Валентина редко куда-то двигалась без Пепе. Шут была неотъемлемой частью двора — существом, которое занимало пространство, не требуя веса присутствия. Для Валентины шут была абсолютным ластиком реальности; в орбите Пепе красота становилась шуткой, а сокрушительная тяжесть короны — горстью песка.

Правители, прикованные свинцовой гравитацией своих титулов, жаждали этой пустоты. Они искали человека, который мог увидеть их самые тёмные секреты и мгновенно лишить их значения. Шут был единственной душой, которой позволялось говорить правду власти, потому что её правда по определению была ничего не стоящей.

Пепе была ромкой, кочевницей из Ора Шахары, которая когда-то жила в ритме своих ног. Она появилась в Регио Флориде, когда Валентине было всего десять — ребёнку, который не улыбался уже два года, с самой смерти своей няни. Пепе станцевала, и лёд треснул.

— Ваше Высочество, я не гадаю по ладони. Не трогаю карты. Не смотрю на небо, — сказала Пепе. Голос её был ровным — редкое отступление от привычной мелодичной интонации.

Валентина протянула маленькую бледную руку. В глазах мелькнуло любопытство, яркое, словно зажжённая спичка.

— Почему нет? Люди говорят, ты никогда не ошибаешься. Говорят, им приходится подкупать тебя в уголках медяками, чтобы хоть мельком увидеть свою удачу.

Ромка не шелохнулась. Она знала ставки. Гадание было танцем с дьяволом в глазах Церкви; оно вело к изгнанию или костру. Она всегда требовала клятвы молчания, прежде чем открыть рот.

— Лучше оставаться слепой к тому, что грядёт, — ответила Пепе, взгляд её скользнул к окну. — Шут хочет, чтобы её госпожа была счастлива. Знание — тяжёлая вещь.

— Я Великая герцогиня, — возразила Валентина, поднимая подбородок. — У меня есть наследие, которое нужно охранять. Разве я не должна знать, куда дует ветер?

— Тогда я скажу вам только хорошие части.

— Ложь, — сказала Валентина. — Ты лгунья, Пепе?

— Молчание — не ложь.

— Сокрытие — это форма обмана. Дай мне правду.

Выражение лица Пепе напряглось. Игривая маска соскользнула, обнажив острые края под ней.

— Правда стоила мне двух дочерей.

Рука Валентины дёрнулась.

— Как?

— Я увидела плохую судьбу для сыновей одного человека. Я предупредила их. Они смеялись, пока мальчики не умерли, а потом назвали меня ведьмой. Они сожгли моих девочек у меня на глазах, — голос Пепе был пустым, словно ветер в сухой пещере. — Меня они не тронули — они поклялись Богу не причинять мне вреда. Поэтому заставили меня жить и смотреть.

Лицо Валентины залилось глубоким, гневным румянцем. Она сверкнула глазами в пол, дыхание вырывалось резкими толчками.

— Скажи мне, кто это был.

— Просто человек, — ответила Пепе.

— Он мёртв?

— Нет.

— Тогда я буду молиться, чтобы он горел, — прошипела девочка, голос её дрожал. — Я буду молиться, чтобы его жизнь была кошмаром, а смерть — спуском в ад.

Пепе издала резкий, театральный смех, чтобы разрядить напряжение.

— Как мило. Я обязательно передам это своим дочерям во сне, пусть присматривают за ним, — она наклонилась ближе, глаза широко раскрыты и насмешливы. — Видите? Дураки счастливы. Невежды храбры. Вы всё ещё хотите знать?

Валентина не улыбнулась. Она протянула руку и коснулась руки Пепе.

— Когда умерла моя няня, мир потемнел. Ты потеряла гораздо больше. Если тебе больно смотреть — я больше никогда не попрошу. Никогда.

Пепе замерла. Воздух в комнате стал густым. Она опустилась на колени, взяв маленькую руку девочки в свои. Валентина так старалась быть мрамором и инеем, но тепло всегда просачивалось сквозь трещины.

— Мне не больно, Ваше Высочество. Я просто боюсь, что вы возненавидите то, что я увижу.

— Не возненавижу. Я держу слово.

— Как можно не возненавидеть плохое предзнаменование?

— Я просто не поверю в него, — сказала Валентина ровным голосом. — Моё сердце будет бороться и победит.

Пепе почувствовала прилив настоящей нежности к упрямству девочки.

— Тогда только один раз. Одну вещь. Но вы должны поклясться: никакого вреда мне и ни слова ни одной душе.

— Клянусь.

— Ничто не бесплатно, — прошептала Пепе. — Мне не нужно ваше золото. Я беру то, что человек ценит больше всего. Что у вас есть для меня?

Валентина не колебалась.

— Я отдам тебе то, что ты ценишь больше всего. Скажи, что это.

Пепе открыла рот, потом закрыла. Тишина растянулась. Работа шута — держать всё лёгким, а то, чего она хотела, было слишком тяжёлым, чтобы назвать.

— Ты скучаешь по своим дочерям, — мягко сказала Валентина. Это не было вопросом.

Пепе моргнула, улыбка застыла.

— Тогда скажи мне второе, чего ты хочешь, — настаивала девочка.

— Я слишком жадная, чтобы выбрать. Я скажу, когда вспомню.

— Правитель не подписывает пустые контракты, — сказала Валентина, слегка отводя руку. — И я не буду обещать то, чего не знаю.

Осторожность девочки была острой, далеко превосходящей её десять лет. Пепе кивнула, впечатлённая.

— Я не попрошу невозможного.

— Тогда у тебя есть моё разрешение, — Валентина положила ладонь ровно.

Пепе посмотрела вниз. Линии были чёткими — карта судьбы, которую она не ожидала увидеть в этой тихой комнате. Юмор ушёл с её лица.

— Вы станете повелительницей Императорского дворца, — прошептала Пепе.

Комната затихла. Валентина не дрогнула.

— Император или императрица? Кто именно?

— Я… я не знаю.

Пепе почувствовала холодную дрожь страха, когда эти фиолетовые глаза впились в неё.

— Вы обещали не верить, — напомнила шут.

— Я и не верю, — сказала Валентина. Она сжала пальцы в тугой, до боли крепкий кулак. — Если я возьму дворец, чтобы спасти Флориду, это будет не из-за линии на моей руке. Это будет потому, что я решила это сделать.

Пепе посмотрела на девочку и увидела призрак воспоминания: Валентина и её мать, стоящие на коленях на холодном камне, униженные принцессой Анной Анжелой. Тело девочки до сих пор дрожало во сне от того дня. Убийственный свет в её глазах сейчас был молчаливой клятвой.

Валентина шагнула вперёд, её маленькие руки обвили шею Пепе.

— Я не могу вернуть тебе дочерей, — прошептала она на ухо шуту. — Но если хочешь, можешь считать меня своей. В своём сердце.

Пепе тяжело сглотнула ком в горле.

— Если вспомнишь то второе желание, — сказала Валентина, целуя Пепе в щёку, — скажи мне. Я всегда держу свои обещания.

Шесть лет спустя Пепе стояла перед странствующим рыцарем в коридорах замка Флориды. Он был «рыцарем-нищим» из Небулозы — пыльным и без гроша.

Пепе посмотрела на его ладонь и перестала смеяться.

— Сэр рыцарь, — сказала она, голос разнёсся по комнате. — Вы станете повелителем Императорского дворца.

Двор взорвался насмешками. Рыцарь смеялся громче всех, но полез в кошель и вложил в её руку свои последние три серебряные и семь медных монет. Всё, что у него было.

Прошло ещё шесть лет. Пепе смотрела на руку мальчика — простого кандидата в оруженосцы, ещё одного нищего из Небулозы.

Глубокий рваный шрам пересекал его ладонь, полностью разрывая линии судьбы. Это было руинами плоти.

Пепе посмотрела на изуродованную кожу и улыбнулась. Это нравилось ей больше всего.

<Конец 2-го тома>