Маверн выглядел глубоко встревоженным, тяжесть последних событий явственно отпечаталась на его лице, но Сорон лишь улыбнулся при виде его тревоги — не насмешливо и не равнодушно, а с терпеливым спокойствием человека, пережившего бури куда страшнее этой.

— Культ всегда был на войне, дитя моё, — мягко сказал Сорон, и в его голосе не было напряжения.

— Он воевал ещё до того, как ты или я сделали первый вдох, и будет воевать ещё долго после того, как наши кости обратятся в прах.

Он сделал паузу, позволяя тишине осесть, а затем продолжил:

— Подвластные нам земли могут разливаться, как прилив, или отступать, как выдох, но земля — не душа культа. Душа культа — идея, которая никогда не должна умереть. И она не умрёт. Даже если погибну я. Даже если последнюю крепость сровняют с землёй и нас загонят на самый край существования. Даже тогда… культ выживет. Так что не тревожься о нашем выживании.

С этими словами он медленно отпил чаю — движение было изящным, размеренным, почти безмятежным.

— Мой владыка… я боюсь не этого, — тихо сказал Маверн, и голос его напрягся. — Я боюсь за агентов. Паутину, которую я плёл шесть десятилетий, сжигают нить за нитью. Враг начал глубокую чистку! Они разоблачают наших людей, водят их по улицам, как преступников, и казнят хуже бродячих псов.

Он слегка сжал кулаки, подавшись вперёд, и голос его начал срываться.

— Если всё и дальше пойдёт так… боюсь, мы потеряем нечто куда важнее территории. Мы потеряем доверие теней. Никто больше не осмелится стать двойным агентом культа — не из верности альянсу, а из страха, что мы больше не можем их защитить. В войне мягкой силы мы уже проигрываем… — объяснил Маверн, и на этот раз Сорон согласно кивнул, а лицо его стало серьёзнее прежнего.

— Да, — сказал старый бог спустя мгновение уже тише, словно осознание полностью улеглось в нём.

— Ты прав, что тревожишься. Если тени начнут колебаться… если осведомители и шпионы, когда-то действовавшие без раздумий, начнут сомневаться, сможет ли культ их защитить, то нас ждёт не тактическое поражение.

Он поднял взгляд; глаза его были остры, несмотря на глубокие морщины, изрезавшие лицо.

— Нас ждёт поражение психологическое.

Маверн ответил не сразу: в горле у него пересохло, а воздух вокруг стал тяжелее прежнего.

Сорон слегка откинулся назад медленным движением, его старый позвоночник протестовал, пока он устраивался поудобнее, а затем испустил долгий усталый вздох, прозвучавший куда старше его самого.

— Альянс Праведных всегда полагался на страх, чтобы пустить нам кровь, — продолжил Сорон, — а мы… мы полагались на веру. Не только в меня. Не только в старейшин. А в идею, что мы снова поднимемся. Что мы часть чего-то непоколебимого. Что даже если они умрут, культ будет жить дальше и станет сильнее.

Голос его не повысился, но комната вокруг словно затихла, будто каждое слово вдавливалось глубже в камень.

— Но теперь, боюсь, эта вера угасает.

Маверн смотрел на пар над своей чашкой; губы его чуть приоткрылись и снова сомкнулись, словно он не был уверен, стоит ли перебивать, пока наконец он не заставил себя заговорить.

— Тогда что нам делать, мой владыка? — спросил он. — Как вернуть им веру… если одного вашего присутствия уже недостаточно, чтобы их вдохновить?

Сорон ответил не сразу.

Вместо этого он потянулся к чайнику и подлил чаю в обе чашки медленным и ровным движением, а поднимающийся пар вился между ними, как призрак прошлого, словно самой тишине нужно было дать время вздохнуть.

Лишь когда обе чашки наполнились, он заговорил снова:

— Мы дадим им кого-то нового, в кого можно верить.

Маверн поднял взгляд, слегка нахмурившись.

— Кого-то нового?

Сорон встретил его взгляд.

— Нет, — мягко поправил он. — Кого-то старого… обновлённого.

Между ними повисла пауза, долгая и многозначительная, и наконец Сорон подался вперёд; свет упал на край его впалой скулы, а голос опустился ниже.

— Мы найдём носителя пророчества.

Глаза Маверна расширились — не от потрясения, а от понимания: он точно понял, о каком пророчестве говорит Сорон, ещё до того, как старый бог продолжил.

— Мы найдём следующего дракона.

Маверн ничего не сказал, но его молчание говорило громче любого возражения.

Потому что они пытались.

Снова и снова.

Последние тридцать лет культ вкладывал время, ресурсы и жизни в подготовку следующего дракона — растил сирот из забытых уголков вселенной, взывал к древним ритуалам и вводил кандидатам самые сильные сыворотки пробуждения, какие только мог создать.

И каждый раз… они терпели неудачу.

Иногда кандидаты были слишком слабы.

Иногда их характер был слишком неустойчив.

А в тех редких случаях, когда им всё же попадался многообещающий кандидат, с верными инстинктами, верной кровью, верной искрой, он никогда не доживал до раскрытия своего потенциала.

На них охотились.

Их перехватывали.

Их убивали.

Всегда как раз тогда, когда они начинали восходить.

Маверн сжал кулаки под столом: горькое воспоминание о последнем неудавшемся кандидате всё ещё было свежо в памяти.

Ноа Эшберн — лучший Дракон, которого они видели за последние двести лет.

Мальчик из Руин Шикара. Тихий. Дисциплинированный. Блестящий.

Погиб из-за Дюправеля Нуны: на него охотились… его предали и убили.

— Мой владыка… — медленно произнёс Маверн, и голос его запнулся на словах. — Мы пытаемся. Десятилетиями. Мы доводили до предела всех, в ком была хоть капля крови Бессмертного Убийцы, пробуждали обряды, которыми никто уже не помнил, как управлять, и вливали океаны ресурсов в кандидатов, едва переваливших за ступень Грандмастера…

Он поднял усталые глаза.

— И даже когда мы кого-то находили… они никогда не жили достаточно долго, чтобы стать символом, который был нам нужен.

Выражение лица Сорона не изменилось, но морщины вокруг глаз словно стали глубже.

— Знаю, — сказал он. — Я помню каждого из них.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль.

— Но мы не можем остановиться.

— Если они потерпели неудачу… значит, они изначально не были Истинным Драконом.

— Когда восстанет Истинный Дракон… культ восстанет вместе с ним. В этом я уверен!