Она стояла у окна и будто слушала не шум замка, а что-то, что происходило далеко за его стенами. Ночная тень лежала на её плечах, и оттого рыжие волосы светились особенно мягко, как тонкий огонь в прикрытой ладонью лампе.

Григорий на миг задержался у порога, разглядывая её с осторожностью.

Потом он неторопливо шагнул вперёд. Деревянные доски пола глушили его шаги, а тишина коридора только подчёркивала то, как близко оказалась эта женщина к его комнате.

Он не торопился заговорить. Она, кажется, тоже не сочла нужным повернуть голову сразу. В её позе было спокойствие человека, привыкшего не выдавать ни лишнего раздражения, ни лишнего интереса. Лишь когда Григорий подошёл достаточно близко, она слегка повернула к нему лицо, но взгляд её снова ушёл в сторону окна, в чёрные кроны деревьев внутреннего двора.

— Вы, часом, не преследуете меня? — спросила она ровно, без смущения, но с такой сухой точностью, что это прозвучало почти как проверка.

Григорий на мгновение замер. Вопрос был настолько прямым, что уголок его рта дёрнулся.

Он оглядел пустой коридор, будто и вправду мог найти там оправдание своему появлению, и только потом ответил с ленивой, чуть насмешливой учтивостью:

— Полагаю, если бы я задался столь сомнительной целью, я бы выбрал способ получше. Я просто поселился рядом. Дворец велик, но стены, как выяснилось, любят сводить людей в одном и том же месте.

Её губы чуть тронула едва заметная тень, не улыбка, а всего лишь признание того, что ответ её не раздражал. После этого она отступила на полшага в сторону и позволила ему приблизиться ещё немного, будто делала это не из любезности, а из любопытства.

Григорий воспользовался этим жестом и подошёл к низкому подоконному выступу, потом сел на него, боком, напротив неё. Камень был прохладен, но в этом прохладном прикосновении было больше приятного.

Теперь он видел её отчётливее.

Профиль был чист и строг, без той нарочитой мягкости, какую любят придворные дамы. Линия шеи тонкая, изящная, но не хрупкая, в ней угадывалось упорство, а не беззащитность. Чёрное вечернее платье облегало фигуру так, что не скрывало её стройности, но и не выставляло её напоказ. Всё в ней было сдержано и выстроено с той точностью, которую невозможно подделать наспех. Григорий подумал, что черный цвет платья делает её волосы ещё ярче, словно вокруг них намеренно погасили все остальные краски.

— Вы, должно быть, провели здесь не самый скучный вечер? — спросил он после короткой паузы. — Или я ошибаюсь?

Она не посмотрела на него. Взгляд её всё ещё был обращён к окну, к тёмным деревьям за стеклом.

— Скорее, на удивление скучный, — сказала она. — А я-то полагала, что дворцовый праздник должен хоть чем-то развлекать.

Григорий тихо усмехнулся. В её фразе было что-то настолько точное, что он почти ощутил благодарность — редкое чувство для разговора с человеком, которого он видел второй раз в жизни.

— Значит, вы умеете трезво смотреть на вещи, — ответил он. — Это уже редкость в этих стенах.

Она чуть склонила голову, словно отметила про себя и саму реплику, и интонацию.

— Часто ли принцы так вздорят? — спросила она, по-прежнему глядя в окно.

Григорий не стал скрывать усмешку.

— Часто ли? — повторил он. — Если говорить о тех двоих, что сегодня едва не перерезали друг другу горло, то в детстве я был свидетелем куда более частых сцен. Сколько я их помню, они всегда спорили, дрались, мерялись упрямством. Это у них почти семейное занятие. И каждый раз всё упиралось в внимание их отца.

Он говорил спокойно, но сам уже чувствовал, как память подбрасывает ему прежние картины: мальчишеские кулаки, ссадины, крик Ричарда, потом смех, потом примирение. Всё это было частью их дома так же естественно, как каменные стены и холодные переходы. Он не преувеличивал. Ссоры принцев были давней домашней привычкой, из которой выросли и характеры, и взаимные обиды.

Госпожа Крис — или, как всё настойчивее думал Григорий, Габриэла — повернула голову, чтобы задать следующий вопрос. На миг её глаза наконец встретились с его.

— И как часто доходило до того, чтобы кто-то ранил другого ножом? — спросила она. — Вроде сегодняшнего вечера.

Её взгляд задержался на нём лишь кратко, но Григорий уловил в этом коротком движении слишком явный интерес. Не простое любопытство и не рассеянное участие. Она хотела услышать ответ, и хотела его не ради праздного разговора.

Григорий не ответил сразу.

За его спиной по коридору прошёл тихий шорох, где-то внизу хлопнула дверь, и все эти звуки на миг особенно ясно подчеркнули тяжесть паузы.

Он поймал себя на том, что думает не только о самом эпизоде, но и о том, как легко подобная новость разойдется по замку, а потом и по городу. Нож, кровь, принцы, ссора у пруда — в таких делах каждый дом умеет прибавить своё, и чем меньше в них правды, тем быстрее они множатся.

Стоило ли говорить ей всё? Стоило ли утаивать? Она уже задавала слишком точные вопросы.

И всё же он понимал: заминка сейчас даст ей больше, чем честный ответ. Слишком много для одного вечера, слишком много для чужих ушей.

Она, кажется, заметила ход его мысли.

Лицо её осталось таким же спокойным, но в уголке губ появилась едва заметная сухая тень, будто она не только услышала его молчание, но и сочла его достаточно красноречивым.

Григорий уже собирался подобрать осторожную формулировку, когда девушка сама неожиданно опередила его:

— Похоже, ваши друзья и впрямь не понимают, что должна значить связь между близкими по крови, — произнесла Крис с лёгкой, почти насмешливой интонацией.

Григорий приподнял бровь. Он смотрел на неё уже не как на случайную гостью, а как на человека, в котором с каждым ответом открывалась новая, не самая удобная грань.

— Почему вы решили, что имеете право так говорить о принцах? — спросил он.

Она чуть повела плечом, не поворачиваясь к нему полностью. Рыжие пряди у виска едва шевельнулись.

— Потому что захотела, — ответила она сперва резко, почти сухо. Потом, будто заметив, что её тон вышел грубее, чем следовало, добавила мягче: — И потому что я, пожалуй, знаю о семейных узах больше, чем они.

— Неужели, — произнёс он, уже не скрывая интереса. — Вы говорите о принцах с таким недовольством, будто видели куда больше, чем обычный вечерний разлад. По каким же примерам вы судите подвыпивших братьев? Какая была у вас семья?

Она не ответила сразу.

Пальцы, до того лежавшие спокойно на подоконнике, чуть сжались. На её лице не дрогнуло ни одной резкой черты, но Григорий заметил, как в нём на миг проступила усталость.

— Я не хочу говорить о родителях, — сказала она наконец. — Но у меня был брат. И я его по-настоящему любила. Гордилось им всё, что было во мне тёплого. Я переживала каждую его неудачу, и радовалась его победам так, будто это мне самой досталось.

Григорий сделал один едва заметный шаг вперёд. Совсем короткий, почти невесомый, но достаточный, чтобы показать, что он слушает.

С каждой такой крупицей он, кажется, и вправду приближался к её разгадке. Не к имени, нет — к самому внутреннему устройству этой женщины. А имя, когда оно выпадет из тени, должно будет лечь поверх уже собранного образа.

Крис подняла руку к лбу и слегка потёрла его, словно в мыслях у неё возникло что-то тяжёлое. Потом продолжила, не глядя на него:

— И именно поэтому мне отвратителен весь этот разлад между принцами. Я не понимаю, как можно так вести себя с теми, кто связан с тобой кровью. У людей не должно быть привычки ранить своих.

Последняя фраза прозвучала ровно, но за ней угадывалось настоящее убеждение. Григорий увидел это ясно. Она не играла в добродетель, не старалась выглядеть выше их. Её отвращение было подлинным. И в этом, пожалуй, заключалась самая странная часть вечера.

Григорий тихо поднял руку и коснулся её плеча. Лёгким, почти пробным жестом, чтобы понять, оттолкнёт ли она его или нет.

Но Крис не отшатнулась. Она даже не повернула головы. Только продолжила говорить, будто его прикосновение оказалось естественным и не требующим ответа.

— Люди так не поступают, — сказала она, всё ещё удерживая ладонь у лба. — Не с теми, кто им близок.

Григорий слушал её и всё яснее видел одно упрямое несоответствие. Крис говорила о родственных людях с таким отвращением, будто сама искренне не переносила любую мысль о том, что близких можно калечить, унижать или ранить ради мелкой злобы. И в то же время он слишком живо помнил её кулак, влетающий в лицо графа Маре в зале. Если она и впрямь была той, за кого он уже почти принял её, то её собственный поступок должен был вступать с этими речами в прямой разлад.

Но, помедлив, он нашёл для себя более тонкое объяснение.

Возможно, именно потому она так и говорила. Возможно, она не осуждала принцев со стороны, а переносила на них то, что случилось с ней самой. Люди нередко говорят с раздражением о том, что особенно болезненно знают на собственной коже.

Крис, должно быть, не просто наблюдала чужой разлад, она примеряла его к себе, к тому, что уже однажды пережила внутри своей семьи. Мысль оказалась удобной. Не снимала вопроса, но хотя бы делала её поведение менее странным.

Григорий чуть наклонил голову и, не убирая руки с её плеча, спросил уже мягче:

— А ваш брат? Чем он сейчас занят?

Вопрос был выбран не случайно. Ему нужно было проверить то, что уже не давало покоя с момента, как он связал госпожу Крис с домом Маре. Если всё сходилось, это должно было стать ещё одной ясной точкой. Если же нет, придётся отбросить половину своих выводов и начинать заново.

Крис убрала пальцы от лба и повернула к нему лицо. В её глазах не было ни тревоги, ни попытки уйти от ответа. Только спокойная, уже почти усталая прямота.

— Он умер два года назад, — сказала она.

Григорий не сразу сумел отозваться. Внутри у него на миг всё сбилось.

Михаэль был жив, в этом он был уверен. Он слышал это как факт, который не требовал уточнений.

А значит, брат Крис и брат той женщины, о которой он думал, не совпадали. Эта простая развилка вновь ломала его схему, и он почувствовал раздражение, острое, почти досадливое. Не от её ответа, а от собственной поспешности. Он слишком быстро собрал чужую личность из обрывков, а теперь эти обрывки отказывались срастаться.

Он задержал дыхание, затем выпрямился и задал вопрос, уже не пытаясь кружить вокруг да около:

— Тогда почему вы скрываете свою личность?

Крис на миг подняла брови, словно в самом вопросе уже услышала чью-то ловкость, а потом очень тихо, почти с ироничным удивлением, спросила:

— Так вы догадались?

Григорий не отвёл взгляда.

— Вы и не старались это скрыть достаточно хорошо, — ответил он.

На этот раз в её лице появилась короткая улыбка.

— Из меня плохая актриса, — сказала она. — А идея с тайной была не моя.

Он молчал, давая ей договорить.

— Её предложил канцлер, — продолжила Крис. — Он сказал, так будет легче. Люди не станут сторожиться моего происхождения, если увидят иностранную госпожу, а не дочь врага, с которым у них свои счёты.

Григорий медленно свёл брови.

Канцлер снова.

— Графу Маре такая маска не понадобилась, — заметил он. — Тогда почему вы решились на неё?

Крис отвела взгляд к окну, и в темноте двора её лицо стало ещё спокойнее.

— Я хотела кое-кого увидеть, — сказала она. — И хотела, чтобы меня не заметили.

— Кого же? — спросил Григорий.

Крис сделала едва заметный вдох, будто вопрос задел не там, где он ожидал.

— У меня был ещё один брат, — произнесла она. — Кроме того, что умер. Старший. Я не видела его с самого детства.

Григорий чуть приподнял бровь. Он уже чувствовал, как её история обретает новое, более сложное направление.

— Его когда-то взяли в заложники враги нашей семьи, — сказала она тише. — И теперь, спустя годы, я узнала, что он жив. И что он многого добился.

Вот оно.

Внутри Григория всё снова на миг выпрямилось, будто кто-то вбил в мысленный чертёж недостающую планку.

Живой старший брат, взятый в заложники, выросший при чужом дворе, добившийся положения.

Михаэль.

Если Крис была Габриэлой, то этот брат должен был быть тем самым человеком, которого он знал по дворцовым разговорам. Всё снова сходилось. Слишком хорошо, чтобы быть случайностью.

И всё же женщина перед ним продолжала держать его на расстоянии своей внутренней тишиной.

Не дав себе растечься в новых догадках, Григорий резко взял её за оба плеча и развернул к себе.

Движение вышло слишком быстрым для тихого коридора. Крис вздрогнула, на миг растеряв обычную собранность, и попыталась отвести взгляд. Её дыхание дрогнуло, но она не отступила.

Григорий смотрел ей прямо в глаза и уже сам не желал ходить кругами.

— Я не знаю, какие у вас с Маре счёты, — сказал он ровно. — И не знаю, почему вы его ударили. Но вам, возможно, стоит узнать одну вещь. Между ним и наследным принцем Ричардом есть договорённость о браке.

Крис чуть нахмурилась.

— О каком браке вы говорите? — спросила она.

Григорий выдержал паузу лишь на миг.

— Маре хочет выдать свою дочь за меня.

Он заметил, как её взгляд на секунду сдвинулся в сторону, словно она пыталась увести себя от этой мысли. Тогда он поднял руку и коснулся её подбородка, мягко, но настойчиво, заставляя снова смотреть на него. Жест вышел почти дерзким, и он знал это. Но ему нужно было видеть её лицо целиком.

— Габриэла Маре, — произнёс он, уже не отводя глаз, — как вы относитесь к тому, что ваш отец собирается женить вас на мне?

Пауза повисла сразу и тяжело.

Крис сначала просто смотрела на него, не моргая, будто смысл его реплики дошёл до неё не сразу.

Потом её брови сдвинулись. Она мягко, но решительно убрала его руки от себя, словно отодвигая не только прикосновение, но и саму нелепость сказанного.

И затем, с неожиданной силой, которая почти ошеломила Григория, она произнесла:

— Вы идиот.

Он моргнул, немного отступил и выпрямился.

— В чём дело? — спросил он, уже чувствуя, что почва уходит из-под ног.

Крис резко отвернулась от него, потом, будто сама не могла вынести этой неловкости, коснулась лба пальцами и выдохнула:

— Потому что я не та избалованная девка Габриэла, о которой вы сейчас подумали. И вообще не та, за кого вы меня принимаете.

Григорий нервно качнулся назад.

Его взгляд зацепился за её плечо, за линию шеи, за рыжие пряди, и всё внутри у него на миг стало неустойчивым.

Крис развернулась к нему снова, уже быстрее, чем он ожидал. Он едва успел заметить движение её руки.

Пощёчина вышла жёсткой.

Голова Григория чуть дёрнулась в сторону. Щека вспыхнула горячим ударом, и на миг весь коридор словно отступил.

Он поднял взгляд на неё и увидел, что на её лице уже не было ни тени прежнего спокойствия. Крис стояла напротив с такой злостью, что в ней самой почти не осталось мягкости.

— Идиот, — тихо, почти сквозь зубы повторила она.

Григорий медленно выпрямился. Он уже не пытался скрывать растерянность.

— Тогда кто же вы? — спросил он, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала не уверенность, а настоящее замешательство.

Крис уставилась на него, и в её глазах блеснуло что-то холодное, знакомое и всё ещё непонятное. Потом она отрезала сухо, с таким презрительным спокойствием, будто сама эта истина не должна была требовать объяснений:

— Я твоя сестра, придурок.