Ледяная тьма сомкнулась вокруг Элайджи, едва он протиснулся сквозь зазубренную пасть подводного лаза. Глаза различали окружение с огромным трудом, а придонное течение то и дело норовило приложить его о скальные выступы. Работая ногами, он цеплялся руками за острые камни и подтягивал тело вперед по извилистой расселине.

Пещерный дайвинг никогда не прощал слабости духа, а для паникеров и вовсе был верной могилой. Мало того что пловцу требовалось непрерывно следить за остатком кислорода — в бесконечных петлях затопленных лабиринтов заблудиться было проще простого. Первой проблемы Элайджа был лишен начисто, а вот вторая вполне могла свести его в могилу: пусть без крошки во рту он теперь мог обходиться неделями, бессмертным богом он пока не стал.

Поэтому друид сохранял предельную концентрацию, метр за метром протискиваясь вперед по тесному каменному рукаву. Вскоре зона прямого контроля Локуса осталась позади, и пришлось целиком положиться на обычные органы чувств. Разлом плавно уходил под уклон, который с каждым метром становился всё круче, пока не оборвался почти вертикальной шахтой. С каждым погруженным футом сердце стучало всё чаще: воображение услужливо рисовало кошмарных тварей, способных притаиться в бездонной темноте.

Элайджа не сомневался, что сдюжит против большинства мыслимых угроз — или хотя бы успеет унести ноги, — но иллюзий не питал: истинных масштабов этого мира он еще не изведал. И близко нет. Что, если из бездны вынырнет морской сородич того колоссального ящера, что разорвал его самолет в клочья в день апокалипсиса? Или древняя морская хищница калибра озерной пантеры, некогда хранившей остров? Не говоря уже о Воксах: сильнейшие из чешуйчатых захватчиков лезли именно из океанских глубин.

И всё же он продолжал спуск, веря в свои силы. Он покорил Башню Келедж и сломал хребты чудовищам, на голову превосходившим его самого. Случись худшее — он сумеет повторить этот подвиг и наяву. Впрочем, перспектива окончить путь в брюхе глубоководного левиафана не вызывала ни малейшего восторга, поэтому он вглядывался в муть перед собой, синхронизируя пассивное «Единство с природой» с обострившимся зрением. Помогало слабо, но лучшего ориентира под рукой не было.

Постепенно отвесный колодец выровнялся, поставив его перед развилкой. Один рукав круто уходил дальше на глубину, второй круто забирал вправо. По прикидкам, он находился уже в полусотне футов ниже океанского дна, поэтому решил сначала проверить боковой отвод. Свернув направо, пловец погреб вперед, но уже через пару десятков ярдов своды начали стремительно сжиматься.

Элайджа упорно полз вперед, пока зазор между телом и монолитным камнем не сократился до считаных дюймов. И ровно в этот миг накатила слепая, удушающая волна клаустрофобии. Сердце заколотилось в ребра набатом; не будь на пальце зачарованного «Кольца водного странника», он наверняка уже забился бы в судорожных, панических попытках вдохнуть.

В первобытном страхе оказаться замурованным заживо в каменных тисках таилась непреодолимая жуть. И пусть за плечами остался солидный опыт земных погружений, человеческая природа брала свое: потребовалось несколько томительных секунд, чтобы волевым усилием подавить приступ паники и начать медленно пятиться назад.

Больше всего на свете Элайдже хотелось сделать пару глубоких, размеренных вдохов, чтобы унять дрожь. Для его нынешнего положения желание было несбыточным, но оттого лишь более отчаянным.

Дюйм за дюймом, упираясь ладонями в шершавый гранит, он подавал тело назад, пока лаз не расширился настолько, чтобы позволить развернуться и выгрести к перекрестку. Оказавшись у развилки, он с минуту колебался, раздумывая о возвращении на воздух, но в итоге упрямо выбрал глубину. Погреб вниз. В какой-то момент течение окончательно замерло, а чернильная мгла стала почти осязаемой — казалось, он перешагнул незримый порог, отделяющий бренный мир от царства мертвых. Любые крохи тепла вымерзли из воды без остатка, и даже закаленное Деревянное тело начало пробирать до костей.

И все же он плыл вперед.

Окружающее начало казаться сюрреалистичным сном. Из-за кромешной тьмы глаза были бесполезны. Из-за парализующего холода онемела кожа. Звуки тонули в вязкой тишине, а обоняние и вкус не улавливали ничего, кроме горькой морской соли. Но он чувствовал мир нутром. Он не мог различить отдельных микроскопических обитателей глубин, прильнувших к сводам туннеля, но отчетливо ощущал пульсацию их совокупной жизненной силы.

И в этом крылось странное умиротворение: знать, что даже в столь беспощадной, ледяной утробе жизнь упрямо пускает корни.

Перед глазами всплыли земные хроники Марианской впадины: слепые причудливые создания процветали под чудовищным давлением в вечной тьме. Если во вселенной и существовал абсолютный памятник несокрушимости жизни, его следовало искать именно на океанском дне.

Эти мысли увели его в подобие глубокого транса. Лишенный привычных раздражителей слуха и зрения, Элайджа потерял счет минутам, плавно паря в невесомости навстречу бездне. Гипнотическое оцепенение настолько поглотило разум, что он едва не пропустил момент, когда дно расселины пошло на подъем.

А затем впереди затеплилось мягкое зеленоватое марево.

Элайджа заработал руками. Изумрудный свет разгорался с каждым взмахом, пока наконец не залил туннель ровным сиянием. И тогда он разглядел его источник.

Крохотные кристаллики размером с ноготь густо усыпали каменные стены затопленного рукава. Замерев в воде, друид протянул руку и осторожно коснулся грани ближайшего минерала. На ощупь тот напоминал теплое, гладкое стекло.

Некоторое время он просто парил на месте, покачиваясь на слабом глубинном течении и завороженно разглядывая чудо природы. Биолюминесценция моря была ему отлично знакома, но эти кристаллы не походили ни на что земное. А едва различимый, вибрирующий фон чистейшего Эфира не оставлял сомнений в их магической сути.

Впрочем, сомнений не было с самого начала: стоило лишь бросить взгляд.

Собравшись с мыслями, он погреб дальше по коридору. Кристаллы на глазах прибавляли в размерах, вскоре достигнув величины кулака, а исходящий от них свет стал настолько яростным, будто над головой вспыхнуло маленькое зеленое солнце. Элайджа плыл вперед, пока туннель наконец не вывел его наружу.

Вместо тупика коридор распахнулся в гигантский купольный зал добрых ста ярдов в поперечнике, лишь наполовину затопленный водой. Взмыв к поверхности, он пробил гладь и рефлекторно набрал полную грудь воздуха. В обычных условиях вдохнуть в незнакомом подземном кармане было бы верхом безрассудства — никто не поручился бы за отсутствие ядовитых газов, — но чутье не подвело: воздух в каверне оказался ничем не хуже островного. Чуть затхлый, влажный, но вполне пригодный для дыхания.

Впрочем, мысли друида тут же переключились на окружающее великолепие. Пещера представляла собой почти идеальную полусферу, чей свод вздымался футов на сорок над водой. Весь потолок сплошным ковром усеивали гигантские изумрудные кристаллы, щедро рассыпающие по колышущейся водной глади россыпи малахитовых бликов. Назвать это зрелище просто прекрасным значило бы оскорбить то благоговение, что перехватило дыхание в груди.

Раскинув руки, Элайджа лег на спину, позволяя себе покачиваться на воде и задрав голову к светящемуся куполу. Вода по-прежнему обжигала холодом, но он едва ли это замечал: рассудок опьяняло осознание того, что он видит чудо, до которого еще не касался взор ни единого смертного.

И в этот миг на него снизошел абсолютный покой.

Не просто мимолетная радость — та вспыхивает и гаснет. Это было глубокое, монументальное умиротворение, проникающее под самую кожу. Застарелый груз тревог и кошмаров, копившийся со времен выживания в Башне, растаял без следа, позволив полной грудью вдохнуть первозданную красоту нового мира.

Более того — он наконец увидел свою новую жизнь во всей ее неприкрытой сути.

Да, ему пришлось стать палачом, и крови на руках было с избытком. Но как он чувствовал с первых дней на острове — таков был закон пищевой цепочки. Мысль отдавала банальностью, но оттого не теряла истинности: чья-то гибель всегда оплачивает чужую жизнь.

Так было на старой Земле, а после прихода Системы закон джунглей стал абсолютным.

Поразительно, но содеянное совершенно не давило на совесть — во всяком случае, не так, чтобы ломать хребет рассудку. Всего неделю назад он хладнокровно вырезал почти полсотни разумных существ. Настоящая бойня по любым меркам. И тем не менее чувства вины он не испытывал ни на грош.

Элайджа не был наивным глупцом и понимал, что далеко не все они были законченными мерзавцами: большинство рядовых наверняка просто выполняли приказы командира, высаживаясь на этот берег. Вот только это ничего не меняло. Они связали свою судьбу с ублюдками, способными похитить и распотрошить разумное дитя ради личной культивации. Это пятно легло на всех без разбора, и когда десант явился с теми же намерениями к его Роще, он поступил единственно верным способом.

Окажись он в тех же обстоятельствах снова — поступил бы в точности так же. Признаться себе в том, что убийство врагов не вызывает отторжения, оказалось на удивление легко: по крайней мере, не приходилось врать самому себе.

И следом пришло осознание другой истины, вокруг которой он ходил кругами долгие месяцы. Выброшенный полумертвым на скалы острова, он получил от судьбы второй шанс. И всё это время упорно карабкался вверх, выгрызая каждый рубеж. Он выжил и, к собственному удивлению, искренне полюбил эту борьбу! Не боль, разумеется, — боль ненавидят все. Но вкус триумфа. Радость первооткрывателя. Магию. Неразрывное слияние с дикой природой, подаренное архетипом Друида. Всё сложилось в один нерушимый пазл: ему чертовски нравилась эта новая жизнь.

И он жаждал большего.

Он жаждал новых опасных троп. Жаждал того пьянящего мига победы, когда преодолеваешь невозможное, ломая хребты легендарным тварям. Жаждал расти в уровнях, открывать невиданные заклинания, узнать, какие чудеса таят высшие ступени культивации. А главное — увидеть весь этот необъятный, прекрасный и яростный мир во всем его величии.

Путь обещал быть тернистым и полным страданий. Но покуда он дышит — он готов пройти его до конца.

— Оно того стоит, — произнес он вслух.

Голос гулким эхом раскатился под сводами. Звуковая волна ударила в минералы, и по потолку каскадом пробежала цепочка изумрудных молний, перескакивающих от друзы к друзе. Зрелище выглядело грозно, но природное чутье подсказывало: разряды абсолютно безвредны. Элайджа не сдержал широкой улыбки, любуясь пляской зеленого огня.

И радуясь собственному прозрению. Точнее — честному признанию.

Он еще долго покачивался на волнах, с безмятежной улыбкой наблюдая за мерцанием кристаллического зала. Время от времени он негромко покрикивал, любуясь, как изумрудные сполохи откликаются на звук его голоса.

Идиллия оборвалась внезапно: нервы обожгло тревожным системным импульсом — тем самым, которого он опасался с той минуты, как отпустил гоблиншу живой.

Границы Домена нарушили.

Тяжело вздохнув, Элайджа перевернулся на живот и активировал пространственный перенос заклинания «Круг предков». Вспышка — и мокрый до нитки друид уже стоял посреди родной Рощи под шелест листвы Древа предков.

Чужаки не спешили углубляться в лес: двое стояли на гальке у кромки прибоя возле причаленной шлюпки. А секундой позже один из них вогнал в прибрежный песок длинный шест.

Потребовалось пару секунд, чтобы мысленное зрение Домена идентифицировало белый флаг. Означало ли это перемирие на их языке, как на старой Земле, или за жестом крылась иная суть? Элайджа предпочел надеяться на переговоры, но готовиться к худшему.

Впрочем, встречать парламентеров — или принимать бой — в одних мокрых шортах он не собирался. Как раз на такой случай в хижине висел парадный наряд, скроенный из трофейных тканей: нечто вроде римской тоги, ставшей вершиной его портновского мастерства. Желая произвести должное впечатление, он взлетел по лестнице в дом, накинул белое одеяние, перехватил верный дубовый посох и неспешным, твердым шагом направился к берегу.

Оставалось надеяться, что на этот раз обойдется без кровопролития.