Спустя миг Григорий уже стоял совсем рядом с тем местом, где праздничный вечер дал первую трещину. Шуршание дорогих тканей, тихий звон кубков, осторожные голоса — всё это будто осталось где-то позади, превратившись в неясный фон. Внимание сузилось до нескольких шагов перед собой. Он почти машинально отметил расстояние между графом Маре и рыжеволосой девушкой, положение ближайших гвардейцев, свободный проход между столиками. Военная привычка продолжала жить в теле независимо от того, держал он сейчас меч или нет.

Маре уже крепко держал девушку за запястье.

Её рука была вывернута не настолько сильно, чтобы причинить настоящую боль, но достаточно, чтобы продемонстрировать власть. Девушка не пыталась вырываться. Она лишь смотрела на графа снизу вверх теми самыми золотистыми глазами, которые дважды за этот вечер неожиданно встречались со взглядом Григория.

Теперь в них не осталось ни удивления, ни растерянности, а только усталость.

Усталость человека, которому слишком долго приходилось терпеть чужое превосходство, чужие усмешки, чужие разговоры через плечо. Казалось, удар родился вовсе не из вспышки характера. Он вырос где-то значительно раньше и сейчас лишь наконец достиг поверхности.

Маре шагнул ещё ближе.

Его свободная рука поднялась.

Не слишком быстро.

Не с размахом.

Но достаточно ясно, чтобы Григорий понял, куда именно она направляется.

В груди что-то резко оборвалось.

Он не успел обдумать поступок.

Ноги уже сами понесли его вперёд.

Каждый шаг оказался спокойным, почти размеренным, словно он выходил не к драке, а на строевой смотр. Не было желания произвести впечатление, показать благородство или заработать чьё-то одобрение. Просто существовала черта, переступать которую нельзя было никому.

Ладонь поднялась сама.

Короткое движение.

Его рука встретилась с запястьем графа именно в тот миг, когда пальцы Маре почти коснулись рыжих волос девушки.

Прикосновение оказалось недолгим, но твёрдым.

Маре остановился.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.

— Вы действительно собираетесь ударить девушку за простую пощёчину? — голос Григория прозвучал негромко, даже спокойно. Именно это спокойствие заставило нескольких ближайших дворян невольно обернуться.

Маре медленно перевёл взгляд на молодого герцога.

Лицо его ещё горело после удара. На скуле быстро проступала краснота, а в глазах смешались раздражение и неверие.

— Разуй глаза, сынок, — процедил он. — Это никакая не пощёчина. Она ссаданула меня кулаком.

Несколько человек нервно усмехнулись. Кто-то поспешил отвернуться.

Григорий не убрал руки.

Он продолжал удерживать запястье графа ровно настолько, чтобы тот не смог сделать нового движения. Ни силы, ни угрозы в этом жесте почти не ощущалось. Скорее уверенность человека, который давно привык останавливаться именно там, где другие начинают применять грубость.

Он встретил взгляд Маре без всякого вызова.

— Держите себя в руках, папаша.

Последнее обращение прозвучало отчётливо. Настолько отчётливо, что ближайшие разговоры окончательно стихли. По рядам гостей прокатилась новая волна шёпота. Маре почувствовал это сразу.

Он привык владеть разговором. Привык, что окружающие внимательно следят за каждым его замечанием. Теперь же взгляды были обращены вовсе не к нему, а на него. И это различие оказалось куда болезненнее удара.

Лицо графа медленно изменилось. Гнев не исчез, он просто оказался заперт за привычной маской придворной вежливости.

Маре медленно разжал пальцы, и запястье девушки освободилось.

Она даже не посмотрела на свою руку.

Граф неторопливо оправил рукав камзола, затем воротник, словно именно одежда требовала сейчас главного внимания.

— Молодость всегда считает себя мудрее возраста, — негромко произнёс он.

Григорий ничего не ответил.

Ему показалось, что любой следующий ответ лишь продлит происходящее.

Маре ещё несколько секунд смотрел ему прямо в глаза.

Потом коротко поклонился — не столько ему, сколько собравшимся свидетелям — и медленно пошёл прочь сквозь расступающуюся толпу.

Люди расступались перед графом так же, как ещё недавно расступались перед Ричардом, но теперь в этих движениях появилось что-то осторожное.

Когда Маре исчез среди гостей, Григорий наконец повернулся к девушке.

Она уже уходила, словно выполнила нечто неизбежное и теперь стремилась оставить всё произошедшее позади быстрее остальных. Рыжие волосы ещё несколько раз мелькнули между фигурами придворных, но золотистые глаза больше не обернулись.

Григорий почувствовал неожиданное желание окликнуть её, спросить имя. Узнать, что именно сказал Маре. Понять, почему её взгляд показался таким знакомым. Но голос так и не появился. Он лишь смотрел, как бордовое платье постепенно растворяется среди множества других цветов, пока окончательно не исчезло.

Именно в этот момент со стороны центрального прохода послышались быстрые шаги.

Толпа вновь расступилась. Вошёл Ричард.

Следом почти вприпрыжку двигался Филипп.

Если наследный принц нёс с собой напряжение власти, то его сын будто раздвигал его собственной энергией. Он ещё не успел узнать подробностей, однако уже всем видом показывал готовность вмешаться.

Ричард подошёл первым. Его взгляд сразу остановился на Григории.

— Что здесь произошло?

Голос прозвучал ровно, однако Григорий слишком хорошо знал человека, воспитавшего его, чтобы не услышать скрытого беспокойства.

Он сделал едва заметный жест ладонью, словно приглашая вечер вновь обрести привычный порядок.

— Ничего особенного. Прошу, прикажите продолжать праздник.

Ричард слегка приподнял брови. Вопросов у него явно было значительно больше, но договорить он не успел.

— Папа! — громко воскликнул Филипп, словно только этого и ждал. — Гриша ведь сказал, что всё в порядке! Так что давайте продолжим праздник!

Он уже обернулся к музыкантам.

— Чего замерли? Продолжайте!

Несколько скрипачей переглянулись.

Потом один поднял смычок. Следом другой.

Через несколько мгновений музыка вновь наполнила зал. Сначала осторожно, почти неуверенно, затем всё свободнее. Филипп широко развёл руки, приглашая окружающих забыть о недавнем происшествии.

Кто-то из молодых дам рассмеялся от его лучезарной улыбки. Несколько пар сразу вышли в центр, и напряжение медленно начало растворяться.

Однако Ричард не разделял этого облегчения, он молча повернулся к Карлу.

— Карл. Ко мне. Объясни, что произошло.

Тот подошёл без промедления. На лице его не было ни смущения, ни желания украсить случившееся.

— Граф Маре подошёл к женщине, разговаривал с ней в том тоне, что люди из провинции называют надменностью, — спокойно произнёс он. — Она ударила его. Он ответил хваткой за запястье. Сейчас всё улажено. Она ушла, а граф удалился огорчённый. Никто серьёзно не пострадал.

Григорий слушал, и слова Карла ложились на него прикрытием.

Ричард медленно кивнул.

На одно мгновение его пальцы сжались в кулак, но потом ладонь вновь расслабилась.

Он перевёл взгляд на Григория. В этом взгляде не было осуждения. Но было ожидание и тихий упрёк человека, которому казалось, что воспитанный им сын начинает всё чаще оставлять самые важные объяснения при себе.

Наследный принц ещё несколько мгновений смотрел на Григория, словно надеялся, что тот всё-таки добавит нечто важное. Но молодой капитан лишь выдержал этот взгляд спокойно, не отводя глаз и не пытаясь оправдаться. Тогда Ричард медленно вдохнул, будто окончательно принял решение, и шагнул в сторону дверей.

— Я пойду за графом Маре, — произнёс он негромко. — Это недоразумение нужно разъяснить.

Он не стал ждать ответа. Плащ мягко качнулся за его спиной, гвардейцы без лишних жестов расступились, и наследный принц быстрым шагом направился прочь. Григорий проводил его взглядом. В этой походке чувствовалось привычное для Ричарда стремление не позволить даже малейшей трещине остаться без внимания. Он никогда не любил откладывать подобные разговоры. Пока другие ещё обсуждали случившееся, он уже пытался предотвратить последствия.

Когда фигура принца скрылась за высокими дверями, напряжение, державшее зал, будто ослабило хватку. Люди осторожно возвращались к прежним беседам. Скрипки уже звучали увереннее, танцующие вновь начали двигаться по отполированному камню, а слуги продолжали обходить гостей с таким видом, словно ничего необычного вовсе не произошло. Только отдельные взгляды всё ещё скользили в сторону Григория. Любопытство не исчезло, оно лишь стало тише.

Он машинально поправил очки. На пальцах ещё оставалось ощущение чужого запястья — короткое сопротивление графа Маре, быстро сменившееся вынужденным самообладанием. Всё закончилось слишком быстро. И всё же внутри не наступало облегчения. Перед глазами снова возникло лицо рыжеволосой девушки. Не удар. Не раздражение. Именно её взгляд в тот миг, когда граф удерживал её за руку. Он не увидел в нём испуга. Лишь долгую усталость, будто ей слишком часто приходилось встречать подобных людей.

Размышления оборвал знакомый голос.

— Ну и как ты тут веселишься, Гриша?

Филипп появился рядом так внезапно, словно несколько мгновений назад не участвовал в общем переполохе. Его лицо уже вновь светилось привычной открытой улыбкой. Казалось, неприятности не задерживались в нём надолго. Они лишь скользили по поверхности, не успевая оставить след.

Григорий коротко усмехнулся.

— Очень насыщенный вечер.

— Это я заметил, — рассмеялся Филипп. — Стоит мне отвернуться, как ты сразу находишь приключения.

Ответить Григорий не успел.

Мимо быстрым шагом проходил Карл. По всей видимости, он всё ещё собирался догнать отца, однако Филипп без всяких церемоний ухватил младшего брата за локоть.

Карл остановился и вопросительно посмотрел на него.

— Что такое?

Филипп сделал вид, будто серьёзно задумался, затем широко улыбнулся.

— Планы изменились.

— Какие ещё планы?

— Наши.

Карл устало покачал головой.

— У меня служба.

Но Филипп уже не слушал. Он резко повернулся в сторону зала и неожиданно громко окликнул:

— Джон!

Несколько гостей невольно обернулись. Кто-то улыбнулся, уже понимая, кто именно устроил этот возглас.

У противоположной стены Джонатан всё ещё стоял рядом с Фрил. Одной рукой он держал её ладонь, другой осторожно поддерживал локоть, словно опасался, что долгий вечер начинает утомлять жену. Она подняла на мужа спокойный взгляд и, заметив, что его зовут, едва заметно кивнула.

Джонатан наклонился к ней, тихо сказал несколько слов, дождался её улыбки и только после этого направился через зал.

Он шёл неторопливо, не разделяя торопливости младшего брата. В его походке сохранялась та же спокойная уверенность, которую Григорий помнил ещё с детства. Джон никогда не стремился оказаться первым. Он просто приходил тогда, когда считал нужным.

— Ну? — произнёс он, приблизившись. — Что за срочный сбор?

Филипп широко развёл руками.

— Вот и настал момент, когда все мы наконец собрались!

Джонатан медленно оглядел присутствующих.

Филипп.

Карл.

Григорий.

Потом уголки его губ слегка дрогнули.

— Да, — сказал он. — Трогательно, что все братья снова вместе.

Это простое замечание неожиданно задержалось в сознании Григория.

Братья.

Никто из них даже не задумался над этим обращением. Для Филиппа оно было совершенно естественным. Карл лишь фыркнул себе под нос. Сам Джонатан произнёс его спокойно, без намерения подчеркнуть или выделить кого-либо.

А Григорий почувствовал, как внутри что-то тихо отозвалось.

В отличии от них он не принадлежал дому Честеров по крови. Когда-то он оказался рядом с ними совсем при иных обстоятельствах. Его фамилия, его происхождение, память о далёком Карсте — всё это никуда не исчезло. И всё же сейчас, услышав это короткое слово, он ощутил не тяжесть чужих ожиданий, а неожиданное тепло.

Не потому, что кто-то официально признал его частью семьи, а потому, что никто уже не замечал разницы.

Филипп хлопнул в ладоши.

— Раз уж все здесь, значит, решение принято! Сегодня мы хорошенько выпьем за встречу!

Карл сразу покачал головой.

— Я на службе.

— Опять?

— Всё ещё.

— Карл, ты невозможный человек.

— Зато живой.

Филипп рассмеялся и, не принимая отказ всерьёз, обхватил младшего брата рукой за шею.

— Да перестань ты. Я потом сам объясню твоему начальству, почему ты оказался с кубком.

— Именно поэтому мне лучше отказаться заранее.

— Не драматизируй.

Карл попытался освободиться, но Филипп лишь крепче прижал его к себе.

— Сегодня никто никуда не убежит.

Джонатан наблюдал за этой борьбой с привычной полуулыбкой.

— Семь лет вдали от дома, — негромко сказал он, переводя взгляд на Григория, — хорошо учат понимать, чего тебе действительно не хватало.

Он шагнул ближе, неожиданно положил ладонь Карлу на плечо, другой рукой подтолкнул Григория вперёд, заставляя его приблизиться к Филиппу.

Всё произошло настолько естественно, что сопротивляться никто даже не подумал.

Филипп мгновенно воспользовался этим.

— Вот теперь правильно!

Он обхватил всех троих сразу, насколько хватило рук.

Карл тяжело вздохнул.

— Иногда мне кажется, что тебе всё ещё двенадцать лет.

— Это комплимент.

— Нет.

— Всё равно принимаю.

Они невольно рассмеялись.

Григорий почувствовал, как напряжение последних часов постепенно начинает отпускать плечи. Совсем ненадолго. Будто тяжёлый доспех наконец позволил сделать глубокий вдох.

Четверо мужчин стояли вплотную друг к другу, почти соприкасаясь лбами.

Филипп первым поднял руку.

— Один за всех!

Джонатан усмехнулся.

— Все за одного.

Карл повторил уже громче:

— Все за одного.

Григорий произнёс вместе с ними.

В этот миг вокруг словно что-то изменилось.

Несколько молодых дворян, наблюдавших неподалёку, улыбнулись. Кто-то поднял кубок в их сторону. Музыканты, уловив настроение наследников дома Честер, заиграли живее, и танец в центре зала сразу стал свободнее. Даже те, кто ещё недавно тревожно обсуждал происшествие с графом Маре, постепенно возвращались к празднику. Смех распространялся быстрее любых придворных слухов.

Григорий неожиданно понял, что именно сейчас ощущает.

Не безопасность. Её не существовало ни при дворе, ни на войне.

Но рядом с этими людьми тревога переставала казаться непосильной. Каждый из них был разным. Филипп врывался в любую тишину с шумной уверенностью. Джонатан скрывал заботу за сухими замечаниями. Карл неизменно искал порядок даже там, где остальные видели лишь беспорядок.

А он сам долгие годы просто жил рядом с ними, почти не замечая, насколько глубоко пустили корни эти отношения.

Вечер ещё не закончился. За стенами дворца продолжали зреть чужие замыслы, старые дома плели свои союзы, а разговор с Ричардом по-прежнему тяжёлым грузом лежал где-то глубоко внутри. Ничего из этого не исчезло.

Но сейчас, в кругу людей, которых он давно перестал воспринимать просто друзьями детства, Григорий почувствовал, что способен вынести значительно больше, чем ему казалось ещё час назад.