.

Пять процентов расположения NPC — это немало. Это на обычной неделе разница между тем, чтобы торговец посмеялся над ним, и тем, чтобы торговец сбросил три серебра со стака мусорного лута. Но пояс давал 23 поинта чистых характеристик, что при любом честном подсчёте было значительно больше пяти процентов.

Он перечитал описание второй раз. Стенографист, носивший его, удерживал поля незавершённого черновика от переливания друг в друга.

Стенографист. Клерк. У архива когда-то был персонал, значит. Люди, чья работа заключалась в том, чтобы удержать черновики от кровоточения друг в друга, сохраняя незавершённый мир организованным.

Интересно.

Он позволит Мирэтиэль покрасить его, когда вернётся.

Что, удачно, совпадало с квестом, который он нёс в задней части головы. [Хроматическая нить — Палитра мастера]. Лепестки. Вердант Рич. Проверка ИСКУССТВА. Позже.

Сначала подземелье.

Другой вещью, которую подземелье продолжало давать ему, были чернила.

Они выпадали из каждой рамы. Разных цветов, разных объёмов, разного качества. Большая часть была посредственной. Некоторая — нет. К тому моменту, когда группа наконец добровольно решила держаться подальше от рам, инвентарь Каге содержал небольшую библиотеку бутылочек: зелёные, глубокие золотые, две штуки чего-то, что читалось как Редкое, и одна бутылочка, отмеченная только мазком сигилов, которые он не узнал, и тегом «Идентифицировать при более высоком Искусстве».

Достаточно хорошо, подумал он и закрыл меню.

Группа пересобралась на обсидиановой платформе.

Свеже-двадцать-пятые, в основном. Свеже-двадцать-шестой в случае Рена. В экипировке, которая на большинстве из них всё ещё имела слабый блеск вещи, которую еще не ударили достаточно сильно, чтобы поцарапать. Руки Лили двигались иначе при касте. Вальдриас стоял со слегка дробным расширением стойки, которое подсказывало: что бы ни дал ему подкласс, оно дало ему корни. Жердев где-то в процессе гринда обзавёлся шлемом, который снова отказался фактически надевать.

Дверь над ними не изменилась.

Она всё так же висела в небе там, где были луны, полностью нарисованная, дышащая своим медленным терпеливым дыханием. Редкие капли на Вами, Рене и Жердеве всё так же указывали вверх на неё. Чистые белые листы, бывшие лунами, дрейфовали вокруг неё пустыми, ожидая.

— Часы приёма окончены, — пробормотал Вами — достаточно тихо, чтобы, возможно, только Каге и Джули уловили это.

Каге посмотрел на дверь.

Он посмотрел на свою группу. Двадцать пятый поголовно, минимум. Трое на двадцать шестом или выше. И он сам.

Свеже-поясанный. Чернила в сумке. Мумё на бедре — слабый тёплый импульс против его бедра, удовлетворенный работой.

— В строй, — спокойно сказал Каге.

Они встали в строй.

Дверь пульсировала один раз — тот же терпеливый пульс, который она делала перед гриндом, словно ждала и не возражала против ожидания.

Каге сделал первый шаг. Платформа сгенерировала длинную тихую лестницу из обсидиана, которая поднималась к высоте двери чистой наклонной линией. Только лестница шла от него.

Текст, вращающийся вокруг его руки, развернулся, предложение за предложением, и лёг перед его сапогом. Каждая строка укладывалась ровно, затвердевала в ступеньку и ждала. Он поднимался по собственному тексту к двери.

Группа поднималась за ним.

Дверь по мере того, как он достигали её, изменилась. Строка сигилов по её центру стала ярче, а панель и притвор размягчились по краям, и вся поверхность растворилась в одну неподвижную страницу ждущей белизны.

Он переступил порог.