(Город Двойной Клык, жилые кварталы Гильдии Чёрных Змей, квартира 5C)

Кристалл связи мягко светился в руке Лео, и его синий оттенок становился всё насыщеннее, по мере того как он поглощал всё больше маны, устанавливая соединение.

Как только приток маны стабилизировался и собеседник принял вызов, проекция замерцала, а затем обрела форму.

Женщина, появившаяся на той стороне, больше не была Наставницей Муйян Фэй из Академии Родовы.

Исчезли строгая академическая одежда и аккуратно нанесённый макияж: на её месте стояла Му Фан — рыжеволосая и сияющая, в облегающих тактических одеждах тайных оперативников Клана Му, со спокойным и настороженным выражением лица.

— У тебя получилось? — спросила она без предисловий, впившись в него взглядом. — Тебя приняли к Змеям?

Лео слегка наклонил кристалл, показав голые стены и тренировочный манекен позади себя.

— Приняли, — холодно ответил он. — Даже не попросили пройти физическую или психологическую оценку. Видимо, одного моего имени хватило, чтобы их впечатлить.

Му Фан тихо и горько усмехнулась — с ноткой неверия и лёгким оттенком обиды.

«Да имеет ли он хоть малейшее представление…

Сколько агентов Культа — обученных, дисциплинированных, трансцендентного ранга — пытались и не смогли внедриться к Чёрным Змеям? Скольких оперативников развернули у ворот из-за проверки биографии, которую они не смогли взломать, потому что, хоть и не вызывали подозрений, они не были достаточно чисты на вкус Гильдии?»

И вот он здесь.

Принят без всякой проверки.

Благодаря славе.

Она покачала головой, но не позволила этой мысли отразиться на лице.

— Хорошо, — сказала она вместо этого, смягчив тон. — Это действительно хорошо.

И впервые за много дней она искренне улыбнулась.

— Скажи номер комнаты. Я приду к тебе сегодня вечером.

Лео чуть прищурился, но не колебался.

— Квартира 5C. Внешнее кольцо, жилой корпус гильдии номер четыре.

— Освободи расписание, — добавила Му Фан уже серьёзнее. — Восстановление твоих воспоминаний может занять у меня немало времени.

Лео коротко и резко кивнул и сказал: «Понял», — и проекция мигнула ещё раз, а затем исчезла.

Он опустил кристалл, прекрасно понимая, что момент истины стремительно приближается.

Наконец пришло время ему снова стать целым.

Тук.

Тук.

Около восьми вечера той же ночью Лео услышал тихий стук в дверь.

Открыв её, он увидел Му Фан в облике, который едва узнал.

Исчезла скромная одежда наставницы Родовы, которую он знал. Вместо неё — тёмные одежды Клана Му с высоким воротом, перехваченные кожаными ремнями и наручами, и каждый ремень удерживал оружие: кинжалы поперёк груди, метательные иглы в набедренных кобурах и тонкая чёрная дубинка, аккуратно пристёгнутая к бедру.

Она больше не походила на преподавателя.

Она походила на готовую к войне убийцу.

Лео окинул её взглядом… а затем ещё раз, медленнее.

— Ты бросила преподавать в Родове? — спросил он, отступая в сторону и жестом приглашая её войти.

Фан кивнула, переступая порог.

— Да. Я была там только ради тебя. Раз ты ушёл, у меня нет причин оставаться, — ровно сказала она. — Я подала заявление об уходе в тот же день, когда ты уехал.

Не говоря больше ни слова, она сразу начала прочёсывать комнату — проверяя углы, плинтусы, швы и слабые следы маны в поисках кристаллов наблюдения или массивов передачи звука, повторяя тот же систематический осмотр, что Лео провёл по прибытии.

— Чисто, — наконец сказала она, отступив от стены, и кивком указала на кровать, жестом предлагая Лео сесть.

Скрип.

Матрас слабо застонал, когда Лео сел. Он чуть подался вперёд, опершись руками о колени, и встретил её взгляд с тихим любопытством, а на его губах проступила слабая кривая ухмылка.

— Я вспомню что-то болезненное? — спросил он, и Фан медленно покачала головой, но выражение её лица не особенно его успокоило.

— Я лишь хранительница, — сказала она. — Я храню воспоминания, а не эмоции. Я не вижу, что внутри, поэтому не могу сказать, будет ли больно.

Она помолчала, и её голос стал ниже.

— Но кое-что я могу тебе сказать: когда твои воспоминания вернутся, ты не будешь спокоен. Ты будешь зол. Встревожен. Потому что, когда ты поймёшь правду — когда увидишь, какая ты мелкая пешка в большой игре, — ты точно вспомнишь, почему вообще решил нести это бремя. Почему был готов рискнуть всем… ради своей семьи.

Лео медленно выдохнул, и ухмылка растаяла, как пар.

В груди было тесно, но это чувство, казалось, задушило нечто более глубокое — нечто сродни отчаянию.

Он устал от тумана в голове, устал гоняться за осколками своей личности в полувоспоминаниях и инстинктах.

Он хотел снова стать целым, даже если будет больно.

Поэтому, глубоко вздохнув, он дал Фан знак начинать и решительно закрыл глаза.

Фан быстро надела ему на голову шлем извлечения воспоминаний.

Она прижала два пальца к его боку и начала медленными, точными импульсами вливать в устройство свою ману.

— Твои воспоминания извлекали по порядку, — мягко сказала она. — Поэтому и вспоминать ты их будешь по порядку. Не сопротивляйся. Пусть они прокручиваются, как фильм. К концу ты будешь знать всё, что нужно.

И с этими словами всё началось.

Давно погребённые воспоминания зашевелились, поднимаясь, как дым, из глубин его разума, туман начал редеть… и правда начала разворачиваться.

Первым отчётливым воспоминанием Лео была игрушка.

Маленькая фигурка белого слона, стёртая по краям от многолетнего грызения, — он без конца жевал её по причинам, которые даже сейчас, оглядываясь назад, не мог объяснить.

Её подарил отец — высокий широкоплечий военный по имени Джейкоб, чьи мозолистые руки всегда были нежны, когда он вкладывал игрушку в его пухлые ладошки.

Этим же слоником он часто делился со старшим братом Люком во время долгих игр на пушистом синем ковре в гостиной. Люк заставлял игрушку «летать», а Лео пытался поймать её неуклюжими пальцами и без конца смеялся, даже когда падал.

Их мать, Елена, присматривала за ними, как озарённая солнцем богиня, — её тёплый смех всегда доносился с кухни, где она готовила блюда, пахнувшие домом. Вкус её овощей в медовой глазури, ритм её колыбельных и то, как она каждый вечер притягивала его к себе в мягкие, крепкие объятия, были теперь так ярки, так мучительно реальны, что у Лео перехватило дыхание.

Тогда мир был цельным.

Брат защищал его, как щит, и подбадривал, как учитель.

Мать кормила его любовью во всех её формах — едой, теплом, историями. А отец, хоть и строгий и редко бывавший дома, перед уходом всегда ерошил ему волосы и неизменно шептал:

— Береги их, пока меня нет.

Вспомнив всё это… Лео уронил из закрытого глаза одинокую слезу радости, а Фан с удовлетворённой улыбкой смотрела, как он вспоминает лучшие моменты своей жизни.

Детство часто бывает самым счастливым и беззаботным временем в жизни — своего рода приятным затишьем перед бурей взрослой жизни.